Шестикрылый Серафим

Александра Маринина



Пролог

16 июля 1977 г., Москва

Мягкие ковровые дорожки заглушали шаги. Секретарша предупредительно открыла дверь в кабинет.

— Пожалуйста. Вас ждут.

Традиционные часы-штурвал на столе раздражали. Создавалось впечатление, что разговариваешь с рулевым. Впрочем, в определенном смысле так оно и есть.

Хозяин кабинета вышел из-за стола, протянул вошедшему руку.

— Здравствуй, дорогой. Извини, что потревожил в неурочное время. Как семья? Все ли здоровы? Как служба?

Вопросы задавались подряд и не требовали ответа. Обычная форма приветствия.

— Спасибо, все нормально.

— Ну, тогда к делу. Тут один из моих мальчиков-референтов наткнулся на любопытную статью в ведомственном сборнике. Эти сборники, конечно, мало кто читает, но все равно неприятно. Дело, видишь ли, в том, что в этой статье описаны некоторые механизмы, которыми мы пользуемся уже не первый год. Естественно, никаких фамилий там не упоминается, судя по всему, автор ни о чем не догадывается. Однако некоторые нежелательные аналогии просматривается. Есть мнение, что тема, затронутая в статье, не должна стать предметом обсуждения. Какого бы то ни было обсуждения. Какого бы то ни было обсуждения вообще. Я ясно выразился?

— Да, вполне. А что с автором?

— Я дал команду: тираж уже аккуратно изъят. А автор, дорогой мой, это ваша забота. Посмотрите на него со всех сторон. Судя по статье, он далеко не глуп. Как знать, может быть, он нам пригодится. В общем, проработайте несколько вариантов. Вот сборник, вот данные об авторе. Еще раз подчеркиваю — мы не должны допустить, чтобы эти методы получили огласку и, не дай Бог, попали на Запад. Мне страшно даже подумать о тех последствиях, которые могут наступить для вас, если мы услышим об авторе и об этих методах по «Голосу Америки», «Свободе» или «Немецкой волне». Этого нельзя допустить категорически. Я верю в вас. Мы работаем вместе не первый год. Я заверил товарищей, что вы не подведете.

Хозяин кабинета встал и протянул руку. Здесь возражения не принимались.

— Рад был видеть вас в добром здравии.

— Спасибо. Разрешите идти?

— Ну, зачем же так официально? Супруге привет. Массивные двойные двери закрылись, за спиной остались улыбка секретарши, мягкие ковровые дорожки, вежливый кивок милиционера у дверей подъезда…

* * *

11 ноября 1978 г.

Начальнику Черемушкинского РУВД

г. Москвы

полковнику милиции Акимову Е. Н.

* * *

РАПОРТ

* * *

Докладываю Вам, что 10 ноября 1978 г. я был дежурным инспектором УР в 27-м отделении милиции г. Москвы. Около 20.00 я попросил дежурного по 27-му отделению милиции капитана милиции Голубева В. К. отпустить меня на ужин и попросил находившегося в это время в отделении милиции старшего инспектора УР старшего лейтенанта милиции Мишина В. Н. подменить меня до 22.00. В 22.00 я приехалс ужина, дверь кабинета В. Н. Мишина была заперта, свет в кабинете не горел. Я решил, что он ушел домой, не дождавшись меня.

11 ноября в 9.00 капитан милиции Волков М. Д., занимающий один кабинет с В. Н. Мишиным, открыл дверь своим ключом и обнаружил труп Мишина, лежавший около стола на полу. Каких-либо следов борьбы, а также присутствия посторонних лиц в кабинете не обнаружено. Мною была вызвана оперативная группа РУВД и доложено руководству отделения милиции. При осмотре трупа Мишина В. Н. и кабинета не были обнаружены ключи от двери служебного кабинета и от сейфа, при нем также не оказалось личного жетона и печати. На момент осмотра кабинета сейф опечатан не был, однако, как сказал Волков М. Д., имевший второй ключ от сейфа Мишина, порядок в нем не нарушен, ничего не пропало.

* * *

Инспектор УР 27-го отделения милиции

г. Москвы

лейтенант милиции Никитин Ю. К.

* * *

25 ноября 1978 г. Гор. Москва, ул. Петровка, 38. Кабинет начальника инспекции по личному составу.

— Вы, Волков, покрываете своего соседа по кабинету, и это понятно. Но это ложное чувство товарищества. Нам известно, что Мишин был пьян, это заключение судмедэкспертизы. Нас интересует, с кем он пил на рабочем месте и куда делись ключи от его кабинета и сейфа, где его личный номер и печать?

— Я не могу спорить с заключением медэкспертов. Но я никогда за четыре года совместной работы не видел Мишина в нетрезвом состоянии на рабочем месте. Он вообще к выпивке относился равнодушно. У вас есть заключение о причине его смерти?

— Заключения у меня нет, но вы мне зубы не заговаривайте. Где бутылка?

— Какая бутылка?

— Слушайте, Волков, вы, конечно, сыщик со стажем, но и мы работаем. Когда вы вошли в кабинет, на столе стояла бутылка «Столичной». Между прочим, с винтом. Там примерно еще треть была недопита. Кого вы покрываете? Кто взял эту бутылку? Я понимаю, что вы спасаете репутацию покойного, но зачем же своих обманывать?

— Да, товарищ, майор, бутылка там действительно была. И оставалось в ней, как вы правильно заметили, где-то граммов 150. Но это была моя бутылка. Она была открыта к тому моменту уже недели две. Я ее держал для своего человека, у которого по утрам сердце останавливается, а «полечиться», кроме как у родного сыщика, негде. Он ко мне зайдет, с утра что-нибудь интересное расскажет, я ему граммов 50 и налью. Это вы с офицерами дело имеете, и вам все бесплатно рассказывают. А нам за каждое слово платить надо.

— Не зарывайтесь, Волков.

— А что зарываться-то? Даже если и выпил Мишин 100 — 150 граммов, ему же это как слону дробина. Он ведь мужик огромный, под два метра, весит больше центнера. Ну что ему эти сто граммов? А вот с давлением у него было неважно.

— И все-таки, Волков, куда вы дели бутылку?

— Никуда. Она так и стоит у меня в сейфе. Я не пью совсем, как вам, наверное, известно. С удовольствием бы, конечно, да язва не дает. А человек мой приболел, так что бутылка его дожидается.

— Бутылку придется изъять. Может быть, там чьи-то «пальцы» есть, ведь не один же он пил.

— Это правильно, товарищ майор, осмотреть бутылку надо. Я принес протокол ее осмотра с участием эксперта и в присутствии понятых. Между прочим, от 12 ноября. Вот, пожалуйста. Нет на ней ничьих пальцев, кроме Мишина.

— А где же ваши отпечатки? Бутылка-то, вы говорили, ваша?

— Бутылка действительно моя. Но у нас такая привычка была: после того, как графин разбился, бутылку в сейфе всегда держали на всякий случай протертой, без пальцев. Понятно, для чего? А вот ключи пока не нашлись. Была, правда, у Мишина дурацкая привычка оставлять их в замке с наружной стороны двери. появилась она недавно, с тех пор, как нам новый замок в дверь поставили. Несколько раз Мишин захлопывал дверь, а ключи с собой забывал взять. Замок приходилось отжимать. В тот день я вообще у него ключей не видел. Я пришел 10 ноября на работу раньше Мишина, к его приходу дверь была уже открыта. Целый день у нас был народ, обедать мы ходили вместе. Точно не помню, но, кажется, дверь отпирал я.

— Вы считаете, что исчезновение ключей никак не связано со смертью Мишина? Вы хотите сказать, что он мог их где-то оставить, потерять?

— Я хочу сказать, что это вполне возможно. Если вас интересует мое мнение, то, по-моему, вы ищете криминал там, где его нет.

* * *

19 сентября 1986 г., пос. Дагомыс

Пос. Дагомыс, Сочинский р-н,

Краснодарский край.

* * *

Протокол осмотра трупа

* * *

Осмотр начат в 10 часов 10 минут, окончен в 11 часов 10 минут.

Я, оперуполномоченный УР отдела милиции пос. Дагомыс старший лейтенант милиции Коимшиди Ф. А., в присутствии приглашенных в качестве понятых: Тихоненко Петра Ивановича, проживающего по адресу: пос. Дагомыс, ул. Приморская, дом 10, Коваль Оксаны Сергеевны, проживающей по адресу: пос. Дагомыс, ул. Приморская, дом 8, с участием: спасателя лодочной станции «Дагомыс» Конюхова Н. Ф., фельдшера «скорой помощи» Лавровской И. Г. произвел осмотр трупа гр-на Ахундова Сахиба Али-оглы, 1936 г. рождения, уроженца г. Баку, проживающего: г. Баку, ул. Фиолстова, д. 26/15, кв. 7, начальника отдела снабжения Бакинского нефтеперерыбатывающего завода.

К моменту осмотра труп гр. Ахундова С. А. извлечен из воды и лежит на спине на берегу. Труп мужчины на вид 50 лет, рост 165 см, телосложение нормальное, волосы черные с проседью, вьющиеся, высокие лобные залысины, нос большой, с горбинкой, глаза карие, рот малый, в верхней челюсти на втором и третъем зубе слева надеты коронки желтого металла, в нижней челюсти справа отсутствуют 6, 7 и 8-й зубы, слева на 4-м зубе коронка желтого металла. На подбородке слева родинка размером с булавочную головку.

Кожные покровы чистые, на правой руке цепочка желтого металла с заклепкой-пластинкой, на ней гравировка: «Ахундов С. А. (ГУ)».

На левой руке браслет желтого металла и часы желтого металла марки «Rollex» в исправном состоянии. Циферблат бледно-зеленого цвета. На обратной Стороне крышки часов номер 88047942.

На трупе надеты плавки темно-синего цвета с белым фирменным клеймом «La Costa». Следов борьбы или телесных повреждений на трупе внешним осмотром не обнаружено. Смерть констатирована нарядом «скорой помощи» в 10 ч. 20 мин. 19 сентября 1986 г.

К протоколу осмотра прилагаются: Находившиеся на пляже личные вещи гр. Ахундова С. А. рубашка с короткими рукавами белого цвета с надписью «La Costa», брюки от спортивного костюма «Adidas» темно-синего цвета с тремя белыми полосами, носки белые фирмы «Adidas», кроссовки комбинированные «Adidas Torion», сумка-визитка черного цвета, в которой находятся паспорт на имя Ахундова С. А., выданный РОМ Центрального р-на г. Баку 8 июня 1976 г. Серия II-A3 № 568945. Деньги в сумме 830 руб. 56 коп, различными купюрами, визитная карточка отдыхающего и ключ от номера с брелоком № 1208 комплекса «Дагомыс».

Осмотр проводился при естественном освещении, дополнений и замечаний со стороны участников осмотра и понятых не поступало. Протокол прочитан вслух. Записано верно.

* * *

Подписи понятых: Тихоненко, Коваль, Конюхов.

Участвующие: Лавровская.



Глава 1

«Я, Маринина Александра Борисовна, 1957 г. рождения, родилась в г. Москве. Мать — Маринина Галиновна Федоровна, доцент Политехнического института, умерла в 1979 г. в г. Москве. Отец — Маринин Борис Львович, адвокат, умер в 1969 г. в Ленинграде. После окончания средней школы в 1974 году поступила на юридический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, который закончила в 1979 году. В 1978 году перевелась на вечернее отделение факультета и поступила на работу в органы внутренних дел. Работала с 1978 по 1981 год в инспекции по делам несовершеннолетних в 27-м отделении милиции г. Москвы, с 1981 по 1991 год обозреватель журнала «Криминальный вестник»

В 1975 году вступила в брак с гр. Ясновым С. А., в 1977 году брак расторгнут, детей от брака нет.

Проживаю по адресу: Москва, 103287, 5-й Хуторской проезд, д. 6, кв. 23».

* * *

Главный редактор отложил листок с моей автобиографией.

— Александра Борисовна, у меня к вам несколько нескромных вопросов, если позволите. Я кивнула.

— На последнем курсе вы перешли на вечернее отделение.

— Это история, с одной стороны, обычная, с другой — романтическая. Если у вас есть время и желание выслушать, я могу рассказать.

— Буду признателен.

— Обычность состоит в том, что нам с мамой не хватало денег. Последние два года жизни она почти все время провела в больнице. А поскольку работала почасовиком, то жить приходилось на мою стипендию и на то, что она получала по больничным листам.

— Это понятно. Меня интересует несколько иное. Я сам живу в Черемушкинском районе рядом с 27-м отделением милиции, на Профсоюзной улице. Вы в то время жили там же, где и сейчас, в Хуторском проезде?

— Да, конечно.

— Неужели рядом с вашим домом нельзя было найти работу? Что же заставило вас ездить на службу через весь город?

И здесь пришлось рассказать про Славу.

Мы познакомились со Славой летом 1977 года. В это время я проходила практику в Черемушкинском нарсуде. Судье, к которому меня прикрепили, я явно надоела своими вопросами, и он все время отправлял меня куда-нибудь с поручениями. В один прекрасный летний день по его просьбе я вместе с судебным исполнителем Натальей — молоденькой девушкой чуть старше меня — поехала в 27-е отделение милиции описывать автомашину, подлежащую конфискации.

Машина стояла в гараже, ключи от которого были у кого-то из сотрудников отделения. Время было обеденное, мы с Натальей сели на лавочку около гаража, спешить нам было некуда. Примерно через час нам надоело ждать, и я все-таки пошла к дежурному по отделению выяснить, у кого могут быть ключи. Дежурный оторвался от газеты и недовольно пробурчал:

— Я же вам сказал, он скоро подойдет.

— А может быть, он уже пришел? Позвоните, пожалуйста, узнайте, — не унималась я.

— Не пришел он… Я бы увидел. И вы тоже.

— Что — тоже?

— Увидели бы. Его всегда видно, — дежурный почему-то засмеялся. — Он большой такой…

И я его действительно увидела…

Судебный исполнитель Наталья давно ушла, а мы все сидели на заднем сиденье подлежащей конфискации автомашины «Volvo». Я чувствовала, что начинается «большой роман». В тот день Слава работал до 24 часов. Как-то само собой получилось, что я досидела до конца его смены, потом он поехал меня провожать.

Утром я поняла, что безоглядно влюбилась. А Слава сразу сказал, что женат, растит ребенка и слово «развод» на сегодняшний день в его лексикон не входит. Но меня это не испугало. После неудачного замужества я вовсе не стремилась к семейной жизни. Я была влюблена, и все трудности меркли перед моим чувством. Позже я поняла, что отсутствие матримониальных планов с моей стороны, наверное, и было тем, что позволило мне удержать Славу около себя. Тогда же я мало разбиралась в мужской психологии и тешила себя иллюзией, что он меня любит. Впрочем, грех жаловаться, Слава относился ко мне хорошо, был нежен и даже заботлив, насколько это позволяла служба.

Он стал своим человеком в нашем доме. Мама отнеслась к нему, как ни странно, благосклонно. Видимо, несмотря на некоторую старомодность взглядов, она сочла, что я уже выросла и извлекла достаточное количество уроков как из ее, так и из своего неудачного опыта. Мама тяжело болела и, наверное, хотела, чтобы рядом со мной был человек, на которого можно опереться. Ощущение надежности и защищенности возникало само собой, когда Слава находился рядом — двухметровый гигант с широкими плечами и крепкими бицепсами. Может быть, мою настороженную к людям маму подкупила его откровенность: о своем семейном положении Слава сообщил ей сам в первый же день, когда я их познакомила. Как бы там ни было, но двери нашего дома всегда были открыты для него, а спустя несколько месяцев у Славы уже был ключ от нашей квартиры.

Общение со Славой на многое открыло мне глаза. Мне казалось, что оперативная работа очень опасна, что он ежедневно рискует жизнью, имея дело с преступниками. Если он обещал прийти в 10 вечера, а приходил в час ночи, я сходила с ума от беспокойства, рисуя в воображении страшные картины задержаний, нападений и перестрелок. Слава же всегда был невозмутимо спокоен.

— Ну что ты беспокоишься, дурочка? Я прошелся по территории, посмотрел, все ли в порядке.

— Ночь ведь на дворе. Неужели ты не боишься?

Слава пожимал плечами:

— Кого мне бояться? Добрые люди вреда не причинят, а злые — они знают, что я, во-первых, сыщик, а во-вторых, просто здоровый мужик. Враги не всегда среди чужих, Шурик. К сожалению, они чаще бывают среди своих. Вот их я действительно боюсь.

Так я сделала свое первое открытие: Слава не любил «своих» и опасался.

Второе удивившее меня открытие состояло в том, что у Славы полностью отсутствовал интерес ко всяким нашумевшим в городе криминальным историям. Однажды мама, знавшая об этой его особенности, все-таки решила спросить о том, что волновало в то время всю Москву.

— Скажи, Слава, а что с тем маньяком, который убил двадцать женщин в красном? Его еще не поймали?

Слава поморщился.

— Это слишком преувеличено. На самом деле — две, и одна из них действительно была в красном. А маньяк ли он — трудно сказать. Поймаем — узнаем.

Периодически город потрясали разные слухи: то обокрали известную актрису, то убили олимпийского чемпиона. На все мои вопросы Слава отшучивался, никаких комментариев не давал. Первое время я обижалась.

— Ты что, скрываешь от меня профессиональные секреты? Не доверяешь мне?

— Да Бог с тобой, Шурик, ну какие тут секреты? Людям нравится обсуждать кровавые убийства и миллионные ограбления. Ты пойми, меня интересует только то, чем я занимаюсь. Все остальное меня не касается. Это для вас убийство народного артиста — сенсация, у меня же на территории убивают не таких знаменитых людей, но каждый случай одинаково важен, потому что это случилось у меня. Мне некогда интересоваться тем, что случается у других, если это не имеет отношения к моей непосредственной работе.

Поводом для третьего открытия послужила моя ревность. Как-то накануне 8 Марта я увидела Славу на улице в обществе молодой женщины. Спутница Славы была одета элегантно, в дорогие наряды. И я вдруг увидела себя рядом с ней: советские джинсы, старый свитер, жалкие немодные сапожки… Несколько дней я дулась на Славу, потом не выдержала:

— А что это за дама была с тобой на Калининском проспекте? — Я старалась, чтобы мой голос звучал холодно и равнодушно.

Слава долго молчал. Потом ответил:

— Это моя ошибка. Я должен был предупредить тебя сразу. Никогда не подходи ко мне на улице или в любом общественном месте. Никогда не узнавай меня. Ты поняла?

— Нет, — мне очень хотелось быть гордой. — Ты стыдишься меня? Боишься, что на работе узнают? Может быть, мы прекратим наши отношения, если для тебя это так обременительно?

Слава обнял меня, погладил по плечу.

— Девочка моя, я работаю 24 часа в сутки, за исключением того времени, когда я у тебя или дома. Если ты подойдешь ко мне на улице, это могут увидеть люди, которым вовсе не нужно знать, что мы с тобой знакомы. Каждый близкий мне человек — это брешь в моей защите. Я не боюсь за себя. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь пытался делать больно мне, сделав больно тебе.

Много позже, оглядываясь назад, я поняла, что Слава так и остался мне чужим. Он ничего не рассказывал мне не только о работе, что было бы вполне понятно, но и о своих друзьях. Не знаю даже, были ли они у него. Да и с моими приятелями знакомиться не хотел. Теперь я понимаю, что все это ему было не нужно. Просто был дом, где ему всегда были рады, не задавали никаких вопросов и ничего не требовали, где ему было тепло и спокойно. Видимо, сыщику необходим такой дом. Но один ли? Я не раз задавалась этим вопросом, после того, как однажды обратила внимание на его ключи. Это была тяжелая связка, кроме ключей, на ней были печать и жетон.

— Зачем ты таскаешь с собой такую тяжесть? — удивлялась я. — Неужели все эти ключи нужны тебе каждый день?

— Ну, смотри, — иногда Слава был удивительно терпелив со мной, как с неразумным ребенком. — Это ключ от кабинета, этот — от сейфа, эти два — от моей квартиры, вот этот — от почтового ящика, а этот — узнаешь? — твой.

— А вот эти?

— А, да так, тоже от разных нужных дверей, — он махнул рукой.

Вопрос об этих «нужных» дверях долго еще не давал мне покоя.

Слава обладал удивительным качеством — он умел не отвечать на вопросы. Так же, как и его сосед по кабинету, Михаил Дмитриевич. То есть на самом деле на заданный вопрос обязательно следовал ответ по существу. Но уже через две-три секунды я понимала, что мне так и не ответили.

Михаил Дмитриевич Волков был первым коллегой Славы, с которым я познакомилась. Произошло это так. Примерно через две недели после нашего знакомства Слава вдруг исчез. Я ждала его звонка, сначала недоумевая, сердясь. Потом не на шутку испугалась и решила позвонить ему на работу. Мне ответил вежливый мужской голос:

— Вячеслав Николаевич вышел. Ему что-нибудь передать?

— Вы не знаете, когда он вернется?

— Как только позволит оперативная обстановка. Сам жду его с минуты на минуту. Если хотите — оставьте телефон, по которому он сможет вас найти.

— Передайте, пожалуйста, что звонила Маринина из МГУ. Он знает мой телефон.

— Непременно передам, Александра Борисовна. Всего вам доброго.

Я сидела у телефона и слушала короткие гудки в трубке, забыв, что с ней надо делать. Может быть, я подвела Славу? Вдруг на работе узнали про нас? Может быть, у него из-за этого неприятности?…

Несколько минут я пережевывала эту мысль, разглядывая телефонную трубку. Как только я положила ее на рычаг, телефон зазвонил.

— Шурик, детка, у тебя все в порядке? Ты что, меня ищешь? Случилось что-нибудь?

Я обомлела. Тогда мне это показалось верхом наглости. Заикаясь, я начала лепетать что-то о том, как я беспокоюсь за него, жду…

Слава моментально прервал:

— Не обо мне речь. У тебя ничего не случилось? Я сейчас работаю. Освобожусь — позвоню, — и повесил трубку.

Через несколько дней мы встретились, и я поинтересовалась:

— А с кем я разговаривала, когда звонила тебе? И откуда он меня знает? — Слава улыбнулся.

— Разговаривала ты с великим человеком. Это человек-легенда. Михаил Дмитриевич Волков. Самый хитрый и самый больной сыщик Москвы и Московской области. То, что он самый хитрый — это правда. А то, что самый больной — легенда. Из болезней него только язва, из-за нее он не пьет. Зато курит как паровоз.

— Так при язве же курить тоже вредно…

— Михаил Дмитриевич говорит, что он не может лишать себя последнего удовольствия, а язва умрет вместе с ним.

— А почему ты назвал его великим человеком?

— Этот человек работает в розыске тридцать пять лет. Дольше, чем я на свете живу. Через его руки прошло много людей. И представь себе, за тридцать пять лет он не нажил врагов. Я сначала не понимал, как у него так получается. Потом он мне объяснил, что у него есть правило: вести себя так, чтобы каждый человек, вышедший из его кабинета, захотел в этот кабинет вернуться. Преступления он раскрывает в основном по телефону. И хотя живет он очень скромно, у него пол-Москвы в «должниках». Ему я доверяю.

— Поэтому и про меня натрепался?

— Не натрепался, а предупредил, что если будешь звонить, то меня нужно найти. Он знает, как это сделать. Мы работаем в паре. Ты входишь в круг лиц, для которых меня ищут в первую очередь.

— И велик ли этот круг? — извинительно спросила я. — Много ли в нем дам?

— Дурочка ты все-таки, — засмеялся Слава.

Когда бы я ни звонила Славе на работу, Михаил Дмитриевич всегда был ко мне любезен, спрашивал про учебу, про здоровье мамы, и у меня создалось впечатление, что он радуется мне, как родной. Однако ни разу я не могла узнать у него ничего конкретного о том, где находится Слава и когда вернется, если его не было на месте.

* * *

15 марта 1978 г., г. Москва

— Послушай, старина, мне нравится, как ты работаешь. И поэтому именно с тобой я бы хотел поговорить на сугубо интимную тему. И Не делай удивленное лицо. Разговор пойдет о любви. Ты ведь любишь свою работу, особенно ту часть, которая касается наркоты. Я это чувствую. Чувствую твое серьезное отношение к делу. Ты на этой линии уже три года, и надо отдать тебе должное — ты активно набираешь информацию. Не сегодня-завтра тебя заметят люди, которые играют с наркотиками по-крупному. Тебя попытаются купить. Под тебя попытаются «подвести» человека, тебе могут подсунуть девку. Ты должен быть к этому готов. Ты должен определиться сейчас. У тебя есть три пути. Первый — ни шатко ни валко вести свою работу, не вдаваясь в особые подробности и не обостряя ситуацию. Ты будешь жить долго и скучно. Есть второй путь. Ты еще чуть заматереешь, пару раз откажешься взять, а потом сломаешься на сумме тысяч, эдак в тридцать-сорок и пойдешь в «клетку». Тебя быстро и недорого продадут те, которые тебя купили, которые еще вчера благодарили тебя и клялись в вечной дружбе и любви. Когда ты освободишься, отбыв срок, тебе будет лет сорок. И если ты еще не окончательно подорвешь здоровье, что вполне возможно, поскольку парень ты крепкий, у тебя будет один путь — к тем, кто тебя купил, а потом продал. И, наконец, третий вариант, который предлагаю тебе я. С сегодняшнего дня, с этой минуты ты начинаешь строить мощные оборонительные сооружения вокруг себя и очень, я подчеркиваю, очень близких тебе людей. Только хорошо защищенным ты сможешь работать. И тебя нельзя будет «достать» из-за угла. А работать я тебе предлагаю по разработке двух направлений. Первое — путь ампулированного морфия от Чимкентского завода до близкого и знакомого тебе Черемушкинского рынка. И второе — путь шприц-тюбиков с промедолом и омнопоном со складов гражданской обороны до того же рынка. Меня, да и тебя, наверное, интересуют не только продавцы и покупатели, но и те, кто за этим стоит: перевозчики, хранители, производители, а главное — те, кто финансирует эту деятельность и кому она приносит наибольшую выгоду. Тебе это интересно?

— Да, конечно. Я думал об этом, писал об этом справку руководству…

— Тебе сказали «спасибо». Ну, может быть, и не сказали. Твоей информацией воспользовались?

— Нет, у них что-то не получилось…

— Значит, продали с потрахами. Или ты сам недостаточно грамотно сработал. Скорее всего твоя информация ушла к тому, кто за нее больше заплатил.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю тебе настоящую оперативную разработку. А она может быть реализована успешно и достичь своей цели только в том случае, когда проводится в обстановке строжайшей секретности. Никто из твоих товарищей по работе, родственников, друзей и подружек не должен не только знать, но даже подозревать о твоем интересе. Ты должен не только установить всех основных лиц, стабильно и профессионально занимающихся наркобизнесом, но и их связи, а при необходимости и связи их связей. Знать их привычки и интересы. Окружить их оперативным вниманием. Знать не только каждый их шаг, не только слышать каждое их слово, но научиться их чувствовать и предугадывать. Смею тебя уверить, на эту работу у тебя уйдет не один год. Проводя ее, ты раскроешь параллельно массу преступлений, приобретешь определенный авторитет у профессионалов как с той, так и с другой стороны. Но, если хоть кто-нибудь, кроме нас двоих, узнает о той оперативной разработке, которую ты начал, считай, что время потрачено тобой впустую. С каждым днем эта работа будет тебе все дороже и дороже, эту ношу будет тяжело нести и жалко бросить. Ты будешь любить и одновременно ненавидеть ее. Ты будешь относиться к ней, как к женщине… Вот почему я назвал тему нашего разговора интимной.

— Я согласен.

— Я в этом почти не сомневался. Потому и начал этот разговор. Единственное требование, но очень жестокое, ни с кем не советоваться по поводу выбранного тобой пути. Ты сам понимаешь, что от этого заисит прежде всего твоя безопасность.

— Я должен расценивать это как угрозу или как предупреждение?

— Как напоминание об общем принципе нашей совместной деятельности. Повод для встречи мы найдем. Место встречи менять не будем, если оно тебя устраивает. Я это место облюбовал давно. У него масса преимуществ. Сюда легко прийти, а главное — отсюда легко уйти. Поэтому, когда будем договариваться о встрече, называть будем только время. Естественно, я имею в виду только те встречи, которые будут связаны непосредственно с темой нашего сегодняшнего разговора. Скрывать очевидность нашего знакомства и взаимность, симпатии, я надеюсь, было бы по меньшей мере странным…

* * *

…Осенью 1979 года мама легла в больницу с очередным обострением. Я ездила к ней почти каждый день, периодически навещал ее и Слава, но, как правило, один, без меня.

В самом конце октября и я свалилась с ангиной. Днем пришел Слава и принес небольшой коричневый фибровый чемодан, довольно обшарпанный. В первую секунду сердце у меня замерло: «Неужели с вещами? Неужели?!» На мой немой вопрос Слава сказал:

— Переезжаем в другое здание. Барахло собрал кое-какое, бумажки всякие. Пусть пока полежат у тебя, ладно?

Он поднял чемодан и легко забросил его на антресоли, в самую глубину. Только поднявшись на цыпочки, мне удалось разглядеть поблескивающий в темноте замок. Через неделю я об этом чемодане забыла. Много лет потом я корила себя за то, что не позволила женскому любопытству возобладать над Славиным категорическим запретом лезть в его дела. Но было поздно. Ни чемодана, ни Славы уже не было…

* * *

25 октября 1979 г.

— Послушай, старина, есть одно дело неотложного характера. Одни не в меру ретивые ребята поторопились и, толком не подготовившись, попытались зацепить бригаду с известного тебе завода в Чимкенте. Шуму понаделали много, толку, естественно, почти никакого. Кроме вреда. Во-первых, растревожили «гнездо», а во-вторых, заставили их предпринять дополнительные меры по обеспечению собственной безопасности. У тебя на это «гнездо», насколько я помню, должно быть солидное досье. Верно?

— Да, листов 700 — 800 наберется.

— Как мы с тобой раньше договаривались, я не хочу пока знать, где они находятся. У меня к тебе только одна просьба, которую ты можешь считать требованием. Немедленно поменяй место хранения этих документов. На старом месте поставь химловушку. И будь поосторожней. Мафия там серьезная. Они сейчас напуганы, если их контрразведка «вычислит» твоих людей, то не только за их, но и за твою безопасность поручиться будет крайне сложно. Я прилагаю все усилия для того, чтобы контролировать ситуацию в Чимкенте. В случае чего сразу поставлю тебя в известность. Берегись «своих».

— Я все понял. Спасибо, что предупредили.

* * *

10 ноября 1979 г. 27 час. 46 мин. (по телефону)

— Вячеслав Николаевич? С праздником тебя, дорогой. Поговорить мне с тобой надо. Ты домой не сильно торопишься?

— Спасибо, взаимно. Что, срочное что-нибудь?

— Подожди меня, будь добр. При встрече объясню. Как там Дмитрич?

— Да осень же сейчас, язва его замучила. Вот он ее домой и повел.

— Ну, до встречи. Часикам к семи постараюсь быть.

— Жду.

* * *

10 нобяря 1979 г. 19 час. 05 мин. (по телефону)

— Двадцать седьмое? Это розыск?

— А что?

— Это дежурный из девяносто шестого.

— Ну, я — сыщик дежурный. Никитин, Юра меня зовут.

— Слушай, Никитин, кто у тебя дежурит по отделению?

— Капитан Голубев.

— Скажи этому старому козлу, что к вам едет «Бахус» с Петровки. Сейчас вас «продувать» будут. И с праздником его поздравь. Понял, Никитин? Давай, бегом.

— Спасибо. И вас тоже с праздником.

* * *

10 ноября 1979 г. 19 час. 42 мин. 27-е отделение милиции г. Москвы

— Слав, а ты чего домой не идешь? Сейчас же «продувать» приедут. С Петровки. Слава Богу, предупредили. Нет уже никого в конторе.

— Да дело тут у меня, Никитин. А ты-то сам чего здесь?

— Я не пил, я ж дежурный. Слушай, раз ты все равно здесь будешь, может, подменишь меня на пару часов? Сбегаю домой, горяченького пожую.

— Ну, дуй. Только недолго. И Голубева предупреди, чтобы по пустякам меня не дергал. Оружие брать не буду.

— Тебе чего-нибудь принести?

— Нет, спасибо. Я тут долго не застряну. А домой приду — там будут ждать с ужином, приду сытый — опять скажут, у бабы был.

* * *

10 ноября 1979 г. 20 час. 00 мин. (по телефону)

— Алло, Слава? Я подъехал. Будь добр, открой мне дверь паспортного. Не хочу мимо дежурного идти. У тебя ключ-то есть?

— Сейчас открою. Подожди пару минут.

— Я весь продрог. Как похолодало-то резко. Утром еще ничего было. Не заболеть бы, Слав, у тебя ничего не найдется для профилактики?

— Да нет у меня. Но у Дмитрича там, внизу, заначено. А ты чего хромаешь?

— Колено. Как погода меняется — иногда прямо шагу не сделаешь. Ну давай расколем его на шестнадцать капель. Праздник сегодня все-таки.

— Не могу. Я же за дежурного.

— А чаю-то хоть горячего дашь?

— Чаю навалом.

— Ну чуть-чуть капни мне. Хоть чаем с тобой чокнемся, трезвенник ты мой. Конфетку-то тебе можно дежурстве?

— Конфетку? Давай. Конфетки я люблю. Красивая какая. Откуда?

— Из Прибалтики ребята были — угостили. Смотри, она с ликером, не захмелеешь?

— Не захмелею, не захмелею, давай… Какой-то вкус у нее странный.

— А то ты много таких ел.

* * *

10 ноября 1979 г. 20 ч. 40 мин. (по телефону)

— Алло!

— Будьте добры Александру.

— Я вас слушаю.

— Извините, Саша, это товарищ Славы. Меня зовут Валерий. Дело в том, что Слава находится в больнице.

— О Господи! Что случилось?!

— Его немного зацепило, но ходить он пока не может. С врачом реанимации я договорился, вас к нему пропустят. Он вас очень ждет.

— Да, конечно, конечно. Куда мне ехать?

— Знаете седьмую горбольницу на Каширке? Это недалеко от метро. Из последнего вагона — направо. Я вас буду ждать через час в приемном отделении. Слава просил вас сделать две вещи. Во-первых, потеплее одеться, потому что вы только после болезни, а на улице сильно похолодало. И, во-вторых, ничего не говорить маме. Не надо ее волновать.

— Но мама же в больнице.

— Я в курсе. Но вдруг она вам сейчас позвонит? Значит, без двадцати десять я спускаюсь за вами в приемное отделение.

— А как я вас узнаю?

— Я вас сам узнаю. До встречи.

* * *

Я замолчала и стала искать в сумке сигареты. Главный редактор терпеливо ждал.

— Можно, Георгий Александрович?

— Курите, курите. И что же было дальше?

— А дальше началось совсем непонятное. В приемном покое меня никто не встретил, а в справочной сказали, что никакой Мишин к ним не поступал. На следующий день я позвонила Славе на работу. Незнакомый голос начал выяснять, кто я, откуда я звоню. Я повесила трубку. Потом мне позвонил Михаил Дмитриевич и сказал, что Славу нашли мертвым в кабинете. Видимо, у него было что-то с давлением. Волков сказал, что ему надо со мной встретиться и он ко мне приедет. Приехал он на следующий день, успокаивал меня как мог. Передал мне подарок от Славы — вот эти часы. Он купил их ко дню моего рождения и держал в сейфе. Я рассказала ему про телефонный звонок, про больницу и про чемодан. Михаил Дмитриевич захотел взглянуть на чемодан, но на антресолях его не оказалось. Видимо, Слава его забрал, когда меня не было дома. Михаил Дмитриевич сказал, что Славины ключи пропали, спрашивал, не находила ли я их дома. Такая огромная связка вряд ли могла затеряться, но мы, тем не менее, вместе перерыли всю квартиру. Да и вообще, в ночь перед смертью Слава у меня не ночевал. Официальная версия — гипертонический криз. Но ведь был же еще этот странный телефонный звонок. Волков объяснил мне, что рассказывать об этом бесполезно. Телефонные звонки следов не оставляют. Найти того, кто звонил, практически невозможно.

— И что же, на этом все и закончилось? — спросил главный редактор.

— Я чувствовала, что здесь что-то не так. Но Михаил Дмитриевич мне объяснил, что это случай, не имеющий судебной перспективы. Что если я буду пытаться докопаться до истины, то ничего, кроме издерганных нервов и неприятностей, я не наживу. Но это Волков рассказал мне значительно позже, когда я уже работала в милиции. Тогда же я узнала, что звонил мне этот таинственный Валера не случайно. Дело в том, что сразу после моего рассказа о чемодане Михаил Дмитриевич вместе со своими приятелями обошли все близлежащие дома и нашли-таки парня, который в тот очень холодный вечер не смотрел по телевизору концерт, посвященный Дню милиции, а гулял с собакой около нашего дома. Он-то и видел мужчину, который около половины десятого вечера вышел из нашего подъезда с чемоданом. Я уже потом, работая в милиции, узнала, что это время — «мертвое»: большинство людей смотрят спортивные новости в программе «Время» и ждут прогноз погоды. К сожалению, наш собачник оказался близорук, плохо видел в сумерках и, кроме того, что мужчина был худощав и одет явно не по погоде, слишком легко, ничего определенного сказать не смог. Ему еще показалось, что мужчина слегка прихрамывал. Таким образом, можно было предположить, что чемодан у меня все же украли, воспользовавшись Славиными ключами. Разыскивать чемодан было бессмысленно, потому что я не знала, что в нем. Да и видела его лишь мельком, поэтому не смогла бы подробно описать. Михаил Дмитриевич настаивал на том, чтобы я никому об этом чемодане не рассказывала. На мой вопрос, почему, он ответил: «Или его найду я, или его не найдет никто. А если Славу убили из-за этого чемодана, а ты начнешь его активно искать и, не дай Бог, найдешь, то поручиться за твою безопасность я не смогу». Ничего так и не нашлось.

— А как вы попали в милицию?

— Простите, Георгий Александрович, мне кажется, я и так отняла у вас много времени. Вы не устали меня слушать? В тот год был большой набор в милицию. Юристов там катастрофически не хватало, а платили сравнительно неплохо. Основную роль сыграло, конечно, то, что меня не покидала надежда докопаться до причины Славиной смерти, так и оставшейся для меня таинственной. Согласитесь, Георгий Александрович, ведь это же ненормально, когда здоровый двадцативосьмилетний мужчина внезапно умирает вследствие гипертонического криза. Мне, во всяком случае, трудно было в это поверить. Когда я сказала Волкову, что хочу пойти работать в УР, он назвал меня самонадеянной дурой. И предложил мне, прежде чем принимать окончательное решение, посидеть недельку в камере. На мой вопрос, в качестве кого, он ответил: «В качестве административно арестованной. Устроить это очень просто. Вот посидишь суток десять вместе с теми, с кем ты собралась работать, а потом скажешь, хочешь ты с ними работать или нет». Я тогда на него обиделась. В тот же день пошла к начальнику отдела кадров Черемушкинского РУВД и спросила, на что может претендовать юрист с незаконченным высшим образованием. Не прошло и месяца, как я была назначена на должность участкового инспектора по делам несовершеннолетних. Несчастные семьи, несчастные дети, несчастные учителя и родители — так продолжалось два года. Я отплакала маму, закончила университет, прошла неплохую школу практического социализма и с каждым днем все яснее осознавала, что работа в милиции не для меня. Видимо, надо мной все время тяготел груз Славиных слов о том, что он боится своих. Поэтому с самого начала я попыталась поделить окружающих меня людей на тех, кому можно доверять, и тех, кому доверять нельзя. Наверное, это было неправильно. Такое деление не может быть априорным, оно должно основываться на реальном опыте. Но это я сейчас понимаю, а тогда… Так или иначе, друзей я в милиции не приобрела, а жить в обстановке мною же созданой враждебности было тяжело. Я не могла понять даже Михаила Дмитриевича: как он мог шутить и смеяться, как мог позволить какому-то сотруднику занять место Славы в кабинете… Мне казалось, что все мысли и действия сотрудников отделения должны быть сосредоточены только на Славиной трагической смерти, что ничего важнее просто не может быть. Когда я сказала Волкову об этом, он буквально обрушился на меня. Он говорил, что мне не место в милиции, что он меня предупреждал об этом, и сейчас еще раз убедился в своей правоте. «Ты сопля, а не офицер! Уходи с этой работы! Я вижу перед собой-всех тех, кого я потерял за время работы в розыске. Но если бы я все время убивался по ним, то не смог бы работать. Уверяю тебя, что многие из них были мне значительно ближе, чем Слава — тебе». И когда вытекли из меня последние слезы обиды, Михаил Дмитриевич тихо сказал: «А теперь, деточка, давай поговорим спокойно. Но на практической работе тебе делать нечего. И ты сама прекрасно это понимаешь, только не хочешь себе признаться. Не твоя это работа, уж поверь мне. Есть у меня приятель — главный редактор журнала «Криминальный вестник». Давно меня зовет к себе обозревателем. Да поздно мне масть менять. И за правописание свое иногда стыдно бывает. А для тебя. я думаю, такая работа будет в самый раз. По стране поездишь, на людей посмотришь, прикинешь, что к чему. Ты ведь еще молодая. Вот повзрослеешь — вернешься на практику, если захочешь. А пока — не твое это». Так я оказалась в журнале, где и проработала девять лет…



Глава 2

18 сентября 1986 г., пос. Дагомыс. 19 час. 10 мин.

— Не нравится мне все это. Весь этот съезд, ну прямо выездная партучеба. Море, пальмы, песок и пляж… Только светимся даром. Замашки какие-то барские, Дагомыс, разговор на десять минут, а путевка на два лица, оплаченная на десять дней. Кто он есть? Откуда взялся? Сильно смахивает на комитетчика. Речь какая-то странная: то ли ученый, то ли блатной, то ли покупает, то ли пугает. Как думаешь?

— Да не думаю я. Никак. Свалилась на голову путевка в Дагомыс, двухместный номер-люкс оплачен, взял куклу и поехал. И ей радость, и мне удовольствие. Ну пришел, ну послушал. Ты чего так засуетился-то?

— Я не пойму. У меня же серьезное дело. Если я его сейчас остановлю, мне придется, — он начал загибать короткие пальцы, — тысяч сто пятьдесят людям отдать, чтобы тихо разойтись.

— Всего-то? Жлоб ты, однако. Раньше таким не был. Стареешь, что ли? Завод твой пашет днем и ночью, продукция течет буквально рекой, из реки этой непосредственно тебе накапывает совсем немало. А человек дело говорит. Осторожнее надо быть. Система в этом деле нужна. Строить ее надо, а не каждому около своей делянки трястись и ждать, что тебя или менты схапают, или придут свои и башку откусят, Ты мне честно скажи, чего ты больше боишься? Что молчишь? Ясное дело, своих. Они тебя где хочешь достанут.

— Не знаю. Не верю я ему. Вот он сказал, что мы незнакомы и только сегодня впервые друг друга в лицо увидели. А мы-то с тобой уж сто лет знакомы. И дела вместе делали. И не заваливались ни разу. И как-то без всей его системы обходились. Не так, что ли?

— А помнишь, милый мой, кудрявый, как ты ноги еле унес с Чимкентского фармзавода? В каком году это было-то? Не помнишь? Я напомню. В одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом. По первому, можно сказать, снегу рванул. А почему, не в обиду тебе, восточному человеку, будь сказано, тебя не взяли тогда? Думаешь, потому, что ты такой прыткий оказался? Нет, милый. Как раз потому, что начала работать система.

— Что же ты про нее раньше не говорил? Мы же с тобой вместе работали и рисковали тоже вместе, и не один раз.

— Тоже мне, напарник героя-разведчика. Рисковали мы каждый сам по себе. И сидели бы каждый за свое. Мне, например, чужого не надо.

— Так и я про то же. Не хочу лезть ни в какую организацию. Буду потихоньку, как раньше, гнать им ацетон. А в случае чего всегда в сторону отойду. У меня хороший человек есть в республике, в обиду не даст.

— На этих твоих хороших людей, которые тебе, кстати, немалых денег стоят, сейчас надежда слабая. Сегодня они у власти, а завтра — хорошо, если на пенсии. А то и рядом с парашей. И чтобы себя выгородить, тебя за собой потянут. Так что ты подумай. Ну ладно, пойдем коньячку попьем. Обмоем, так сказать, встречу…

* * *

Январь 1980 г., г. Ленинград

— Скажите, пожалуйста, как пройти к доктору Орлову?

— Сюда, пожалуйста.

— Юрий Романович, здравствуйте. Можно, к вам на минуточку?

— Извините, я занят.

— Ну, а на правах старого знакомого?

— Простите, не припоминаю.

— Я вижу, не вспомнили. Ну, а Олю, Олю-то Гусеву помните?

— А, ну конечно… Простите, вы, кажется, ее муж? Да-да, теперь вспомнил. Саша?

— Доктор, у вас поразительная память!

— Ну да, я вас помню, но уж никак не ожидал увидеть здесь, в Ленинграде, да еще в клинике. Проходите, присаживайтесь.

— Спасибо. С удовольствием.

— Вы что же, специально ко мне? У вас лежит здесь кто-нибудь?

— Да, Юрий Романович, я специально к вам. Взгляните на эту фотографию. Вот он здесь и лежит. Вы не его сейчас ждете?

— Нет, он в другом корпусе, на процедурах. А что у него случилось? Почему такая таинственность?

— Случилось, дорогой Юрий Романович, не у него. А у вас. С ним случилось.

— Простите, не понял.

— Повторяю. У вас, Юрий Романович, с вашим больным, или, если вам будет угодно, из-за вашего больного, случилась беда. Беда — это я. Поскольку в свободное от исполнения супружеских обязанностей время исполняю иные обязанности в известной вам пока только по отечественным детективам организации, расположенной по адресу: Москва, улица Петровка, 38. Там, Юрий Романович, находится Управление московского уголовного розыска, то бишь МУР, где я имею честь трудиться. Документы показать?

— Да, да, Оля мне что-то говорила… Но это было так давно.

— Полюбопытствуйте, вот мое удостоверение. В Ленинграде такие нечасто встретишь.

— Интересно, Капитан милиции. Состоит на службе в Управлении уголовного розыска. Владельцу удостоверения разрешено хранение и ношение огнестрельного оружия. А применение?

— И применение.

— Страшный вы человек, Саша.

— Ну что вы, Юрий Романович. Зачем же вам меня бояться?

— Одну-то неприятность вы, Саша, мне уже причинили — увели у меня невесту.

— Это дело поправимое. Что, вернуть хотите? Я шучу. У вас же жена красавица. Молодая, двадцать шесть лет. Натуральная блондинка, глаза — голубые, машина, квартира в центре, гараж, мама в Москве в «Елисеевском» работает. Неужели вам все это надоело?

— Я не шучу. Вы действительно страшный человек, Александр. Простите, не запомнил вашего отчества.

— Да ладно, мы же старые знакомые. К чему этот официоз? Я хочу, чтобы беседа наша протекала непринужденно, так сказать, по-домашнему.

— Ничего себе «по-домашнему». У меня такое впечатление, что я у вас «под колпаком», как у Мюллера.

— Правильное впечатление, Юрий Романович. Как говорит известный философ, ваше впечатление правильно, потому что оно верно.

— Шутить изволите?

— Не изволю я шутить. Плохи ваши дела, Юрий Романович. Как говорится, беда пришла в ваш кишлак. Друг-то ваш, который сейчас на процедурах, не в соседнем корпусе, а в ресторане «Метрополь», что напротив Гостиного двора, «лечение», принимает. Очень он нехороший человек.

— С чего вы взяли?

— А вы послушайте, Юрий Романович, послушайте. Прямо скажу, плохой человек. Потому как совершил он хищение продукции родного Чимкентского химфармзавода, препаратов, которые являются наркотиками. Хищение это непростое, а золотое, то есть в особо крупных размерах. И грозит ему, коли попадет он в суд, справедливое неминуемое наказание. От восьми лет до «дыма».

— Простите, что значит до «дыма»?

— А это значит, что от него только дым и останется — до высшей меры социальной защиты от таких нехороших людей, то бишь расстрела.

— А я-то тут при чем?

— Вы, Юрий Романович, тут, к моему сожалению, очень даже при чем. Да еще как. С одной стороны, вы являетесь соучастником этого нехорошего дела. Соучастие ваше проявляется в форме пособничества. Вот дружок ваш лечится у вас при своем завидном здоровье уже полтора года. И все эти полтора года, почитай, все время с небольшими перерывами находится у вас в больнице, а точнее — в вашем отделении. Лечите вы его консервативно, и особый, очень хитрый режим, который вы, видимо, рекомендовали вашему больному, позволяет ему не только кушать коньяк в «Метрополе», но и делать то же самое в Чимкенте, Баку, Москве и некоторых других городах нашей необъятной родины. В эти города в период фактического пребывания там вашего больного его люди доставляли по фиктивным накладным, которые он же и подписывал, похищенные наркотики. В случае обнаружения накладных ваш приятель опротестовал бы свою подпись, сказал бы, что она поддельная, и представил документ о том, что находился на лечении у вас в больнице. И, естественно, никуда, кроме как в соседний корпус на процедуры, не отлучался. Кстати, вот ксерокс двух таких справок, выданных вами по запросу Главного следственного управления МВД СССР. Надеюсь, вам знакомы эти документы? Или это не ваша рука? Ваша, ваша. Но вы их потом внимательно рассмотрите. Я вам их дарю. А то, я смотрю, вы такой интерес к ним проявили, как будто видите впервые.

— Да, похоже.

— Конечно, похоже. Просто очень похоже. У нас, знаете ли, прекрасный ксерокс. Так вот. Справки эти, Юрий Романович, стоили вашему приятелю денег, и немалых. Первая — пять, а вторая — аж десять тысяч. Кстати, хотелось бы уточнить, почему такая разница. Ведь текст-то одинаковый, числа только разные. У меня есть одно предположение, но об этом разговор особый. А ведь дружба ваша начиналась, прямо скажем, безоблачно. Врач вы действительно от Бога и диагноз в свое время только вы ему правильный поставили. Не будь вас, не поставь вы ему вовремя правильный диагноз, открылось бы у него кровотечение, а при его четвертой группе крови да положительном резус-факторе в одночасье бы преставился. Вы его, можно сказать, от смерти спасли. А он вам за это такую свинью подложил! Машину подарил краденую. С поддельными документами и фиктивной доверенностью на ее продажу с правом получения денег. Сам же помог ее продать и новую купить. Так что дорогой подарок вы приняли. И стал он вам дорогим другом. А дорогому другу отказать неудобно. Приезжает этот друг в город Ленинград и говорит вам примерно вот так: «Юра, дорогой! Полежать хочу у тебя в больнице. Поправить хочу свое здоровье. Недельки на две — на три. Но, поскольку мне надо будет уходить из больницы, когда захочу, дела у меня, понимаешь, я тебя прошу положить меня в палату отдельную, девушку-медсестру приставить ко мне скромную и неболтливую. Я за это ей хорошо заплачу, она очень довольна будет». А вы ему, Юрий Романович, на это отвечаете: «Дорогой ты мой друг! Девушка такая у меня на примете есть и палата такая у меня есть в отделении, и понимаю я, что заплатишь ты, но сделать ничего сейчас не могу — палата эта занята. Подожди недельку, и все будет. Я тебе телеграмму пришлю куда скажешь». Тут вы и о коде вашем договорились, телеграфном. Поскольку больше месяца он у вас не лежал, то телеграмма ваша такого, например, содержания «Пиши мне по адресу: ул. Мира, д. 8, кв. 25» означала, что с 8 по 25 марта отдельная палата и медсестричка Лора ждут дорогого гостя. И восемь телеграмм ваших у нас есть. Ксерокопии подарить?

— Не надо.

— Ну не надо — так не надо. За каждую такую «лежку» получали вы немало. Прямо как в шикарной гостинице. Да все наличными. По пятьсот рублей день. Ну и Лоре, конечно, перепадало. Вот с Лорой-то у вас и произошел прокол. Наркоманка ваша Лора, и вы ведь об этом знаете не хуже меня. Друг ваш Лору быстро раскусил и начал ее вместо денег товаром подкармливать. А она, добрая душа, подружке своей помогла как-то раз, между прочим, из соседней больницы. Ну, а что знают двое — знает и свинья. Тут потихоньку вся ваша конструкция и посыпалась. Так что если взять вас, Юрий Романович, то пойдете вы по двум статьям — и за хищение в особо крупных размерах, и, само собой, как взяточник. Ну и под конец вернемся к моему предложению насчет стоимости выданных вами справочек. Я думаю, не вы ли были инициатором назначения цены, хотя и являлись лицом заинтересованным. Цену эту оговорил друг ваш Сахиб с самого начала, как только предложил прикрывать его в больнице. Вы ведь, Юрий Романович, человек осторожный и педантичный, в недавнем прошлом — порядочный и взяток не бравший. И «поломал» вас Ахундов суммами, которые через его руки проходят, а вернее — процентом с этих сумм. Вот почему и цена за справки разная. С другой стороны, напугал он, вас сильно. Когда вы ту новую машину купили, он вам как-то в порыве откровенности, тщательно, впрочем, продуманно, рассказал, что старая машина была краденой, а документы на нее, включая доверенность, — чистая «липа», хотя и сработанная на совесть. И стали вы с его легкой руки, извините за выражение, барыгой, то бишь сбытчиком краденого. А это — тюрьма. Вот такой расклад у нас на сегодня, Юрий Романович.

— Огорошили вы меня, Саша. Какая-то странная логика во всем этом просматривается. Почему вы, в Москве, занимаетесь мной, коренным ленинградцем? Насколько я знаю, у нас тут свой уголовный розыск есть, на Литейном или на Дворцовой, точно не знаю. Как я понял из ваших слов, все свои преступления я в Ленинграде совершал. При чем же здесь Москва? Или я чего-то недопонимаю?…

— Недопонимаете, недопонимаете Юрий Романович, Я тоже в вашей онкологии не все понимаю, так что тут я вас не виню. Дело мы ведем по всему Союзу, если это вам интересно. И дело ваше как по соучастию в хищении наркотиков, так и по взяточничеству в соответствии с законом скорее всего будет присоединено к деду о хищениях в особо крупных размерах на Чимкентском химфармзаводе. Слушаться это дело будет не в Ленинградском городском суде, жену председателя которого вы, честь вам и хвала, вытащили из практически безнадежного положения с раком груди, а в Чимкентском городском суде, а то и в Верховном суде Казахстана, где, насколько мне известно, на приватное снисхождение вам рассчитывать вроде бы трудно. Мне будет крайне обидно, если ваши лучшие годы вы проведете в местах лишения свободы. А такая перспектива вполне реальна.

— Насколько я понимаю, вы говорите со мной, надеясь получить от меня согласие на что-то взамен этой мрачной перспективы? Исходя из этого, я могу прийти только к одному выводу: если вы человек психически нормальный, а вы производите именно такое впечатление, то мотивы вашего визита ко мне продиктованы отнюдь не садистскими наклонностями. Это означает, скорее всего, что вы являетесь владельцем определенной, спору нет — достоверной, информации. И приходите ко мне, человеку, явно заинтересованному в том, чтобы она не пошла дальше вас, с тем чтобы я согласился ее купить. Ну что же, называйте вашу цену. Поговорим как культурные люди.

— Мне нравится, Юрий Романович, ваша железная логика. На нее я и рассчитывал. Давайте подумаем дальше, Я не настолько провинциален, чтобы банально вымогать у вас деньги под имеющуюся у меня информацию, хотя она, согласитесь, их стоит. Я пришел к вам, выражаясь высоким стилем, за вашей душой. Вы мне нравитесь, Юрий Романович, и я хочу вам предложить со мной поработать. Работа эта, может быть, на первых порах и менее прибыльная, чем та, которую предложил вам Ахундов, но, позволю себе заверить вас, куда как менее опасная. Вашу безопасность будет гарантировать система ее обеспечения, разработанная и созданная мною — профессионалом. Мне нужно ваше безусловное доверие во всех вопросах, которые я сочту нужным обсуждать с вами. Мне нужны ваши связи в городе Ленинграде, ваш авторитет врача и ваша безукоризненная репутация. Поверьте, со своей стороны я сделаю все, чтобы ее сохранить. Вам нет нужды вдаваться в подробности нашей совместной деятельности. Ваш повышенный интерес к каким-нибудь незначительным на первый взгляд мелочам может существенно, а то и фатально снизить уровень вашей безопасности. Это, кстати, касается и вашей семьи. Система, которую я создал, не позволяет отдельным элементам, входящим в нее, совершать ошибки, влияющие на жизнедеятельность всей системы. В случае отказа какого-либо элемента система его отторгает. Как правило, путем ликвидации. И продолжает работать.

— Позвольте хотя бы спросить, какова цель этой вашей системы? Для чего вы ее создавали?

— Создавал я ее, в общем-то, из любви к искусству. Она получилась красивой, а значит, правильной. И, как Галатея у Пигмалиона, ожила сама и заработала. Как ни стыдно и обидно, цель ее не может быть признана социально полезной, поскольку система является частью отвратительной отрасли человеческой деятельности, именуемой наркобизнесом. Этому виду бизнеса сотни лет. Никакие законодательные и правоохранительные усилия государства, направленные на его ликвидацию, не могут оказать на него существенного влияния, с одной стороны, в связи с его невероятной прибыльностью, с другой стороны — потому, что система государственного принуждения в подавляющем большинстве случаев работает в непересекающейся с наркобизнесом плоскости. Вам, как врачу, я думаю, понятно, что, если ввести уголовную ответственность, скажем, за заболевание диабетом, невозможно снизить ни болезненность, ни заболеваемость. Попробуйте завтра запретить курение уголовным законом и прекратить продажу сигарет. Ведь это социально полезно. И что вы получите? Черный рынок. Невероятные цены. Вы сделаете каждого потребителя табака преступником, потому что он не сможет купить жизненно необходимый для него товар за ту зарплату, которую он может получить легальным путем. Однако нет никаких других способов борьбы с распространением наркотиков и наркомании, кроме запретительства, преследования и наказания. Потому всякий, кто занимается наркобизнесом, — в постоянной опасности. Уберечься от провала я вам и предлагаю. Логика и здравый смысл должны убедить вас принять мое предложение.

— А какие гарантии, что те материалы, которыми вы располагаете, не будут использованы против меня, если я соглашусь?

— А вы согласитесь, и тогда вам будет достаточно моего слова. Я же говорил вам, что базовым условием нашего сотрудничества является ваше полное доверие ко мне.



Глава 3

Январь 1980 г., г. Москва

Знакомый нам кабинет, часы-штурвал, мягкие ковровые дорожки…

— Кстати, дорогой, что с нашим писателем? Жив еще?

— На этот счет ваших указаний не было.

— Ну зачем же? Пусть работает. Стране нужны герои. Писать-то перестал?

— Да уж. Не до писаний ему теперь. Почти год он партбилет свой восстанавливал, потом по анонимкам отдувался, машина у него сгорела. В общем, было чем заняться. Ну, а кроме того, диссертацию-то у него украли вместе со всеми документами и вещами. Банальная квартирная кража, каких тысячи. Рукописи, конечно, не горят, но восстанавливать их ох как трудно. Особенно когда по уши занят работой и другими неприятностями. Парень он действительно неглупый. Есть такое мнение, что осознал свои ошибки. Но если вы сочтете нужным, можно его направить советником в Афганистан. Там он надолго потеряется.

— Его затылок можно и в Москве под пулю подставить. Так сказать, при исполнении. И попрощаться с ним с почестями и наверняка. Но такую задачу мы и не ставили. А направлять его в Афганистан ни в коем случае нельзя. Там, на месте, не так уж трудно, особенно ему с его головой, допереть до сути наших интересов в этой операции. Он ведь хорошо понимает, что там, где опиум — там деньги. А где деньги, опиум и войска — там власть. Он — профессионал, и профессионал думающий. Пока нам там такие не нужны. Сейчас там нужны исполнители. А в дальнейшем посмотрим. Приглядывай за ним. Не обижай, но дышать свободно не давай. Надеюсь, понятно?

* * *

19 сентября 1981 г. (по телефону)

— Алло, Саша? Добрый вечер! Это я.

— Рад слышать. Как погода в Ленинграде? По телевизору говорили — дождь.

— Дождь да еще ветер

— Как дома? На работе?

— Да ничего, спасибо. Не собираешься к нам?

— Думал вот подъехать…

— Хорошо бы ты не тянул с этим. Может, скажешь, на какой день тебе заказать обратный билет?

— Что ж тянуть, раз ты соскучился. Давай на воскресенье, на вечер. На первый или на третий поезд. Я в воскресенье утром приеду и прямо с вокзала позвоню.

* * *

23 сентября 1981 г., воскресенье, г. Ленинград

— Ну, что там у тебя стряслось?

— С Лорой худо дело. Пропадает девка совсем. Ты ее помнишь? Это моя палатная сестра.

— Еще бы не помнить. Наркотиками баловалась.

— Добаловалась. Бросить уже не может. И, в общем-то, не хочет. Какие-то компании у нее появились странные, посторонние в ее дежурство в отделение приходят. Попробовал с ней поговорить, она сначала отмалчивалась, а потом вдруг мне Сахиба припомнила.

— Ахундова?

— Его самого. Мол, где он, куда пропал, обещал, говорит, мне кое-что привезти и не привез. Ну, я ее в лоб и спросил: он тебе омнопон обещал? Она так же в лоб мне и ответила: морфин, ампулированный однопроцентный. Спросила еще, может, я на кого-нибудь выпишу?

— Ну, а ты что?

— Ну, что. Накричал на нее, конечно. И выписал. Она при мне же и укололась. Что-то надо с ней делать, Саша. Знает она много, а вот язык, судя по всему, ей держать за зубами становится невмоготу,

— Морфин, говоришь, любит? Ну-ну. Внутривенно? Колет хорошо?

— Колет классно. Она вообще медсестра экстра-класса. Я ее поэтому к себе и взял. Руки у нее золотые.

— Да? У нее и мордаха — экстра-класса. Ну да ладно. Фотография ее у тебя есть? Хорошая?

— Нет. Адрес ее домашний я взял, телефон. А фотографии у меня нет.

— Юра, ну за кого ты меня держишь? Неужели ты думаешь, что у меня ее адреса нет? И фотографии? Но фотография у меня старая, как у нее в паспорте. А мне нужна свежая. Да какие проблемы с этим? У тебя же тесть — фотохудожник, каких поискать. Ты ему скажи, что ко Дню медицинского работника хочешь сделать какой-нибудь красивый стенд с фотографиями лучших работников отделения. Я думаю, он тебе не откажет. Привезешь его на работу, он их отщелкает, и все дела. Как тебе такой вариант?

— Я думаю, он согласится.

— Ты уж его уговори. Как только фотография будет готова, сам понимаешь, чем скорее — тем лучше, позвонишь мне в Москву. А фотографию оставишь в чистом конверте вечером в тот же день у себя на столе, на работе. Ее оттуда заберут.

— Каким образом?

— А это не твоя забота.

* * *

28 сентября 1981 г. (по телефону)

— Кстати, фотографии получились очень удачные, Натан действительно великолепный художник — из любой мымры красавицу сделает.

— Но хоть похожа?

— Спрашиваешь! Никакой ретуши. Просто удачно выбран ракурс…

* * *

4 октября 1981 г., г. Ленинград

В этот день у Ларисы Семиной было много работы, и ей пришлось задержаться в отделении. В клинике ждали приезда съемочной группы телепередачи «Здоровье», и Юрий Романович попросил весь медперсонал «вылизать» отделение до блеска. Несмотря на то, что во владениях доктора Орлова и без того всегда был порядок, экстренное мероприятие по наведению марафета в отделении задержало Ларису часа на два. Торопиться, собственно, ей было некуда. Почти две недели она пребывала в состоянии очередного затяжного конфликта с мужем. Сергей собрал вещи и уехал к маме на Гражданский проспект. И в этот раз она просила его остаться, и в этот раз он опять сердито говорил: «Выбери, наконец, что-нибудь одно: или я, или шприц». А выбирать не хватало сил.

Наркотики с каждым днем доставались все труднее, и это пугало, потому что одной ампулы на день Ларисе уже не хватало. Она рассчитывала «скроить» что-нибудь сегодня, но в связи с генеральной уборкой старшая сестра устроила проверку всей наличной аптеки и сверила все назначения. Единственная надежда оставалась подкатиться к заведующему отделением, но Юрий Романович во второй половине дня был совершенно неуловим. А когда Лариса поймала его с группой врачей в коридоре, он довольно холодно прервал ее.

— Вы разве не видите, Лариса Николаевна, я занят. Подойдите попозже.

Одним словом, решить свою проблему на работе Лариса не смогла.

Можно было бы, Конечно, поехать к «Ольстеру», на угол Невского и улицы Марата. Там Ларису знали и дали бы ей дозу даже в кредит. Но потом пришлось бы идти куда-то, неизвестно где ночевать, а завтра надо было быть на работе в полном порядке.

Все это думалось Ларисе по дороге к трамвайной остановке. Но дойти до нее она не успела.

— Извините, Лариса? — Лариса обернулась и увидела симпатичного незнакомого мужчину лет тридцати. Она вопросительно взглянула на него. — Лариса, простите, вы меня не знаете, но я очень надеюсь, что вы мне поможете. Мне посоветовали обратиться именно к вам.

— Кто посоветовал? Кто вы такой?

— Вы знаете Кирюшу Херувима?

Кирюшу Лариса знала. Именно у него она и собиралась занять дозу, если бы поехала к «Ольстеру».

— Ну, предположим, — осторожно ответила она.

— Так «предположим» или знаете? — тон незнакомца стал жестче.

Лариса поняла, что надо отвечать более определенно.

— Знаю. И что?

— Вы ведь медсестра?

— Да, медсестра.

— Живешь тут рядом. У тебя «машинка» дома есть? — спросил он, переходя на «ты». — С другом я приехал, его переломало всего. «Стекла» у нас вагон, а «машинки» нет. Разбил он. Поехал к «Ольстеру». Там сегодня только один Херувим. А он, сама знаешь, на «колесах» сидит. Вот он мне тебя и присоветовал. Хорошая, сказал, девочка, и вроде бы на «подсосе» сейчас. Дашь ей пару доз, и все будет в порядке.

Перспектива была очень заманчивой — получить наркотик, да еще две дозы, и при этом никуда не надо ехать! Но Лариса опасалась незнакомца. У нее было, железное правило: никогда и никого из наркоманов в дом не приводить. Первый раз ее очень напугал симпатичный московский «следователь» уголовного розыска. В прошлом году Лариса поехала с подругой в Москву «прошвырнуться». В последний момент она прихватила с собой несколько ампул промедола — вдруг денег не хватит. А Херувим говорил ей, что на Черемушкинском рынке всегда можно найти Тофика, который, если надо, купит, а если надо, продаст любой товар. Там-то, на Черемушкинском рынке, Ларису и зацепил этот парень. Как же была его фамилия? Мишин. На медведя похож, огромный такой. Ларисе он понравился, на следующий день они встретились на Калининском проспекте, где у этого Мишина были какие-то дела или встреча. Они около часа гуляли взад и вперед по проспекту. Лариса была довольна тем, что он не говорил о том, что наркотики — яд, и не грозил тюрьмой. Она тогда проговорилась ему про приятеля Орлова — Сахиба. Правда, вовремя спохватилась и сказала, что он умер, и она просто нашла ампулу у него в тумбочке. И хотя Мишин не стал ничего выспрашивать о Сахибе, она почувствовала, что он ей не поверил.

Разговаривая с незнакомцем, Лариса про себя прикидывала, как избежать приглашения к себе в квартиру.

— Понимаете, я не могу пригласить вас к себе. Это невозможно.

— Да это и не нужно. Зайдешь домой, возьмешь чистый шприц, иглу и вынесешь мне. Я на улице тебя подожду. Ты мне шприц, я тебе две стекляшки — и разбежались.

Такой вариант Ларису устраивал.

Взять шприц с иглой и спуститься вниз заняло у Ларисы не больше двух минут, она торопилась избавиться от незнакомца, который чем дальше, тем больше становился ей неприятен. На мгновение у нее мелькнула мысль не спускаться к нему, но две ампулы! Прямо сейчас! «Черт с ним», — подумала Лариса и побежала по лестнице вниз.

— Здесь шприц на пять кубиков и две иглы — толстая и тонкая. Пакет не раскрывай, он стерильный. Я только вчера принесла.

Парень протянул ей комок ваты, в котором прощупывались две ампулы. Следуя многолетней привычке медсестры, Лариса взяла ампулу двумя пальцами и автоматически посмотрела на свет.

— Ты что мне даешь? — возмущенно спросила она незнакомца. — Она же без маркировки.

— Ты еще на весь двор заори! — злобно прошипел парень. — Чего прикидываешься? Херувим говорил, что ты сама в прошлом году такие же сдавала по червонцу. Или не помнишь?

Лариса вспомнила. Действительно, точно такие же ампулы привозил ей Сахиб. Она его тоже спрашивала про маркировку, на что он ей резонно возразил:

— Эти ампулы на заводе автомат считает, когда маркировку ставит. Поэтому, если хочешь хорошей девушке подарок сделать, ампулу надо с контейнера снять до маркировки.

— Ну ладно, ладно, — примирительно сказала она парню. — Кирюше привет передавай! — И побежала к подъезду.

Дома Лариса быстро достала еще один шприц. Ловко держа жгут зубами за один конец, перетянула себе левую руку, отработанным движением побила себя по вене и, набирая в шприц содержимое ампулы, обратила внимание на то, что стекло какое-то желтоватое и необычно толстое. Но жидкость в шприце была прозрачной. Она лизнула палец, на который попали брызги из шприца, и ощутила характерный горький вкус морфина. Вдавила поршень, и теплая волна сразу пошла по руке, слегка закружилась голова, Лариса отпустила жгут. Сладкая судорога пробежала по ее телу.

* * *

Апрель 1984 г., г. Ленинград

Давно уже мне хотелось поехать в Ленинград. И хотя я никогда не считала себя любителем живописи и тонким ценителем архитектуры, слова «Эрмитаж», «Русский музей», «Адмиралтейство», «Летний сад» звучали для меня волнующе-притягательно. Мне очень, очень хотелось увидеть своими глазами все то, о чем я столько слышала и читала. И наконец-то такая возможность у меня появилась.

Дело в том, что проблемы, связанные с наркотиками, стали моей темой. И когда в Ленинграде сотрудниками уголовного розыска была раскрыта подпольная лаборатория двух братьев-химиков, в домашних условиях разработавших и производивших новый синтетический наркотик невероятной мощности, я с готовностью вызвалась поехать туда в командировку за материалом для очерка.

Ленинград произвел на меня потрясающее впечатление. Я познакомилась с массой интересных людей, в их числе был и Евгений Карлович Брадис, отрекомендованный мне в качестве одного из старейших питерских экспертов-криминалистов. Манерой говорить, движениями и всем своим обликом Евгений Карлович удивительно напоминал известного московского судмедэксперта милейшего Бориса Львовича Градуса. Сходство было настолько поразительным, что одним из первых моих вопросов Евгению Карловичу был вопрос о том, не коллекционирует ли он монеты. Об этом пристрастии Бориса Львовича знала вся прокурорско-милицейская Москва, что служило поводом для бесконечных любовно-завистливых легенд. Видимо, эти легенды были известны и здесь, потому что на мой вопрос Евгений Карлович засмеялся и сказал с легким акцентом:

— Меня зовут Брадис, а не Градус. И в отличие от Бориса Львовича, которого я очень хорошо знаю и люблю, я всю жизнь собирал не монеты, а красивых девушек. Может быть, именно поэтому я всегда плохо уживался с деньгами. Жизнь вообще штука несправедливая, Сашенька. Вы позволите мне, старику, вас так называть? Теперь, когда у меня вроде бы уже есть деньги, девушки меня, к сожалению, стали интересовать значительно меньше. Но у меня есть страшно интересные фотографии. Вот, например. С этими словами Евгений Карлович с неожиданной для его возраста легкостью встал и подошел к стеллажам. Потом, видимо, вспомнив что-то, обернулся и спросил меня:

— А что, собственно, вас больше всего интересует?

— Все, — скромно ответила я. — Но сегодня больше всего-то, что связано с наркотиками.

— Так вы по делу «химиков» к нам прибыли? Талантливые ребята! Менделеевы! Кулибины! В домашних условиях сварганить такое! Никакой Бабе Яге не снилось, — восторгался Евгений Карлович, продолжая перебирать папки на стеллаже.

— А вот и наркоманы, — сказал он, достав пухлый зеленый том.

Это был альбом, который уважаемый, криминалист лично собирал более тридцати лет.

Евгений Карлович начал листать толстые страницы, и на меня посыпались фамилии, имена, клички, адреса.

— Вот это Ангелочек, — рассказывал Евгений Карлович, — он жил на Лиговке. Убили его свои. Мухлевал Витя с марафетом или, научно выражаясь, фальсифицировал наркотики. Бит бывал за это нещадно, однако должных выводов не сделал, и зарезали его в конце концов из-за двухсот граммов лактозы, которую он пытался выдать за высококачественный героин. А вот это — Софи Лорен.

С фотографии на меня смотрел милый, интеллигентный мужчина лет тридцати пяти с огромными черными глазами и бархатными ресницами.

— Володей его звали, высшее образование, художник-портретист, иконы реставрировал. А на Софи Лорен действительно был похож. Одна из первых жертв американской синтетики — фенциклидина или каких-то его производных, я уж точно сейчас не вспомню. Решил полетать, приняв дозу. Друзья пытались удержать, да куда там. Человек в этом состоянии страшен, боли не чувствует, сила в нем просыпается звериная, откуда что берется. В общем, раскидал он их всех и выпрыгнул с четырнадцатого этажа. Разбился вдребезги. Кошмарная смерть.

Казалось, рассказам этим не будет конца, но Евгения Карловича позвали к телефону в соседнюю комнату.

— Извините, Бога ради, Сашенька, я постараюсь надолго вас не покидать. Нечасто, знаете ли, меня посещают такие приятные дамы.

Лесть я приняла с благодарностью. И пока Евгений Карлович разговаривал по телефону, я стала листать альбом. И через несколько страниц наткнулась на фотографию удивительно красивой молодой женщины в белом халате и кокетливо сдвинутой набок медицинской шапочке. Я пыталась вспомнить, где я видела это лицо, но не могла.

Вернулся Брадис.

— Что вас так заинтересовало, Сашенька? — спросил он, видимо, обратив внимание на мое напряженное лицо.

— Извините, Евгений Карлович, но, по-моему, я знаю эту женщину. Кто она?

— Ой ли? — усомнился Евгений Карлович. — Неужто вы в нашей онкологической больнице лежали? Ведь это прелестное дитя там работало. Сразу после окончания медучилища и до самой смерти. Она коренная ленинградка, но вы говорите, что в Ленинград приехали впервые. Где же вы могли с ней познакомиться? Посмотрите внимательнее.

И он рукой прикрыл отдельные части фотографии. Исчезла медицинская шапочка, халат, лицо на фотографии становилось мне все ближе, и уверенность моя крепла, но вспомнить я ничего не могла.

— Попробую-ка я все-таки проверить, — сказал Евгений Карлович, глядя на мои мучения, и снял трубку телефона.

— Коленька, дорогой, не сочти за труд скоренько посмотреть мне, есть у меня одна архивница, Семина Лариса Николаевна, уроженка Ленинграда, я выезжал на труп, если не ошибаюсь, в октябре семьдесят девятого. Я же знаю, ты ничего не выбрасываешь. У тебя там на нее ничего нет по Москве? Мишин, говоришь?… В семьдесят восьмом году? Спасибо, родной. Очень тебе признателен.

И тут я вспомнила. Это была та женщина, которую я видела со Славой на Калининском проспекте весной 1978 года и из-за которой устроила ему скандал. Вернее, пыталась устроить.

— Я вспомнила, Евгений Карлович. Вы говорите, ее звали Ларисой? Я не была с ней знакома, но однажды видела ее с человеком, который для меня очень много значил.

— У вас прекрасная зрительная память, Сашенька, ведь, почитай, шесть лет прошло. Вам бы в розыске работать. А каков портрет! Сам знаменитый Белкин снимал. Натан Яковлевич. Слыхали про такого?

Фамилия Белкин была мне знакома. В «Огоньке» недавно печатался репортаж о его фотовыставке. Опубликованные в журнале фотографии запечатлели известных, сразу узнаваемых людей, но первое ощущение было такое, будто это не снимок, а живописный портрет. Знаменитости на фотографиях не катались на лыжах, не сидели за роялем, не творили за массивными дубовыми столами бессмертные произведения. Белкин снимал только лица. Но в этих лицах было все: и характер, и прожитые годы, и, мне казалось, даже будущее.

— Интересно, как же удостоилась скромная наркоманка сниматься у самого Белкина? — спросила я…

Евгений Карлович рассмеялся. Ленинград — город маленький, это вам, Сашенька, не Москва. Все друг друга знают, особенно старожилы. У этой фотографии очень простая история. Зять Белкина, между прочим, прекрасный врач, Орлов Юрий Романович, в то время заведовал онкологическим отделением, в котором работала Лариса. Какой-то у них там был юбилей, и он попросил тестя сфотографировать его медсестричек. Так появилась эта фотография. А буквально через неделю Лариса погибла. Списали это как несчастный случай. Она умерла от передозировки морфина. Вместо обычного, однопроцентного, у нее было две ампулы десятипроцентного, который обычно используют ветеринары. Маркировки на ампулах не было, это дело обычное. Видно, кто-то дал ей эти ампулы, а до того долго таскал их в кармане. Хотя, пожалуй, в этом случае хоть часть маркировки сохранилась бы, а ее не было совсем. Но как могла Лариса, классная медсестра с почти десятилетним стажем, не обратить внимания на то, что ампулы-то необычные, у них и стекло толще, и качество его другое, и прозрачность. Морфин в таких ампулах, как правило, поступает с Чимкентского химфармзавода. Эти ампулы, знаете ли, Сашенька, такие желтоватые, специально из другого стекла, чтобы избежать путаницы. Впрочем, этого она могла, конечно, не знать. Но не заметить разницу она не могла. Мне тогда эта версия с передозировкой не понравилась, хотя объективно все вроде бы в нее укладывалось. Двери заперты, следов присутствия посторонних в квартире нет. Однако мне все же не верится, что это, просто несчастный случай.

— А почему? — Я насторожилась. Брадис произнес почти те же слова, которые я говорила, когда умер Слава.

— Судите сами. Во всем должна быть логика. Давайте прикинем. Семина была наркоманкой, но не в той стадии, когда трясутся при виде любой ампулы и готовы грязным шприцом вколоть себе что угодно хоть через рукав. Она была хорошей медсестрой и исправно ходила на работу. А работала она в онкологическом отделении, где, чего уж греха таить, достать наркотики — не Бог весть какая проблема. Например, списать можно на тяжелого больного, вколов ему но-шпу с анальгином. Да хитростей полно. А уж как выглядят ампулы с наркотиками — она знала наверняка. Ну, предположим, что у нее в тот момент желание уколоться было, а достать привычное лекарство она не могла. Абы у кого морфин не купить. Да и не продадут незнакомому. Слишком велик риск «спалиться». Значит, купила она ампулы у человека, которого знала. И значит, тот, кто продавал, знал ее. Одной такой ампулы хватило бы на пять, а то и на десять доз. Стало быть, она должна была бы стоить куда дороже, чем обычная. Продавец не мог об этом не знать. Он же этот наркотик не сам сварил, ампула-то заводская. Не могла об этом не знать и Лариса. Зачем тогда она себе вводила смертельную дозу? Ведь кому, как не ей, знать последствия передозировки?

— А не могло это быть самоубийством?

— Думаю, что нет, Сашенька. Хотя в то время, помнится, дома у нее было неладно. Муж ее знал о том, что она кололась, настаивал на том, чтобы она бросила, она его не слушалась… Он, видимо, решил ее повоспитывать и ушел из дома. Его как раз не было, когда все это случилось.

— Так, может быть, из-за того она и решила покончить с собой?

— Посудите сами, Сашенька, Семина прекрасно знала, что одной ампулы за глаза хватит для того, чтобы умереть. Зачем же она купила две? Если она боялась, что одной ампулы может не хватить, а это крайне маловероятно, то почему она набрала в шприц только из одной, а не из обеих сразу? Вот такая логика. Я уж не говорю о том, что в городе в то время других подобных случаев передозировки отмечено не было. А такие случаи обычно идут косяками. Например, украдет кто-то где-то партию просроченного промедола, так он же начинает ее продавать. Клиентуры постоянной у него нет, за качество товара он ручаться не может, сбыть его хочется побыстрее, значит, приходится продавать подешевле. Следовательно, купит его одновременно достаточно много народу и получим мы одномоментно волну похожих несчастных случаев. Так что, думаю я, что не все тут так просто и в чем-то это все-таки похоже на убийство.

— А почему же такую версию не проверяли?

— Ну-у, Сашенька, вы же не первый год замужем. Вы уже целый поручик милиции. Подумайте сами, ну кому же нужен лишний «глухарь».

Я удивленно вскинула брови.

— «Глухарь?»

— У вас в Москве это называется «висяк». Да еще «мокрый». Я же говорил: в версию несчастного случая, ну, на худой конец, самоубийства, все укладывается очень гладко. На том и порешили. Кто бы стал возбуждать уголовное дело по такому факту и портить себе отчетность? Хотя, я думаю, если бы наши сыщики серьезно покопались, можно было бы раскрутить дело. Впрочем, судебной перспективы оно не имело бы. Даже нашли бы злодея, который ей эти ампулы подсунул. Что докажешь? Ведь вводила-то отраву она себе сама. Да что сейчас об этом говорить? Время упущено, ничего уже не наверстаешь. Хотите, я вам фотографию пересниму? Это настоящее произведение искусства. Покажете своему знакомому, расскажете ему эту историю…

— К сожалению, Евгений Карлович, этот мой знакомый умер. Его фамилия Мишин. Он работал в уголовном розыске в Черемушках. Вы не его упоминали, когда наводили по телефону справки о Ларисе? Умер он почти за год до Ларисы. На рабочем месте. И при довольно странных обстоятельствах. Дела тоже никакого не возбудили, сошлись на том, что это скоропостижная смерть. Хотя я в это до сих пор не верю.

— А сколько лет было вашему Мишину?

— Двадцать восемь.

— Так. А занимался он чем?

— Он был обыкновенным инспектором уголовного розыска в отделении милиции. И, кроме того, занимался наркоманами.

Евгений-Карлович закрыл альбом, посмотрел на часы. Приближался конец рабочего дня.

— Вы никуда не торопитесь, Саша? Нет? Тогда я поставлю чайку, у меня тут печенье есть. А вы расскажите-ка всю эту историю поподробнее и с самого начала. Вы не против? Может быть, подумаем вместе?

Разумеется, я была не против, я рассказывала эту историю многим людям, и часто они как профессионалы вызывали у меня куда меньше доверия, чем старик Брадис. Но я все равно рассказывала, надеясь, что когда-нибудь в ответ на свой рассказ услышу хоть какие-то слова, проливающие свет на смерть Славы.

Мой рассказ постоянно прерывался вопросами Евгения Карловича, который делал по ходу какие-то одному ему понятные заметки на листе бумаги. Когда я закончила свое повествование, было уже совсем поздно.

— Батюшки! — спохватился Евгений Карлович. — Уже двенадцатый час! Значит, так, Сашенька, я вам вот что предлагаю. Вы в нашей гостинице на Каляева остановились? Очень хорошо. Сейчас я вас провожу в гостиницу и пойду домой. Мне все равно нужно обдумать то, что вы мне рассказали. Давайте встретимся завтра, если вам удобно, и подведем некоторые итоги.

Мы встретились с Брадисом на следующий день, и вот какая картина у нас получилась после подведения итогов. Это была даже не картина, а как бы кусочки мозаики, которые еще предстояло сложить. Но и в них уже отчетливо просматривалась криминальная история.

Мы сразу отвергли официальную версию скоропостижной смерти Славы, равно и как возможную версию о его самоубийстве. Первую можно было считать достаточно отработанной, для выдвижения второй не было никаких оснований. Оставалось убийство.

Брадис долго допытывался у меня, каковы были результаты судебно-медицинской экспертизы, но, кроме того, что содержание алкоголя в крови Мишина было мизерным и что тело его было кремировано без проведения комиссионной экспертизы в морге, я ничего пояснить не могла.

Мы оба понимали, что при расследовании любого убийства огромную роль играет личность самого потерпевшего. В связи с этим нами были выделены следующие основные черты Славы как человека: аккуратность, скромность, отрицательное отношение к спиртному, недоверчивость, некоторая замкнутость, отличные физические данные, хорошая выдержка и умение владеть собой, деликатность и такт. Его характеристику как профессионала оказалось оценить значительно сложнее слишком мало Слава рассказывал мне о своей работе. Я пыталась заставить Евгения Карловича выудить хоть что-то из факта встречи Славы с Ларисой Семиной, после которой он недвусмысленно дал мне понять, что его работа крайне опасна, но на это Брадис только смущенно развел руками:

— Мы, Сашенька, договорились с вами строить версию честно, поэтому притягивать за уши эту вашу неудавшуюся сцену ревности давайте не будем. Отложим ее, как говорится, про запас. Ваш Мишин был молодой живой парень, а она, Семина эта, была все же чудо как хороша. Чего греха таить, я бы в его годы с такой барышней с большим удовольствием, — Брадис вздохнул, — прогулялся бы под ручку по Невскому. А случись навстречу жена, сказал бы ей то же самое, что вам сказал ваш Слава, а мог бы еще и небольшой профилактический скандал закатить. Работа у нас творческая, импровизировать приходится на ходу, особенно с собственными женами, но некоторые стереотипные отговорки имеют место быть, вы уж не обессудьте. Меня тут только одно настораживает. Не перед вами же оправдываясь, он к нам на нее ориентировку направил. Хотя как знать, парень он был действительно осторожный, может быть, его с ней видели не только вы…

А вот непосредственно с фактом смерти Славы выстроилась целая серия загадочных обстоятельств. Ни для кого из нас не было секретом, что в День милиции инспектора уголовного розыска пьют на работе не только чай. Ничего необычного не было бы в телефонном звонке дежурному или любому сотруднику отделения от коллеги, предупреждающего о грозящей проверке. В московских милицейских кругах такие внезапные проверки окрестили «операцией «Бахус»». Борьба с проверяющими еще теснее сплотила и без того дружные ряды московских розыскников. И звонок в розыск, а не дежурному выглядел вполне естественно. Однако, как удалось мне выяснить значительно позже, никакой проверки в тот день не было не только в нашем, Черемушкинском, но и в соседнем, Октябрьском районе, из которого якобы последовал этот предупреждающий телефонный звонок. Видимо, кому-то нужно было, чтобы в тот вечер, никого, кроме дежурного, в отделении не было. Возник естественный вопрос: Мишин не мог не знать о проверке, с коллегами отношения у него были нормальные, и не предупредить его они не могли. Значит, на момент распространения слуха о готовящейся проверке, а было это около семи часов вечера, Мишин был абсолютно трезв. Это не вызывало сомнений еще и потому, что Мишин согласился подменить дежурного, а значит, наверняка «подставить» себя под проверку, будь такая случится. В подобной ситуации выпить и остаться в отделении для Мишина было невероятным — его характер исключал подобный глупый риск.

В десять часов вечера того злосчастного дня свет в кабинете Мишина уже не горел, ключи в двери не торчали, а сама дверь в его кабинет была заперта. Судя по всему, к этому времени он был уже мертв и лежал в запертом кабинете. Дежурный по отделению милиции с семи часов вечера до возвращения дежурного сыщика Никитина с ужина никуда не отлучался. Его помощник тоже был на месте. Доставленных в это время в отделение было только двое, оба они были беспробудно пьяны и направлять их на беседу с дежурным сыщиком до протрезвления было нецелесообразным. Таким образом, подняться к Мишину на второй этаж, то есть пройти через три двери на глазах у дежурного и остаться незамеченным, было невозможно. Оставался, правда, еще один выход — через паспортный стол. В тот день вечером паспортный стол не работал, и дверь с улицы, ведущая в него, была заперта. Однако, как я узнала, уже работая в отделении, у «опытных» сыщиков втайне от начальства были ключи от этой двери. Этим проходом пользовались редко, в исключительных случаях, когда надо было незаметно впустить или выпустить посетителя или сбежать самому. Конечно, был такой ключ и у Славы, я вспомнила его большую связку с ключами «от разных нужных дверей».

Если это было убийство, а мы с Брадисом исходили именно из этого, значит, должен был быть и убийца, который встретился с Мишиным в период с восьми до десяти вечера, так как без пятнадцати восемь к Славе в кабинет заглядывал дежурный сыщик, просивший его подменить. Мишин был жив-здоров и никаких посетителей у него в тот момент не было. Таким образом, Мишин мог, быть убит либо Никитиным, либо дежурным по отделению, или его помощником, либо кем-то неизвестным, которого Слава провел через дверь паспортного стола.

Никитин отпал сразу — дежурный разговаривал со Славой по телефону после его ухода на ужин. Ключа от паспортного стола у Никитина не было. Проверить это было, конечно, невозможно, но, насколько я помню, это было именно так. Дежурному и его помощнику, с одной стороны, пришлось бы быть соучастниками, так как они оба утверждали, что никуда из дежурной части не отлучались. С другой стороны, какой резон убивать дежурного опера в собственное дежурство, а уж тем более, когда ждешь проверку из главка. Мог это, конечно, сделать и любой другой сотрудник, имевший ключ от паспортного стола. Но этот вариант уже подпадал под третью версию.

Именно она и казалась наиболее вероятной — убийство совершил незнакомец, впущенный Мишиным либо прошедший сам через дверь паспортного стола. Как я выяснила позже, ключи от этой двери были еще у четырех сотрудников. Но все они, за исключением Михаила Дмитриевича Волкова, который не пил из-за язвы совсем, в тот день начали отмечать праздник сразу после обеда и не рискнули бы вернуться в отделение, опасаясь нарваться на проверяющих. Круг подозреваемых из числа «своих», таким образом, сузился до старого «самого хитрого и самого больного сыщика Москвы и Московской области», дяди Миши Волкова. Мысль об этом была мне неприятна. Но отделаться от нее я не могла. Почему дядя Миша, почти родной мне человек, не выстроил ту же цепочку, которую выстроили мы теперь? Опыта ему было не занимать.

Брадис, видимо, прочитал мои мысли.

— Не вините Волкова, Сашенька. Он человек и мудрый, и прозорливый. Вы ведь, извините, еще совсем девчонкой были тогда, да еще с юридическими амбициями. Смерть Мишина для вас была не просто смертью, он был для вас больше, чем товарищ, вы ведь его любили. Это был для вас серьезный удар. На ваш здравый рассудок и холодную логику в этом деле рассчитывать не приходилось. И Волков это прекрасно понимал. Да и, согласитесь, только теперь, по прошествии стольких лет, ваши впечатления сложились в какую-то относительно стройную конструкцию. А в то время это были сплошные эмоции. Ведь расскажи вам Волков про свои предположения, вы бы, с одной стороны, перестали верить ему, а с другой — всем окружающим. Кстати, не состоялось бы и этого нашего с вами разговора. Но это только одна сторона. Вспомните, кто, как не Волков, часами обходил квартиры в близлежащих домах, чтобы найти человека, который видел, как из вашего подъезда вынесли чемодан. И ведь он его почти нашел. Вот вы рассказывали мне, что почти через год, опрашивая своих малолеток, смогли, пусть приблизительно, но установить, что в тот милицейский праздник, вечером, через школьный двор, где собирались ваши подучетчики, проходил прихрамывающий мужчина. Ведь Волков об этом знать не мог, а близорукий собачник, которого он нашел, так же, хоть и неуверенно, но отметил таки, что незнакомец с чемоданом немного хромал. Итак, что-то здесь сходится. Для установления этого мужчины через шесть лет, конечно, не много. Тем более, вы говорите, в тот вечер резко похолодало. У многих бывших спортсменов, особенно занимавшихся со штангой или переболевших болезнью Шлятгера в детстве, перемена погоды зачастую сопровождается болями в коленях, а следовательно, и странностями походки. Но вы понимаете, Сашенька, что не менее вероятно как то, что это было следствием недавней травмы, неудобной обуви, так и то, что эта примета — хитрая уловка также, как, например, накладные усы. Если же эта хромота хроническая, то можно считать, что у нас есть устойчивая примета и нам еще может повезти. Но в любом случае одно достоверно: ваш Волков честно пытался разобраться в этом деле. Конечно, можно предположить, что делалось это только для того, чтобы убедить вас в том, что ключи у Славы были похищены неизвестным убийцей, а не им самим. Но поверьте мне, если бы чемодан украли по заданию Волкова, то сделали бы это так, чтобы вы сами обратили внимание на кражу. Может быть, у вас была сломана дверь или замок, в квартире был бы беспорядок, может быть, кражу совершили бы через окно. У вас дома есть балкон?

— Да, лоджия.

— Или через лоджию. Тем самым Волков отводил бы от себя подозрение. Ведь он много раз держал в руках ваши ключи, они же сидели со Славой в одном кабинете. Уверяю вас, что подобрать похожий ключ ему было бы совсем не сложно. Кроме того, он ведь первым вошел в кабинет на следующий день после убийства. Если бы ключи брал он, то он, безусловно, их тогда же положил бы на стол, и вопрос с ключами отпал бы сам собой. Таким образом, если бы неизвестный, похитивший ключи, входил в круг лиц, имевших к ним относительно свободный доступ, а всех этих лиц мы знаем, то для того, чтобы отвести от себя подозрения, кража из вашей квартиры выглядела бы совсем иначе. Вам понятен ход моих мыслей?

— Да, понятен. Но, значит, все сводится к тому, что Слава был убит неизвестным?

— Да. Неизвестным для нас, но не для Мишина. Скорее всего ваш друг был отравлен. Есть яды, действующие почти мгновенно, хорошо растворимые в воде, некоторые из них совместимы с пищевыми продуктами, например с конфетами.

— А со спиртным?

— Вы сами говорите, что алкоголь у него в крови был найден в микроскопических дозах. Он ведь обычно не пил, не выпивал он и в тот день. Человек — это сложная химическая лаборатория. Кто сейчас вспомнит, что ел ваш Слава в день убийства, за день до этого, принимал ли какие-нибудь лекарства? Яд в крови у него обнаружить, видимо, не смогли, а то, что количество алкоголя в ней было чуть выше нормы, то такое вполне возможно в результате отравления целым рядом препаратов, списали на праздничный «банкет». Но яд, Сашенька, человек должен принять. Заставить Мишина принять яд силой, не производя шума и не оставив следов борьбы, было практически невозможно. Он, как я понимаю, был далеко не хлюпик. А это значит, что либо неизвестный вынудил его покончить с собой таким оригинальным способом, что крайне маловероятно и годится только для детективного романа, либо подсунул Славе яд в чем-нибудь вполне безобидном, например в конфете. Он как относился к сладкому?

— По-разному. Например, чай он пил без сахара, ириски терпеть не мог, а шоколадные конфеты обожал.

— А на работе он пил чай?

— Постоянно. Сколько раз мы договаривались с ним о встрече, столько раз я слышала фразу: «Вот сейчас чай допью и поеду». У меня поначалу складывалось впечатление, что они на работе только чаепитием и занимаются.

— Ну вот вам и картина убийства. Вы, помнится, говорили, что в тот день с утра было тепло, а к вечеру сильно похолодало, даже слегка мороз ударил. Что может быть естественней: пришел человек, продрог весь, попросил согреть чаю, угостил конфетами. А пока хлебосольный хозяин ему из волковского сейфа бутылку доставал или еще каким-нибудь образом отвлекся, гость ему в чай — яду. Или конфету отравленную подсунул. Потом гость подождал, пока яд сработает, скорее всего это произошло довольно быстро, прихватил ключи и стакан, из которого пил Мишин…

— У Славы была большая кружка. Она осталась на месте, никуда не пропала. Мне ее Волков потом отдал. Она сейчас у меня.

— Ну, стало быть, это была скорее всего конфета. Так вот, гость протер свой стакан, чтобы отпечатков не осталось, убрал конфетную обертку, прихватил ключи, погасил свет и так же, как вошел через паспортный стол, так и вышел. После этого он звонит вам домой, просит срочно подъехать на другой конец города в больницу, назначив там время встречи, и скорее всего именно в это время, уверенный в том, что ни вас, ни вашей мамы дома нет, входит в вашу квартиру и уходит из нее с чемоданом. Видимо, он очень торопился забрать этот чемодан. Вечерняя кража дело опасное. Ведь соседи-то все дома, хотя время он выбрал, безусловно, грамотно. Но, с другой стороны, это нам лишняя подсказка. Человек этот в вашем доме не боялся быть опознанным, в том числе и вами. Представьте себе, что кто-нибудь из соседей увидел бы его, по описанию их вы бы его узнали. Отсюда следует, что вы его никогда не видели и в вашем доме он не бывал. Таким образом, почти наверняка могу сказать: не ищите вора среди своих тогдашних знакомых.

— Тогдашних? Вы хотите сказать, что среди моих, нынешних знакомых может оказаться убийца Славы?

— Сашенька, в этой жизни может быть все, что угодно. Особенно если убийство было связано с работой по наркотикам. Вы ведь все время интересуетесь этой проблемой? Стало быть, общались и общаетесь со многими людьми, так или иначе имеющими к ним отношение. Как знать, возможно, среди них и тот, кто убил Мишина. Как знать…

И тут я сказала:

— Евгений Карлович, а не могла это быть женщина?

Брадис недоуменно взглянул на меня:

— Женщина? Ну-на, ну-ка, поясните.

— Понимаете, — захлебываясь, заговорила я, — если Слава ждал на работе женщину, тогда понятно, почему он не хотел, чтобы ее видел дежурный. Потому он и провел ее через паспортный стол. Отсюда же и чай с конфетами — это ведь так по-женски. Она могла отравить Славу, забрать ключи и передать их тому, кто украл потом чемодан. Он же и звонил мне по телефону. Ведь может такое быть?

Брадис немного помолчал, взвешивая мою новую версию. Потом заговорил, покачивая головой:

— Понимаете ли, Сашенька, я полагаю, вам не дает покоя мысль о Ларисе Семиной. Вы ее имеете в виду, я угадал? Мне это, честно признаться, не кажется очень убедительным. Но даже если принять такой вариант, то не забывайте о, телефонном звонке насчет «Бахуса». Неизвестный разговаривал не с малограмотным дворником, а с дежурным сыщиком. И Никитин этот ему поверил сразу и безоговорочно. Звонивший знал, как, какими словами, понятными только милиции, надо пользоваться. Это означает, Сашенька, что звонивший — из числа тех самых «своих». Если допустить, что Лариса в этом все-таки замешана, значит, есть работник милиции, во-первых, связанный с наркотиками, а во-вторых, знающий как Мишина, так и Ларису, Но мне «женская версия», по правде сказать, представляется очень сомнительной.

— Ну почему же, Евгений Карлович?! Мы с вами понимаем, что убийца не хотел, чтобы его видел дежурный. Но он же должен был убедить в этом и Славу. Если это была женщина, то, по-моему, совершенно естественно было бы провести ее, минуя дежурного, чтобы не было потом лишних разговоров. А какие аргументы могли быть у мужчины?

— Вы умница, Сашенька! Вы почти полностью развалили собственную версию с Ларисой. Вот смотрите сами. Лариса — ленинградка, в Москве ее почти никто не знает, а уж дежурный по отделению милиции — наверняка. В отделение приходит масса народу, в восемь часов вечера визит к сыщику — дело самое обычное. Ну, обратили бы внимание в дежурной части на красивую женщину, ну сказала бы она, что идет к Мишину, вышла бы потом из отделения, как пришла, и — поминай как звали. Тем более что женщине изменить внешность куда проще, чем мужчине. Было уже холодно, платочек пониже повязала, губы поярче накрасила, воротник подняла и все. Кроме платка, воротника и губ, потом никто ничего не вспомнит. Все может быть, конечно, и в таком случае было бы можно связать смерть Ларисы с этим убийством. Как говорится, устранили исполнителя. Так что оставим пока эту версию. Но тогда Лариса должна была быть связана в Москве, с одной стороны, с тем, кто звонил в отделение, а с другой стороны — с тем, кому она передала ключи от вашей квартиры. Хотя, конечно, это вполне мог быть один и тот же человек.

— Знаете, Евгений Карлович, — задумчиво сказала я, — может быть, я и в самом деле не права. Похоже, я увлеклась своей прошлой ревностью. Я исходила из того, что Лариса — красивая женщина, но для Славы она могла быть просто наркоманкой, которую он поймал за руку и даже ориентировку на нее направил. Ведь это могло быть вовсе не любовное, так сказать свидание, а связанное с работой. Но тогда у него не было бы причин прятать Семину от дежурного. Да, пожалуй, я не права. Это была не она.

— К сожалению, Сашенька, вы не правы именно сейчас. Потому что как раз в этом-то случае, а предположение ваше вполне обоснованно, Мишин сам был бы заинтересован в том, чтобы об этой встрече никто не знал, в том числе и его сотрудники. — Брадис устало вздохнул. — Так что эту версию придется разрабатывать дальше. Но, как бы то ни было, одна она действовать не могла. В вашей квартире, Сашенька, был мужчина, звонил вам по телефону и вызывал в больницу к Мишину — мужчина, и в отделение звонил мужчина. Один из этих мужчин тот, который звонил в отделение милиции, — почти наверняка, как это ни прискорбно, в то время сам был сотрудником милиции. Не исключено, что остается им и по сей день. Итак, мы с вами существенно сузили круг наших поисков. Надо искать мужчину, который, во-первых, был одновременно связан и с Семиной, и с Мишиным, во-вторых, знал о вашей связи со Славой, но не был знаком с вами лично, и вы не узнали бы по телефону его голос, в-третьих, знал, что чемодан Мишина находится у вас, и, в-четвертых, скорее всего сам в этот период был сотрудником милиции. Если мы его найдем и где-нибудь рядом с ним найдется ключ от вашей квартиры, то можно будет считать, что эту головоломку мы разгадали. Кстати, не исключено, что в этом случае мы узнаем что-нибудь очень интересное и о том, почему погибла Лариса Семина.

— Евгений Карлович, — проникновенно сказала я, — то, что вы проделали на моих глазах, — это же блестящий урок анализа. Можно, я вас поцелую?

— Нужно, Сашенька, нужно! Ну что еще нужно старику? Поцелуй такой барышни, да еще журналистки, ну о чем еще может мечтать старый больной криминалист!



Глава 4

11 февраля 1983 г., г. Москва, четверг

Время ломало старые традиции. Еще полгода назад такой представительный симпозиум онкологов, как тот, что сегодня удачно завершился блестящим выступлением профессора Орлова, наверняка увенчался бы застольем в каком-нибудь большом банкетном зале. И хотя у руля Минздрава остались те же люди, да и среди собравшихся практически все хорошо знали друг друга, высказанное кем-то предложение «посидеть и отметить окончание симпозиума» коллективной поддержки не встретило. Участники сами собой разбились на компании, в каждой из которых идея сепаратного банкета обретала индивидуальную форму от посещения ресторана до домашних посиделок в кругу московских родственников или друзей.

Юрия Романовича хотели видеть сегодня одновременно по крайней мере в трех домах. Стоя в просторном холле нового здания онкологического центра, он мучительно решал банальную проблему: какую компанию выбрать, и кому отказать, и какой придумать предлог для отказа, чтобы не обидеть гостеприимных хозяев.

Все разрешилось само собой. К Орлову подошел мужчина лет тридцати пяти в строгом темно-синем костюме.

— Юрий Романович, — громко сказал он. — Вы извините, что в такое время, но вас срочно просили проехать на консультацию. У вас билет на сегодняшнюю «Стрелу»?

— Да, — недоуменно ответил Орлов. — А вы, собственно, от кого?

— Я из Четвертого главного управления. Я отвезу вас и провожу на поезд. Ужином мы вас накормим. Нам очень нужна именно ваша помощь как диагноста. Извините еще раз, но нам надо ехать.

Тон внешне вежливой просьбы незнакомца, однако, возражений не допускал. В другой ситуации Юрий Романович стал бы возражать, может быть, говорить о нарушенных планах… Но, чувствуя интерес коллег к внезапному вызову, да еще в знаменитую «Четверку», он решил, что это отличный повод красиво избежать всех трех предложений, не только никого не обидев, но даже подняв свой авторитет в глазах коллег.

— Я могу проститься с друзьями? — полушутливо обратился он к мужчине в синем костюме.

— Несомненно, профессор. Вы же не арестованы, — тихо поддержал шутку незнакомец, но таким тоном, что Юрию Романовичу на мгновение стало не по себе. Однако инициатива была уже упущена, стоявшие рядом коллеги, слышали почти весь разговор.

— Извините, друзья, — обернулся Юрий Романович, — к сожалению, не удастся сегодня посидеть. Дела. Зовет клятва Гиппократа. — И он несколько напряженно улыбнулся.

Около подъезда стояла черная «Волга» с шофером. Юрий Романович вздохнул и сел в машину.

— Вы знаете, — обратился он к незнакомцу, избавившему его от вечернего банкета, — нам бы еще надо заехать в гостиницу перед вокзалом. Вещи у меня собраны, надо только забрать чемодан. И расплатиться за номер.

— Это хорошо, что вы напомнили. Вот ваша квитанция, а чемодан ваш в багажнике. Вы уж простите, но у меня было указание забрать ваши вещи.

— Какое указание? От кого?! Кто дал вам право?! — Свою растерянность Юрий Романович скрывал за маской возмущения.

— Ну-ну, Юрий Романович, не надо волноваться. Мне сказали — я сделал. Скоро приедем — там все узнаете.

Машина тем временем приближалась к кольцевой автодороге. Орлов был в Москве не первый раз, и обычно, если консультировал кого-то по линии Четвертого главного управления Минздрава, то это происходило в закрытой больнице, расположенной в районе Кунцева, которую сотрудники шутливо называли между собой «Ближняя дача». Сейчас они ехали совсем в другую сторону, но Юрий Романович не особенно удивился. Он приблизительно представлял себе размеры этого медицинского монстра, имевшего свои отделения в самых неожиданных местах.

Машина свернула с кольцевой дороги и резко сбавила скорость по грунтовке, припорошенной снегом. Колеса «Волги» вразнобой запрыгали. «К клинике Четвертого главного управления не может вести такая дорога», — насторожился Орлов. Вокруг не было ни души. Машина медленно ехала по пустому дачному поселку.

— Куда вы меня везете? — спросил Юрий Романович.

— Так уже привезли, — загадочно ответил провожатый. Проехав метров двести, машина остановилась около какой-то дачи. Старый, слегка покосившийся, дом, участок с беспорядочно торчащими из сугробов кустами, — все это не вязалось с представлениями Юрия Романовича о дачах, владельцы которых лечатся в «Четверке». Уже выйдя из машины, он инстинктивно сделал движение назад.

— Идите, идите, профессор. Вас там ждут. — На плечо Юрия Романовича опустилась рука мужчины в синем костюме, и даже через дубленку Орлов почувствовал такую мощь в этой руке, что мысль о каком бы то ни было сопротивлении отпадала сама собой.

Они вошли в комнату, которую тускло освещал ночник, стоявший на полу около деревянной лавки. Кроме этой лавки, никакой другой мебели в комнате не было. В углу грязно-белой глыбой темнела нетопленая русская печь. Около лавки в стену была вбита мощная кованая металлическая скоба. На нее Орлов обратил внимание почти сразу. Вероятно, она была вбита в стену недавно, потому что следы от обуха или молотка, которым ее забивали, еще не успели потускнеть.

— Ну? — спросил Юрий Романовича, — что все это значит?

— Скоро узнаешь, — перешел на «ты» незнакомец. С этими словами он быстрым, хорошо отработанным движением достал из кармана вороненые наручники, и не успел Орлов опомниться, как его правая рука оказалась прикованной к скобе над лавкой.

— Я попрошу вас немного подождать здесь, доктор, — издевательски вежливо сказал мужчина. — Будьте, здоровы. Кстати, не пытайтесь выдернуть скобу. Сначала вы затянете на себе наручник и, не дай Бог, сломаете руку, а потом, если, конечно, хватит сил, обрушите весь дом. Я эту скобу сам забивал. Как говорится, извините, коль что не так. Но мне сказали — я сделал. Да! Вещички ваши в сенях стоят, никуда не денутся. Здесь до самой весны никого не будет, так что не беспокойтесь. — Он вышел, стукнула дверь, проскрипели по снегу быстрые шаги, машина уехала.

От всего происшедшего Юрий Романович слегка ошалел. Он встал и, обеими руками взявшись за скобу, попытался ее выдернуть. Но она даже не шелохнулась. Он предпринял вторую попытку, повиснув на скобе и упершись ногами в стену. Результат оказался тот же. От усилия правая рука его соскочила со скобы, и он бы, конечно, упал, но его удержал наручник, который, щелкнув, зажал его кисть с такой силой, что у Юрия Романовича потемнело в глазах. Скоба же с места не сдвинулась…

Теперь он пытался ослабить кольцо, сжимавшее его правое запястье, но безрезультатно. Он крутил его и так и эдак, в конце концов добился лишь того, что при очередном повороте руки что-то опять щелкнуло, и кольцо браслета сжалось еще сильнее.

Минут через двадцать он понял, что все его попытки освободиться, как его и предупреждали, кроме вреда, ничего не приносят. Юрий Романович постарался успокоиться. Несмотря на усиливающуюся боль в отекающей руке, мысли его постепенно прояснялись. Прекрасный диагност, доктор Орлов попытался поставить диагноз ситуации, в которой он оказался.

«Меня могли сюда привезти со следующими целями. Первая: чтобы оставить здесь до весны, иными словами — убить. Вторая: чтобы воспользоваться моим гарантированным отсутствием. Третья: меня похитили с целью получения выкупа. Четвертая: чтобы я действительно с кем-то встретился.

Рассмотрим и, пожалуй, сразу отбросим первую посылку. Это — жизнь, а не американский вестерн. К чему этот спектакль, если кому-то понадобилось меня убрать? Дали бы по голове, сняли бы дубленку, шапку и бросили в какой-нибудь замерзший колодец. Банальное ограбление — и концы в воду. Нет, не то.

Второй вариант может хоть как-то проясниться не раньше завтрашнего дня. Если кому-то нужно обеспечить мое отсутствие в Москве сегодня вечером, то за мной приедут и отвезут к поезду. Можно предположить, что кому-то потребовалось, чтобы завтра утром я в Ленинград не приехал. Не представляю, кому это может быть нужно. Но так ли это, выяснится только после того, как отойдет мой поезд, а до его отхода, — он взглянул на часы, — еще почти семь часов. Поэтому этот вариант тоже пока отложим.

Переходим к третьему — меня похитили. С кого могут потребовать выкуп? Обо всех моих деньгах никто не знает. Что у меня есть на сегодняшний день? Машина, дача, кое-какая аппаратура, барахло, Иринины побрякушки и шмотки. Ну, на круг тысяч на сто. Но ведь не будут же они устраивать распродажу? Ну сколько можно занять «под меня», не наделав большого шума? Тысяч двадцать, от силы — тридцать. Это не те деньги, ради которых стоит так рисковать. Да и потом, меня бы наверняка сразу побили, чего же время терять? А может быть, хотят «раскусить» тещу?

Тоже маловероятно. С одной стороны, я ей, конечно, любимый зять. Интересно, во сколько бы она меня оценила? Но, с другой стороны, все опять чересчур сложно. Да и не будет никто с ней связываться. Слишком у нее много друзей.

Остается вариант встречи. Скорее всего неприятной. Приятные встречи так не устраивают. Что бы это могла быть за встреча? Кто у меня есть в Москве? Друзья-знакомые отпадают. Кроме, пожалуй, Саши. Но и ему вроде бы так искать меня незачем. Сказал бы — я бы приехал. Нашли бы возможность встретиться. Может быть, какая-то конкурирующая фирма? Но почему? Начали работать с наркотиками, полезли на серьезные дела, появилась своя разведка, контрразведка, пересеклись с нашими. Им, конечно, дали по рукам, и они начали искать слабые места у нас. Или просто хотят получить информацию. Как они могли на меня выйти? Да через того же Сахиба с его любовью к дорогим кабакам и дешевым девкам. Дерьмо он, конечно, но дело делает. И не «тонет». Через него они могли выйти на меня. А я для них фигура серьезная и не очень понятная. А значит, скорее всего занимаюсь обеспечением безопасности на высоком уровне, что их и интересует в первую очередь. И здесь, в Москве, вполне есть возможность без свидетелей меня «потрясти». Чего же они теряют время? Я должен буду найти хороший предлог для своей задержки в Москве, чтобы не вызвать подозрения. Но это в том случае, если меня собираются вербовать.

Если вербовка не удастся, меня, естественно, уберут, но тут мы еще поиграем. Кстати, — и тут Юрия Романовича прошиб пот, — а может быть, это и не мафия никакая, а обычная милиция? Или Госбезопасность? Может быть, меня сейчас будут вербовать они? «Взяли» кого-то из наших, того же Сахиба, например, через него — прямой выход на меня, а через меня — на Сашу. Я же, идиот, звонил ему на работу! Из гостиницы. Меня же вычислить — ничего не стоит после этого. Прямых улик на него нет. А вербовать надо и его. Ведь ясное дело — он знает куда больше меня. Если я не соглашаюсь или делаю вид, что ничего не знаю, они везут меня на эту самую Петровку, как бы случайно показывают меня Саше. У меня онкологическая клиника, какие-то наркотики да обязательно периодически пропадают, за всем не уследишь. Они тут же раскапывают Сахиба, старые истории болезни все в архиве… В общем, официальный повод, чтобы меня зацепить, у них есть. Так. Значит, показали они меня Саше. Саша по своим каналам начинает выяснять, за что меня взяли, и, естественно, ему говорят, например, что за утечку наркотиков. Саша сообщает об этом своим ребятам. Те начинают перепроверять, и эта версия в той или иной степени подтверждается. Продержав дней десять, они меня отпускают и арестовывают Сашу или просто отправляют его в какую-нибудь «дальнюю» командировку, распуская слух о том (как бы случайно), что я дал на него показания. После этого, естественно, уже наши меня в живых не оставят. Предварительно, конечно, поспрашивают, что я там выболтал на Петровке. И я, конечно же, скажу, что ничего. Но кто мне поверит после ареста Саши? Итак, у меня останется только три пути. Или бросить все и бежать за границу. Но они могут достать и там. Или идти за защитой в милицию или комитет, но где гарантия, что не напорешься среди них на кого-то из своих? Или — петлю, чтобы хоть сохранить то, что есть…».

За окном полыхнул свет фар. Юрий Романович услышал шум подъезжающей машины. Он взглянул на часы. До отхода поезда оставалось пять с половиной часов.

Машина остановилась около дома. Торопливые шаги — и в комнату вошел Саша.

— Привет! — сказал он с порога. — Не замерз? — Саша посмотрел на опухшую руку в наручнике и продолжал: — Ну что ты дергался? Тебе рука не нужна? Тебя что, не предупреждали?

Юрий Романович оторопел. С одной стороны, увидев Сашу, он воспрял духом. С другой — ему хотелось сказать Саше все нецензурные слова, которые он когда-либо слышал в своей жизни. «Вот только отстегни наручник, — думал Орлов, — я тебе так заеду! Сука ментовская, фашист, дерьмо!»

— Ладно, не пыхти, профессор, — примирительно сказал Саша. — Пока пыхтеть не перестанешь, я с тебя наручник не сниму. Ты ведь сейчас кидаться на меня станешь, в морду мне будешь цепляться. Ну, не дуйся, не дуйся. Да, я здоровее, конечно. Но если ты меня убьешь — а ты ведь сейчас хочешь меня убить, правда? — то не узнаешь, зачем я тебя сюда позвал. А ты ведь мужик любознательный, и я тебя за это уважаю и, можно сказать, даже люблю. А уж если выиграю я, то, отбиваясь, случайно могу нанести тебе травмы. Ты — профессор, а не наркоман какой-нибудь подзаборный. Тебе с битой мордой ходить не пристало. Хотя на самом деле, Юрочка, морду набить тебе, конечно, очень бы хотелось. Есть за что. Ну, ладно. Остыл?

Юрий Романович почувствовал, что и в самом деле остыл. По крайней мере желание излить на Сашу свою ярость у него пропало. А Саша уже снимал с него наручник.

— Ты меня прости, Юра, дорогой, за столь изысканный психологический ход, но другим способом я не мог заставить тебя спокойно посидеть и подумать о некоторых очень важных вещах, представляющих для нас с тобой взаимный интерес. Ты человек занятой, уважаемый, и это очень хорошо и для тебя, и для дела, которое мы делаем. Но у меня сложилось такое впечатление, что ты не до конца осознаешь, что значат для нас те перемены в жизни страны, о которых долдонят тебе каждый день по радио. У меня даже возникло подозрение, что тебе, занятому своими научными трудами, некогда ни радио послушать, ни газету почитать. А в нашем деле это недопустимо. Кстати, ты уж не обижайся на меня. Тебе тут понравилось? Будешь как-нибудь летом в Москве, можно сюда приехать. Шашлычок сделаем. — Саша махнул рукой. — Ладно, поехали отсюда.

Юрий Романович, выходя из дома, обратил внимание на то, что в сенях его чемодана не было, и сказал об этом Саше.

— Да не было у них твоего чемодана, — сказал ему Саша, — и машина та, на которой тебя сюда привезли, к нам никакого отношения не имеет. Наняли за четвертак персоналку — и все дела. Твой чемодан у меня. Поехали. Посидим, поедим и на паровоз тебя отвезу.

Они вышли из дома, погасили свет и уже на белых «Жигулях» поехали в Москву.

— А ты меня куда везешь? — спросил Орлов, потирая ноющую руку.

— Есть тут одна квартира. Хозяева в отпуске, в Алма-Ате, в санатории отдыхают. Я им цветочки поливаю на правах, так сказать, друга дома. А на антресолях у них твой чемодан лежит, тебя дожидается. И, между прочим, мясо в духовке стоит.

— Так что, в этой квартире вообще никого нет?

— Сегодня точно никого не будет. Я потому и треплюсь, что дома — никого, а в духовке — мясо. Будем с тобой время тянуть — сгорит и мясо, и квартира.

Они ехали мимо новостроек. Орлов смотрел в окно и думал, что, наверное, ошибался, полагая, что хорошо знает Москву. Этот район был ему незнаком. Они остановились около серого четырнадцатиэтажного дома, одиноко торчащего среди окружавших его хрущевских пятиэтажек, поднялись на четвертый этаж и вошли в квартиру, на двери которой Орлов заметил табличку с номером «23».



Глава 5

Январь 1983 г., г. Москва

Что-то изменилось в знакомом нам кабинете. Новая секретарша в приемной, на посетителя смотрит другой дежурный портрет, на столе нет привычных часов-штурвала. Но действующие лица остались прежними.

— Как там, в твоем ведомстве?

— Идет работа. Все очень и очень неплохо. Дисциплину подтягиваем, кое от кого избавляемся. Теперь мы в особом фаворе. Но чувствую, надо торопиться. Шеф-то наш бывший очень плох. Боюсь, и года не пройдет, как у вас опять руководство поменяется. За это время надо многое успеть.

— Правильно мыслишь, хотя и мрачновато. А что там с нашими делами?

— Неплохо, неплохо. На Кубе сейчас готовим акцию, хороший канал нашли. Но американцы мешают. Афганистан опять же дает свое. Но тут надвигаются определенные сложности.

— Это еще какие?

— Чувствую, скоро сменится командование Министерства обороны, а значит, пойдут замены в войсках. Кто-то из новых может и не вписаться в действующую систему. Здесь надо бы повнимательнее поработать с кандидатурами. Опять же нет гарантий, что те, кого начнут выводить из боев, не решат урвать что-то себе. Потащат, конечно, героин в Союз, а откуда у генерала рынок сбыта? Не будет же он ходить по казарме и предлагать? Да и с мозгами не у всех хорошо, а гонору — хоть отбавляй. Вот и завалятся. Мы, конечно, попытаемся проконтролировать, но пару таких дел надо будет дать возможность военной комендатуре закончить. Мы им сами поможем с дураков погоны снять и посадить, чтобы другим неповадно было. И посадить покрепче. Но по этапу до места они не дойдут, чтобы лишнего не натрепали. Всякое ведь может случиться.

— Круто, однако!

— А как иначе? Не в бирюльки играем. Политика это. А она всегда на чьей-то крови замешана.

— А позитивные-то сдвиги есть какие-нибудь?

— Конечно. Мы сейчас милицию к рукам приберем. Министр у них уже новый. Да что я вам рассказываю. Он же наш человек. Умом он не блещет, но то, что скажем, — сделает. Он у нас крепко на крючке сидит. С милицией давно пора «разобраться», а то работать становится все труднее.

— И что вы тут планируете?

— Во-первых, мы им часть своего балласта скинем. Так сказать, для оказания практической помощи. Ну и для контроля, конечно.

— А они пойдут на это?

— Куда денутся! Министр-то кто? Я надеюсь, и вы поможете. Примете совместное постановление об усилении борьбы с преступностью и распишете исполнителей. Вот и будем выполнять, и контролировать. Между тем с коррупцией поборемся. Создадим специальное управление, и будет оно работать на вполне законных основаниях.

— Не понял! Зачем специальное управление?

— А как же? С коррупцией-то надо бороться! А заодно и милицейские информационные каналы прощупать. А то они там у себя засекретились, и порой долго искать приходится законные основания, чтобы к ним в картотеки заглянуть. Создадим специальное управление — и снимем эту проблему.

— Неплохо задумано. Но у них же там, в милиции, наверное, много учетов накопилось. Как вы с ними разбираться-то будете?

— Очень просто. Вы примете постановление об усилении охраны прав граждан и строжайшем соблюдении социалистической законности, в котором отметите недопустимость необоснованной постановки на учет. А мы под это дело проведем проверку, и ее результатом как раз и будет заключение о необходимости уничтожения старых учетов.

— А как же они после этого работать будут, без этих своих учетов?

— Плохо будут работать. Ногами, а не головой. Бегать будут, новые учеты себе станут придумывать вместо старых… Конечно, хорошие профессионалы, а они в милиции есть, со своими бумажками так просто не расстанутся. Но мы и это продумали. Вы начнете борьбу с очковтирательством и бюрократией. Звучит это пристойно и вполне своевременно, а мы со своей стороны усилим контроль за регистрационной дисциплиной. Они-то, эти старые профессионалы, привыкли всякую мелочевку прятать. И в самом деле, если все заявления регистрировать, как того требует закон, когда же их раскрывать-то? Вот они и прятали мелочевку, а мы им за это сейчас — по рукам. Да у нас половина милицейского оперсостава будет ходить в качестве подозреваемых. Чем больше человек работал, тем больше у него шансов или в тюрьму попасть, или к нам на крючок. Они начнут увольняться, а мы им руку помощи протянем. Кому — легально, а кому — нет. Поможем им правильно сориентироваться. Пусть на нас поработают.

— А что, собственно, вы имеете в виду, говоря «легально», «нелегально»?

— Так ведь приходится думать о перспективах. Кто точно знает, какие установки будут у следующего руководителя? Я, конечно, думаю, что все вернется на круги своя. Однако будущее покажет. Но мы-то должны контролировать ситуацию, и нам нужны будут свои люди. Мы руками этого министра часть профессионалов поувольняем, а следующий министр их обратно на работу возьмет. Ребята они неглупые, так что будут знать, кому они этим обязаны. Кстати, вот этот наш неудавшийся писатель. Он ведь до сих пор работает. Будет у нас предлог и в его бумагах покопаться. Он там на хорошем счету, стало быть, не поглупел за эти годы. Когда мы его прихватим, он быстро поймет, что к чему. Он уже второй десяток лет работает. Что же, за ним грехов нет, что ли?

— А вдруг нет?

— Нет — так будут. Я же говорил, мы целое управление создаем.

* * *

11 февраля 1983 г., г. Москва, четверг

— Раздевайся, чувствуй себя как дома. Тапки там, внизу. Сейчас я мясо в духовке посмотрю. О, как раз поспело! Профессор, ну не глядите так мрачно. Все неприятности еще впереди. Вон, кстати, ваш чемодан, на антресолях.

— Руки где можно помыть? — спросил Орлов сдержанно.

— Юра! Я же тебе сказал, чувствуй себя как дома. Расслабься. Сейчас мясо поедим, коньячку попьем после загородной прогулки. Об этом можно только мечтать!

— Ничего себе прогулка! — криво усмехнулся Юрий Романович.

— Ну вот и хорошо. Расслабился? А теперь соберись. И послушай меня внимательно. Я ведь не просто так дал тебе посидеть в наручниках. Я хотел, чтобы ты подумал. И подумал не над моими словами, а над своим положением. Мужик ты неглупый, даром, что ли, профессор, поэтому я думаю, рассуждал ты здраво. Сколько ты в доме просидел? Минут сорок. И ждал ты, конечно, уже не меня, а каких-нибудь чекистов, которые приедут тебя вербовать. Угадал? Можешь не отвечать. По тебе видно. Я уже пятнадцать лет вопросы задаю и больше верю тем ответам, которые вижу, чем те, которые слышу. Так что ложью себя не унижай. Ну и еще ты много всякого разного напридумывал, и, между прочим, правильно. Ведь есть основания как у органов, так и у жуликов положить на тебя глаз. Уж очень ты жить стал красиво, Юра. Машина тебе — не машина, дача — не дача, гараж — не гараж. Ну растолкуй мне, ради Бога, зачем тебе квартиру-то надо было менять? Да еще через маклера.

— Мы с мамой хотели разъехаться.

— Скажите, пожалуйста! В огромной четырехкомнатной квартире в центре города тебе места было мало? Неужто трудно было предположить тебе, профессору, что этот маклер, после того, как ты назвал ему свои требования по обмену, а главное легко согласился на ту цену, которую он тебе назначил, через полчаса донес на доктора-миллионера на Литейный. Хорошо, что эту информацию удалось «погасить». А представляешь, что было бы, если бы этот маклер не поленился и обошел здание на Литейном с другой стороны?

— А что было бы? — не понял Орлов.

— Беззаботно живете, профессор. Ты у тещи своей спроси, где в твоем родном городе находится Управление КГБ. Она у тебя баба умная. Сколько лет уже сидит на этой пороховой бочке? Ведь «Елисеевский» — это тебе не городская больница. И вокруг все чисто! Вот к кому бы тебя на практику, поучился бы у нее. В общем так, Юра, — голос Саши стал жестким и не терпящим возражений, — выслушай и учти: обстановка резко меняется. Гайки уже начали закручивать. А главное — пойдут показательные процессы. Сейчас КГБ будет демонстрировать народу, что нынешнее руководство страны активно занялось наведением порядка. Очень больших тузов, конечно, не тронут. Там, где власть и большие деньги, там и законы другие. А вот профессор-взяточник для них самый что ни на есть лакомый кусок. Зацепить тебя хотя бы на твоей дурацкой любви к французскому коньяку и духам для жены, которые тебе в кабинет чуть ли не каждый день таскают брюнеты в больших кепках, ничего не стоит. Копни сейчас твою клинику, пройдись по отдельным палатам — да ведь доброй половине тех, кто там лежит, место не в престижной клинике, а на нарах.

— Что ты хочешь этим сказать?! — возмутился Юрий Романович.

— Только то, что говорю, Юрочка. Прекрати крохоборничать. Это тебе кажется, что ты такой умный и о художествах твоих никому не известно. Смотри, погоришь, как швед. Короче, больше никаких подношений. Иначе нашей дружбе — конец. Мне твоя безопасность дорога, но свою голову я бесконечно подставлять тоже не могу. Откусят. И не поперхнутся. Все. Больше это не обсуждаем. Дружба дружбой, но можешь считать, что это — приказ. Ты понял?

— Ну, будем считать, что понял, — сухо ответил Орлов.

— Давай-ка без «ну». Я понимаю, о чем ты думаешь: о том, что все эти подачки — проявление благодарности, о том, что так делают все, о том, что это сложившаяся практика, я уже не говорю о том, что тебе не хочется от всего этого отказываться. И я тебя прекрасно понимаю. И к жене приятно прийти с французскими духами, и к приятелю на день рождения с бутылкой дорогого коньяка. И коллегу в кабинете угостить рюмочкой «Наполеона». Меняй привычки, Юра. Не будь жлобом. Достань из кармана «трешку» и купи своей Ирке пяток тюльпанов. Она же у тебя тюльпаны любит. Или ты про это забыл? А с другом, если уж так хочется сэкономить, можно и спирта на лимонной корочке трахнуть. А можно и на рябине. Ничуть не хуже французского коньяка. Поверь, он к тебе после этого только лучше относиться будет. Знаешь, как говорят? Попроще будь, и люди к тебе потянутся. Ладно, с этим вопросом — все. Но если я все-таки тебя не до конца убедил, вспомни, сколько всяких страстей ты передумал, пока ждал меня в наручниках. Ведь половины твоих страхов могло бы не быть, если бы не рост твоего собственного благосостояния. А страх — вещь противная и руки тебе вяжет. И за этим страхом потерять шмотки или Иркины побрякушки ты главного не увидишь. Ты свободу теряешь, Юра. Свободу мыслить и принимать решения, ни на кого не оглядываясь. Нам власть нужна. Мы создаем систему, а не набиваем себе карман. У тебя еще нет тех денег, которые и есть свобода. Они действительно только в очень большом количестве начинают переходить в качество. Так что давай, милый, дело делать. Я это дело начал, и я его буду продолжать, чего бы мне это ни стоило. Я запустил эту систему, и она уже набирает обороты. Я доведу это дело до конца. Пойми меня, Юра, — Саша вдруг заговорил тихо, и что-то непривычное послышалось Орлову в его голосе, — я придумал систему, я родил ее. Она — мой ребенок. И я буду ее оберегать и защищать. А ты своими необдуманными действиями можешь причинить ей вред. Я не имею права этого допустить.

— Ты что, угрожаешь мне?

— Нет, Юра. Я пытаюсь добиться от тебя понимания моего отношения к сложившейся ситуации. В настоящее время она может считаться достаточно критической и близка к выходу из-под контроля. Я просто пытаюсь это предотвратить. Пойми же наконец, нельзя служить одновременно Господу и Маммоне. Через мои руки уже сейчас, поверь, проходят очень большие деньги. Я бы давно мог купить себе «Мерседес», дачу в Барвихе, поменять свою комнату в коммуналке на прекрасную квартиру в хорошем районе, обвешать своих девок бриллиантами и ходить в лайковом пальто из «Березки». Поверь, я не делаю этого совсем не потому, что не ощущаю в этом нужды. Приобретая вещи, начинаешь цепляться за них и теряешь свободу. Ты становишься их рабом. Ты начинаешь бояться. Это во-первых. А во-вторых, я же тебе сказал, как я отношусь к своей системе. Это ребенок, сложный ребенок, а значит, требующий усиленного питания. Подожди немного, дай ему вырасти, и он начнет кормить своих родителей. Неужели это не ясно?

— Хорош ребенок! — попытался пошутить Юрий Романович. — Как бы он, когда вырастет, не сожрал папу с мамой, — продолжал он задумчиво.

— Как воспитаем, — пожал плечами Саша.

— Ну, договорились, — сказал после непродолжительной паузы Орлов, считая деловую часть вечера исчерпанной, и посмотрел на часы. До отхода поезда оставалось чуть больше трех часов. Саша заметил его жест.

— Отсюда до вокзала минут двадцать ехать, я тебя провожу. Не бойся, не опоздаешь. Я рад, что ты меня услышал. Нам предстоит серьезный разговор.

— Куда уж серьезнее, — полувопросительно отозвался Орлов. — В чем я еще провинился?

— Мы все виноваты чаще всего в том, что являемся обычными людьми и зачастую идем на поводу у обычных человеческих слабостей, — улыбнулся Саша. — Кстати, ты наелся?

— Да-да, спасибо. Все было очень вкусно.

— Вот и славно. Давай тогда перейдем в комнату, хватит этих кухонных разговоров.

— А где же цветы, которые ты тут поливаешь, в отсутствие хозяев? — с ехидцей спросил Орлов, оглядывая комнату.

— Растете, профессор, — шутливо-одобрительно заметил Саша. — Ну прямо доктор Ватсон. Я в этой квартире сроду цветов не видел. Как, впрочем, и самих хозяев. Работа у них разъездная, творческая, месяцами не бывают дома. Какие уж тут цветочки! Вот и пользуемся иногда их квартирой. Естественно, с их ведома и небесплатно. У нас такой уговор, что к их приезду квартира должна быть свободна от неожиданных гостей. Все должно стоять на своих местах, как будто сюда никто и не приходил. Никаких следов пребывания посторонних лиц в квартире быть не должно. Я это условие свято соблюдаю, а их совершенно не интересует, кто и когда здесь бывает в их отсутствие. И это меня вполне устраивает.

— А если соседи увидят, что в квартиру приходят посторонние?

— Вот для них-то и существует объяснение насчет цветочков, которые надо поливать.

— Но цветов-то нет, — резонно возразил Орлов.

— Ну и что? Зато ключ есть.

* * *

Ночь с 11 на 12 февраля 1983 г., поезд «Красная стрела» Москва-Ленинград

«Красная стрела» была любимым поездом Юрия Романовича Орлова. Ему нравились чистые постели спального вагона, предупредительные и неназойливые проводницы. Поезд отходил как раз в то время, когда Орлов обычно ложился спать, и прибывал в Ленинград как раз тогда, когда он обычно выходил из дома, чтобы ехать на работу. От Московского вокзала до клиники было рукой подать. В общем, привычный режим этим переездом нарушался в минимальной степени, что для Юрия Романовича было особенно ценно.

Сон к Орлову не шел. Стоило ему закрыть глаза, и он снова видел себя на заброшенной даче, освещенной тусклым ночником. Он даже ощущал холод наручника на правом запястье, продолжавшем ныть. На фоне этой картины как магнитофонная запись звучал их диалог с Сашей, который произошел перед самым отъездом.

«Ну вот, Юра, теперь мы должны поговорить о главном. О том, что уже изменилось, что меняется и что будет меняться в нашей жизни в связи с приходом нового руководства. Я не могу сказать, что мы жили спокойно. Старое руководство так долго было у власти, что мы, притерпевшись к нему, уверовали в его несменяемость. Признаюсь тебе, разрабатывая свою систему обеспечения безопасности наркобизнеса, я, к моему стыду, совершенно упустил из виду возможность существенных перемен политического курса и руководства страны. К счастью, есть надежда, что не поздно внести необходимые коррективы. Но для этого тебе придется потрудиться, и куда более активно и целенаправленно, чем до сегодняшнего дня.

Как и любая другая, моя система в целях обеспечения свой жизнеспособности и эффективной деятельности должна четко и оперативно реагировать на изменения среды функционирования. Но не только реагировать на изменения, но и в определенной мере управлять ими.

Что мы имеем на сегодняшний день? Спившуюся, разболтанную, втянутую в бесконечную и бесперспективную войну страну. Экономика постепенно разваливается, предпринятого снижения цен на водку, смею тебя уверить, она долго не выдержит. Так же, как и бесконечной помощи недоразвитым странам «третьего мира». Но кризис ощутится еще не завтра. Более того, история подобна маятнику, и тот процесс, который сейчас называют «закручиванием гаек», скоро закончится. И следствием своим будет иметь только еще большую распущенность и растущее стремление властей предержащих урвать побыстрее и побольше. Ты же видишь, что всем им недолго осталось жить и руководить нами. И не потому, что кто-то взбунтуется и наши с тобой знакомые диссиденты выйдут на баррикады из ленинградских и московских кухонь. Просто время сделает свое дело. Но года два-три старики еще продержатся. И эти два-три года — наш шанс. За это время мы должны доработать нашу систему настолько, чтобы она могла оказывать реальное влияние на ситуацию при любом изменении политического курса.

Смена политического руководства почти всегда влечет за собой серьезные перемены в органах исполнительной власти, которые будут ориентироваться на структуры КГБ. В системе МВД это проявилось очень четко. Мы получили нового министра, деятельность которого, даже на первый взгляд, направлена на разгон профессионалов, особенно в уголовном розыске и службе БХСС. Я чувствую, что очень скоро у нас под каким-нибудь благовидным предлогом начнется охота на ведьм. Полетят многие светлые головы. И это нам на руку. Потому что только они пока понимают опасность масштабов, которые принимают наркобизнес и наркотики в нашей стране. За себя я не очень боюсь, я сижу недостаточно высоко, стараюсь не высовывать голову, «хвостов» у меня нет, думаю, что, по крайней мере, первую волну я пропущу над собой. Но к нам придет новое руководство, и с ним придется сработаться.

— А может быть, тебе где-нибудь отсидеться это время? У вас же есть академия. Сколько времени там у вас учатся?

— Академия у нас есть, но меня туда вряд ли отпустят. Это довольно непросто. Но попробовать можно было бы.

— Так в чем же дело? Я думаю, если покопаться среди моих знакомых, я смогу тебе в этом помочь.

— Дело в том, что, как я уже говорил, мы упустили время. И сейчас его осталось очень мало. Находясь в академии, я существенно утрачу оперативные возможности, которые имею как работник МУРа. А это внынешней ситуации недопустимо. Я должен чувствовать и знать, кто из наших профессионалов куда и с каким настроением уйдет из органов. Многие из них — действительно толковые ребята и могут нам очень пригодиться. А отсидеться в академии, может быть, еще придется. Но не сейчас. И не только мне.

Вторым очень важным моментом в сегодняшней ситуации являются перемены в Министерстве обороны. Сейчас начнутся передвижения кадров, в том числе и в войсках, действующих в Афганистане. Кстати, оттуда же могут появиться на черном рынке и шприц-тюбики с промедолом из индивидуальных аптечек. Но о них — чуть позже. Эта война продолжается уже больше трех лет. А уже есть печальный опыт ветеранов вьетнамской войны, который свидетельствует о том, что практически весь белый контингент, воевавший в Юго-Восточной Азии, по тем или иным причинам приобщился к наркотикам.

Ну и, наконец, третье. Сейчас на фоне борьбы за укрепление производственной дисциплины очень актуальными будут казаться любые выступления и публикации, касающиеся необходимости усиления борьбы с алкоголизмом. На пьянство можно списать все: и невыносимые условия жизни, которые его порождают, и производственный травматизм, и многое другое. Сама идея борьбы с пьянством, как ты понимаешь, не нова, но сегодня она падает на благодатную почву, так как даст возможность списать просчеты политического руководства.

— А при чем здесь наркотики?

— Наркотики? — переспросил Саша. — А, по-твоему, алкоголь — не наркотик? То же привыкание, та же зависимость, та же деградация, в конце концов. Чем более глупым способом проводить кампанию по борьбе с пьянством, тем разрушительнее будут ее последствия. Вместо портвейна молодежь начнет курить анашу. Конечно, тех, кто пил годами, не переделаешь.

Правда, при сокращении объемов продажи водки проснется огромная армия самогонщиков. Но пить самогон в молодежной компании никогда особо модным не считалось. А вот сигаретка с марихуаной… Да и звучит куда красивее. Так что те, кого недосчитаются винные магазины, разделятся на две очереди: одна, в основном из стариков, — к самогонщикам, а другая — молодежная, а значит, куда как более перспективная, — к нам, на черный рынок. Мы должны быть готовы к этому наплыву и суметь удовлетворить их запросы. Потому что если этого не сделаем мы, то это сделают наши конкуренты. В ход пойдут препараты бытовой химии и прочая гадость.

Ты должен начать работать на будущее, Юра, и сконцентрировать основные усилия на последних двух направлениях, не забывая, конечно, продолжать присматривать за твоим другом Сахибом, а через него — и за всей фармацевтической промышленностью. Кстати, как проходит твоя деятельность в Комитете по контролю наркотиков?

— Нормально, все в порядке.

— Там сидят хорошие люди, между прочим, не лишенные человеческих слабостей. Ты должен стать там своим человеком. Это не значит, что тебе придется постоянно пить с ними коньяк, париться в сауне и ездить на шашлыки, хотя время от времени и это необходимо делать. Ты должен стать у них авторитетом, к твоему мнению там должны прислушиваться, и не как к мнению собутыльника, а как к требованию уважаемого специалиста. Это даст нам возможность, учитывая конъюнктуру цен на черном рынке, вовремя вводить в список препаратов, запрещенных к свободному обороту, все новые и новые средства, а тем самым регулировать их рыночные цены.

Ты должен стать инициатором создания в Ленинграде реабилитационного центра для солдат, вернувшихся из Афганистана. Попытайся создать его на базе своей клиники. Это позволит тебе не только приобрести определенный политический капитал в городе, но и создаст прекрасную базу для получения нужной нам информации по Афганистану. Кроме того, эти бесхитростные ребята будут навсегда благодарны врачу, который сделал для них такое важное доброе дело. Вот тебе и кадры исполнителей для нашей системы, и личная охрана, и многое другое. Надеюсь, с этим вопросом все понятно?

— Н-да, идея выглядит довольно привлекательно и благородно. Хотя на первых порах могут быть некоторые организационные трудности.

— А ты подключи к этому Комитет ветеранов войны и труда. Там еще много бодрых стариков осталось с хорошими связями. Они тебе на организационном этапе горы свернут. И последнее, Юра, дело для тебя. Надо тебе придумать, как начать борьбу за трезвость. Причем не просто борьбу, а борьбу революционную, призывающую к искоренению пьянства, запрещению продажи спиртных напитков сначала в отдельных местах, а затем и повсеместно, требующую на первом этапе хотя бы повысить цены на водку, имеющую программу перепрофилирования винодельческой отрасли, скажем, на производство соков. Это движение должно обещать, что дорога ведет в рай без алкогольного благоденствия. Как ты думаешь, какая будет реакция на предложение такой программы в твоем городе?

— Я думаю, Саша, что предложившему такую программу питерские революционные рабочие и матросы оторвут голову.

— Эту кампанию надо начинать не в лоб. Денег у тебя, Юра, много, покопайся в своих связях, найди какого-нибудь симпатичного мальчонку-социолога, заинтересуй его проблемами, связанными с алкоголизмом. Пусть он, может быть, даже диссертацию на эту тему напишет. Пробей для него несколько публикаций в журналах. В общем, постарайся воздействовать на общественное мнение. И не просто криком, а с правильно подобранными цифрами в руках. По откликам на эти публикации ты довольно быстро найдешь единомышленников, фанатиков, которые будут двигать это дело дальше. Ты же должен обеспечить, так сказать, научную поддержку. Сам понимаешь, куда солиднее будет выглядеть, если во главе такого движения будет стоять не старый маразматик, а молодой профессор-медик. Вот вроде тебя. А что? По-моему, неплохо!

— Нет-нет, Саша, ни в коем случае! Со мной перестанут здороваться! Меня же знают в городе, да и не только в городе, как онколога-диагноста, а отнюдь не как лектора общества «Знание» или борца за что бы то ни было. Это — не мой хлеб. Такого перепрофилирования мне коллеги не простят. Я просто потеряю лицо! Такие походы должны затевать неудачники, язвенники или старики, которые, как правильно заметил Ларошфуко, любят давать хорошие советы, поскольку уже не могут подавать дурных примеров. Социолога такого я найду, и цифры нужные помогу ему подобрать, и статьи его пропихну. Но возглавить такое движение? Извини, не смогу.

— И то, однако! А знаешь, ты подал мне интересную мысль. Ты ведь хорошо знаешь ваших ленинградских медиков. Найди человека, во-первых, тщеславного, во-вторых, имеющего хоть какую-нибудь ученую степень, чем выше — тем лучше, в-третьих, профессионально несостоятельного, в-четвертых, не сильно пьющего, да к тому же активного лектора общества «Знание». Это ты сможешь?

— Пожалуй, да.

— И не затягивай, Юра. Времени совсем нет. Все, начинай делать сразу и одновременно. Ищи цифры, ищи мальчишку, ищи лидера. Даже если ты завтра такого пацана найдешь, первая публикация появится не раньше, чем через год. И при самых благоприятных условиях на раскрутку такого движения уйдет года полтора-два. Кстати, у вас там, в Ленинграде, впрочем, как и в Москве, море голодных художников. «Подкорми» кого-нибудь. Тебе и для афганцев, и для этого крестового похода против пьянства потребуются эмблемы и хоругви. Поверь мне, это не последнее дело. Хороший товарный знак дорогого стоит. Вот, собственно, и все, о чем я тебя хотел попросить. И еще раз прошу тебя, Юра, будь осторожен. Лед, по которому нам надо идти, уже держит, но он еще очень тонок и хрупок. И полыньи могут быть на каждом шагу. А под ними — бездна. Оттуда возврата нет. Мы играем в очень большую игру».

* * *

Подъезжая к Ленинграду, Юрий Романович явственно ощутил навалившуюся на него усталость бессонной ночи. «Нет, не поеду сегодня в клинику. Сейчас — такси, домой, в ванну — и спать».

* * *

Май 1984 г.

В конце апреля 1984 года я познакомилась с ребятами-архитекторами, которые настолько заинтересовали меня рассказами о красотах северных церквей, Кижей и Соловецкого монастыря, что я с радостью приняла их предложение поехать на Соловки, где они участвовали в реставрационных работах.

Мужская половина местного населения — десяток вконец спившихся мужиков с пустыми блекло-голубыми глазами, которые оживлялись только при слове «бутылка». За бутылку у них можно было купить все что угодно, как выяснилось позже, в том числе и душу.

В избе, где меня поселили, я увидела среди дров странный деревянный шар с грубовато вырезанным на нем изображением человеческого лица. По окружности, вокруг овала лица, в шаре было шесть пазов. Я покопалась в деревянном мусоре, видимо, приготовленном для растопки, и нашла шесть деревянных крыльев, которые своими основаниями легко вошли в пазы на шаре. Когда я собрала эту игрушку, у меня получилось что-то вроде солнца, которое старые художники рисовали на заставках и орнаментах детских книжек. Я спросила у хозяина дома об этой игрушке — что она означает.

— Дрова, — хмуро буркнул хозяин, явно не разделивший моего любопытства.

— Отдайте его мне, — попросила я.

— Так с дровами-то плохо, — чуть оживился хозяин.

Его оживление подсказало мне, как надо действовать дальше.

— Я вам за нее бутылку дам, — сказала я.

— Нет. Бутылку за это — много. Стакан нальешь — и забирай, — рассудительно постановил он.

Ребятам-реставраторам мое приобретение очень понравилось, но что это такое, они тоже не знали, И только на обратном пути, в Ленинграде, где я задержалась, чтобы повидаться с Брадисом, Евгений Карлович объяснил, что мужик продал мне душу, неизвестно, правда, чью, потому что свою он уже давно продал Бахусу. А кому принадлежал приобретенный мною за стакан шестикрылый Серафим, установить, как пишут в милицейских рапортах, не представляется возможным.

К сожалению, встреча с Брадисом в Ленинграде произошла совсем не так, как я ожидала. На работе его не было, но после нескольких настойчивых телефонных звонков, мне пояснили, что Евгений Карлович лежит в больнице, и даже сказали адрес.

Поцеловав Брадиса в небритую колючую щеку, чему он, казалось, был несказанно рад, я уселась на край кровати и начала доставать из сумки гостинцы: яблоки, апельсины и банку ананасового компота.

— Где достали? — подозрительно спросил Евгений Карлович, взглянув на банку. — Неужто пришлось писать очерк о неподкупности сотрудников ленинградского УБХСС? — усмехнулся он.

— Хорошая мысль, — в тон ему ответила я. — Я об этом подумаю. Может быть, в следующий раз вам икры принести?

Смех Евгения Карловича перешел в надсадный кашель.

— Сашуля, а покурить не додумались принести? — с упреком и надеждой спросил он.

— Вам же нельзя, Евгений Карлович! Это и так вредно, а особенно с вашей пневмонией.

— Ох, Сашенька, мне тут говорят, что мне вообще уже ничего нельзя, замахал на меня руками Брадис. — Скоро скажут, что и жить — вредно. Ведь от этого умирают. Так как насчет табачку, а?

Я покорно полезла в сумку, достала полупустую пачку «Ленинграда» фабрики имени Урицкого и протянула ее Брадису.

— Да мне это как слону дробина, — разочарованно посетовал он. — Мне бы «Беломорчику», а, Сашуня?

— Я сейчас сбегаю, — предложила я. — Что с вами сделаешь?!

Я поднялась, готовая идти на поиски «Беломора», но Брадис меня остановил.

— Знаете, Саша, раз уж вы так любезно согласились пойти искать для меня папиросы, я, с вашего позволения, несколько осложню, а с другой стороны облегчу вам эту задачу. От этой больницы до моего дома — направо от входа до первого светофора и еще раз направо, дом пятнадцать, квартира тридцать два. Десять минут ходу. А вам — даже восемь. У меня как у старого куряки на полке стенного шкафа в прихожей пара блоков «Беломора» точно есть. Но главное — не в папиросах. Мне нужна моя большая записная книжка, она лежит на столе в комнате напротив входной двери. Мне тут надо кое-кому позвонить, а телефонов я не помню. А попросить ко мне домой сбегать — некого. Ребята, если и залетят, то на минутку, у них ведь работы полно. А мои все на даче. Ну что, договорились?

— Конечно, — сказала я.

Брадис достал из тумбочки связку ключей в кожаном футляре и протянул их мне.

— А какой из них от вашей квартиры? — растерянно спросила я, разглядывая шесть похожих друг на друга ключей. — Или всеми по очереди попробовать?

— Ох, совсем забыл! — спохватился Брадис, — Его очень просто отличить. Остальные ключи — копии. А на этом — видите? — номер. Это — заводской. На копиях таких номеров не бывает.

— Надо же, никогда не обращала внимания! Открывает — и ладно.

В эту встречу Брадис рассказал мне, что, несмотря на болезнь, свалившую его почти сразу после нашего знакомства, он и в больнице даром времени не терял. Оказывается, именно в этой клинике, правда, в другом отделении, в соседнем корпусе, как раз и проработала почти десять лет загадочно погибшая Лариса Семина. Как выяснил Евгений Карлович, в больнице ее помнили многие. Кое с кем ему удалось поговорить. И выяснилась одна интересная деталь. Правда, пока непонятно было, имеет ли она какое-нибудь отношение к смерти Ларисы.

Дело в том, что, хотя как говорили, Лариса любила своего мужа и с больными романов не крутила, видимо, все же один больничный роман у нее случился. Рассказывали, что в последний примерно год перед смертью Ларисы в ее отделении несколько раз лежал один больной, с виду похожий на азербайджанца. Даже кто-то вспомнил его имя — Сахиб. Был он ростом ниже Ларисы, лысоват и казался ей, признанной красавице, совсем не парой. Однако Ларису несколько раз видели с ним в городе, и досужие языки поговаривали, что их отношения вышли за рамки чисто «больничных». Кстати, говорили, что и после смерти Ларисы этот больной лежал в том же отделении. Вот для того-то, чтобы найти, как он выразился, по своим старым связям и не поднимая шума, этого загадочного Сахиба, и понадобилась Евгению Карловичу его большая записная книжка, где был телефон старого блокадного приятеля-пенсионера, подрабатывавшего в регистратуре и архиве той самой клиники.

Отпуск мой тем временем подходил к концу. А дома, в Москве, меня ждал Алик. Когда я позвонила ему из Ленинграда, оказалось, что он тоже слег, на работу не ходит и в одиночестве голодает у меня дома. Потому что подвели ноги, и даже путь до ближайшей булочной кажется ему труднопреодолимым. Я не очень верила в серьезное заболевание Алика, зная его характер и могучее здоровье, но тем не менее не стала тянуть с отъездом из Ленинграда. Я понимала, что мне представляется редкая возможность побыть вместе с ним несколько дней. Наши отношения никак нельзя было назвать страстным романом, но этой возможности я искренне радовалась.

Навестив в больнице Брадиса еще раз, я уехала в Москву. Мы договорились созвониться, как только он поправится.

* * *

Наше знакомство с Аликом началось с одной путаницы в именах сотрудников его отдела. Вскоре после того, как я пришла работать в «Криминальный вестник», мне поручили подготовить материал о борьбе с наркоманией. Редактор просил сделать материал «поживее», и я решила не ограничиваться цифрами сводок и отчетов, а для «оживленки» взять одно-два интервью у сотрудников МУРа. На память мне пришла фамилия Сухова. Когда-то Слава Мишин рассказывал мне с восторгом о гениальном сыщике из отдела по наркотикам, который за пять минут раскрыл квартирную кражу у него на территории. По словам Славы, в связи с этой кражей он получил от Сухова такой нагоняй, который во многом перевернул его взгляды и на работу сыщика, и на проблему наркотиков, и на свое место в жизни. «Посмотрим, какой это Сухов», — подумала я словами из известного фильма «Белое солнце пустыни», набрала номер телефона дежурного по МУРу, представилась и спросила, где я могу найти Сухова. В принципе, я была готова к тому, что за эти годы многое переменилось и Сухов уже не работает на Петровке. Но дежурный сказал:

— Сухов? Где-то я его видел… По-моему, он пошел к себе, — и дал мне номер телефона, по которому я тут же перезвонила.

— Сухова? — переспросили меня на другом конце провода. — Алик, тебя барышня спрашивает.

— Молодая? — услышала я голос. — Красивая? Ну, давай.

Я решила поиграть.

— Алик, это я, Саша, — проворковала я в трубку, надеясь на столь же игривый ответ.

— Кому Алик, кому — капитан Сухов, — довольно резко ответили мне. — Вы по какому вопросу?

— Извините, пожалуйста, я из журнала «Криминальный вестник», — замямлила я, — готовлю обзор о борьбе с наркоманией, и мне поручили взять интервью у товарища Сухова.

— Как ваше имя-отчество?

— Маринина Александра Борисовна, — робко призналась я.

Мне показалось, что мой абонент хмыкнул.

— Оставьте свой телефон. Товарища Сухова сейчас нет на месте, он вам перезвонит через несколько минут.

Не прошло и пяти минут, как мой телефон зазвонил.

— Шурик, это я, Алик, — сказал мне только что отвечавший голос. — Так что вы хотите, Александра Борисовна?

Теперь я сделала попытку обидеться.

— Это капитан Сухов?

— Ну да.

— Я не совсем поняла вашу шутку насчет того, что вас нет в кабинете.

— А вы, Александра Борисовна, извините, не братья Вайнеры. Мы с вами еще недостаточно хорошо знакомы, чтобы я начал с вами разговаривать, не перепроверив, кто и откуда мне звонит. Работа у нас такая. Творческая, знаете ли. Итак, что вас интересует? (Вообще о том, что работа у него творческая, Сухов упоминал неоднократно.)

Я покаялась, извинилась и постаралась как можно короче объяснить, что меня интересует. Сухов выразил готовность мне помочь, мы договорились встретиться.

— Александра Борисовна, я не могу вам назвать точное время, когда я буду свободен. Вы оставьте мне, пожалуйста, телефоны, по которым вас можно разыскать, я сам вам позвоню.

Я продиктовала Сухову редакционный и домашний телефоны, особенно не обольщаясь и приготовившись ждать не меньше недели. Но, к моему удивлению, Сухов позвонил уже на другой день, часов в десять вечера, сообщил, что освободился, находится недалеко от моего дома и, если мне удобно напоить его чаем и меня не смущает позднее время, он готов побеседовать со мной.

Так Алик Сухов впервые оказался у меня дома. Наш разговор начался с того, что он поинтересовался, почему я обратилась именно к нему. Он сказал, что у них в отделе много сильных профессионалов, например, его сосед по кабинету Саша Колесников, который даже пытался писать диссертацию, или Митрофанов, тоже, кстати, Александр. Сухов, смеясь, объяснил мне, что во избежание путаницы его решили называть Аликом, Колесникова, как самого молодого и в очках, — Шуриком, а Митрофанова, дольше всех засидевшегося в капитанах, — уважительно, дядей Сашей. Кстати, именно к нему, как правило, и обращаются любознательные журналистки как к самому опытному в МУРе специалисту по наркотикам.

— Скажите, Алик, вы помните Мишина? Славу Мишина? — спросила я осторожно. Я понимала, что Сухов мог и не помнить Славу: мало ли выволочек устраивают сыщики из МУРа молоденьким лейтенантам в районных отделениях.

— Конечно, помню. А как же? Огромный такой парень, из Черемушек. Он ведь тоже наркотиками занимался. — Сухов на минуту задумался. — Какая нелепая и странная смерть… А вы что, знали его?

— Не только знала, но и работала в том же отделении, где и Слава.

— Так вы вместе с ним работали?

— Нет, я работала там уже после его смерти. Кстати, именно из-за этого и пошла работать в милицию. На другой конец города. Мне хотелось докопаться до истины.

— Но ведь там, по-моему, не было криминала, — полувопросительно сказал Алик. — Насколько я помню, кажется, что-то с сердцем. Хотя нет, боюсь запамятовал. Постойте, постойте, Саша, а вы знали Волкова? — оживился Сухов. — Дед такой сидел вместе с Мишиным в одном кабинете, язвенник. Он, как мне помнится, тоже считал, что в этой истории что-то нечисто. Или я что-то путаю?

— Нет, вы ничего не путаете, — ответила я и стала рассказывать Сухову историю смерти Славы.

Алик оказался очень внимательным слушателем, быстро схватывавшим ситуацию и проявившим искренний интерес к этой истории. Больше всего, как мне показалось, его заинтересовал эпизод с чемоданом.

— Так вы говорите, он лежал у вас на антресолях? И вы даже не поинтересовались, что там, внутри? Удивительная вы женщина, Сашенька. Всем бы сыщикам таких нелюбопытных подруг. И Мишин вам ничего не говорил?

Я рассказала все то, что мне про этот чемодан говорил Слава: про переезд, про отсутствие сейфа, про сломанный замок в дверях кабинета.

Тут он что-то натемнил, ваш Мишин, — сделал вывод Сухов. — Ну что может прятать в чемодане опер? Компру на самого себя, на соседа по кабинету и на начальника отделения. Ну, может быть, взятки. Но вы говорите, чемодан был тяжелый? Вряд ли он был набит деньгами. Кому он был нужен, кроме, самого Мишина, Волкова или прокурора? Да и кто мог знать о вас? Старый лис дядя Миша? Этот мог. А больше, пожалуй, никто. Припомните, после смерти Мишина не было ли в отделении какой-нибудь скандальной истории? И к прокурору никого не таскали? Вроде бы нет, говорите? Тогда где же все эти бумаги из чемодана? Ведь не ради же самого чемодана их утащили? Кто-то довольно сильно рисковал, да еще с этой хромой ногой. Я бы, например, не решился. Дай толковую ориентировку по городу, да еще напиши на ней, что человек подозревается в убийстве сыщика — свои ребята всех перешерстят. Этому злодею хромать бы на свободе максимум сутки.

— Но ведь такой ориентировки не было, — сказала я.

— Но этот ваш хромой не мог знать, что ее не будет, — возразил Алик.

И тогда я задала Сухову вопрос, который позже задавала и Евгению Карловичу: может ли хромота быть ложной приметой, имитированной для того, чтобы сбить розыск со следа.

— Конечно, может, — уверенно ответил Алик, — но тогда этот имитатор сделал бы все, чтобы эту хромоту обязательно заметили свидетели. Я думаю, что тогда и ваши малолетки, равно как и близорукий сосед, которого нашел Волков, рассказывали бы не о предположительной хромоте, а уверенно говорили бы об инвалиде, да еще и на протезе. Тут тоже что-то не так… Слишком много проколов у вашего преступника. С одной стороны, он был очень аккуратен и осторожен, а с другой стороны — явно торопился и очень сильно и необдуманно рисковал. С одной стороны, он похож на сотрудника милиции, знающего, Что у Мишина есть компрометирующие документы, а с другой стороны, он действует как явный дилетант. Согласитесь, эти черты вряд ли могут принадлежать одному человеку. Маловероятны они и для компании людей, замысливших такое дело, как убийство сыщика с целью кражи его документов из вашего дома. Компания бы нашла более профессионального исполнителя кражи чемодана. В общем, вопросов тут много, а ответов… — Алик развел руками. — Я понимаю, вам до сих пор не дает покоя эта история. Вы попробуйте как-нибудь спокойно сесть и расписать все факты, которые вам известны. Пусть даже, на ваш взгляд, малозначительные. Может быть, в разговорах или поступках Мишина было что-нибудь странное? Может быть, нам удастся связать эти факты и ваши наблюдения воедино? В общем, вы напишите, а потом позвоните мне. Посидим, подумаем вместе. Честно говоря, это меня заинтересовало. Может быть, и я что-то узнаю. Хотя ведь уже четыре года прошло.

Наш первый разговор затянулся далеко за полночь, на интервью о проблемах борьбы с наркотиками времени уже не хватило. Мы договорились встретиться еще раз в самое ближайшее время…

Материал в редакцию я сдала, а с Аликом Суховым у нас сложились отношения, которые только с известной долей условности можно было назвать романом. Мы были больше добрыми приятелями, чем любовниками.

Алик приходил ко мне иногда каждый день, иногда не появлялся неделями. Он мог остаться ночевать и даже жить у меня по нескольку дней подряд, а мог заскочить поздно вечером, на ходу выпить чашку кофе, чмокнуть меня в щеку и, ничего не объясняя, исчезнуть.

Как человека, не обремененного семьей, меня часто отправляли в командировки. Поездки эти не были длительными, одна-две недели, но зато частыми. Перед одной из командировок я дала Алику свой ключ от квартиры, чтобы он за время моего отсутствия сделал себе копию. Мне казалось совершенно естественным, если у моего близкого друга будет ключ от моей квартиры, тем более что Сухов был достаточно деликатен и никогда не являлся ко мне, предварительно не позвонив.

Я не была влюблена в него, а он прекрасно знал это и, пожалуй, отвечал мне тем же. Во всяком случае, когда однажды он позвонил мне и сказал, что хочет зайти, то ни капли не обиделся на мои слова о том, что мне это не очень удобно. Он весело пожелал мне удачи и пообещал зайти завтра. Между нами не было никаких обязательств и, следовательно, никаких обид. Но мне казалось, каждый из нас предполагал, что в любом случае на помощь и поддержку друг друга мы можем рассчитывать. Если заболевала я, то без всяких просьб с моей стороны Алик появлялся с лекарствами и продуктами, ставил мне горчичники и заставлял пить ненавистное горячее молоко с содой и маслом, даже делал мне уколы, что получалось у него значительно лучше, чем у медсестры из поликлиники. Поэтому теперь, когда впервые за два года нашего знакомства в моей помощи нуждался он, я была рада случаю отплатить ему заботой и вниманием.

* * *

Май 1984 г., г. Ленинград (по телефону)

— Тимоша, дорогой! Здравствуй! Как здоровьичко?

— Женя, это ты? Здравствуй, родной! Да все в порядке. В деревню ездил, в огороде ковырялся.

— Ну, слава Богу. А то уж я беспокоиться стал. Третий день тебе домой звоню — никак не дозвонюсь. Подумал, не случилось ли чего.

— Что это ты такой мнительный стал, Женя? За тобой этого раньше не водилось.

— Да вот в больницу твою попал с воспалением легких. И сразу, знаешь, понял, что все мы смертны.

— Ах ты, Господи! Ты в каком отделении?

— В третьем.

— У Берты Лазаревны? Ну, она тебя быстро на ноги поставит. Ты не кисни, я к тебе сегодня забегу. Тебе чего принести?

— Не надо ничего, Тимоша, спасибо.

— Ну а все-таки? Может быть, тебе чего-нибудь хочется?

— А то ты не знаешь! Сто граммов, лимончик и девушку на высоких каблуках. Ну и «Беломорчику», конечно.

— У-у, я чувствую, ты на поправку пошел. Всего не обещаю, а «Беломорчику» принесу. До встречи!

* * *

Май — июнь 1984 г., г. Москва

За все время нашего знакомства мы никогда не проводили вместе столько времени подряд. Алик не выходил из дома, даже в поликлинику ему не надо было ездить — больничный ему дали сразу на десять дней. Я выходила только в магазин и тут же бежала назад. Первые два дня мы все время разговаривали, и, казалось, разговорам этим не будет конца. Я рассказывала Алику о поездке, делилась впечатлениями о путешествии на Соловки, показала ему свое шестикрылое приобретение.

— И как ты думаешь, что это такое? — Алик пожал плечами.

— А где ты это взяла? — спросил он.

— Купила. За стакан. У одного мужика на Соловках. — Алик повертел Серафима в руках, подумал.

— Не знаю, может быть, стилизованное изображеие солнца? Что-то знакомое, но не могу вспомнить, что именно.

— Не расстраивайся, — покровительственно сказала я. — Я думаю, что вообще во всей милиции только один человек знает, что это такое.

— Это кто же? — недоверчиво поинтересовался Алик.

И я рассказала Алику о Брадисе.

— Да, действительно, старик молодец. Я бы не догадался, — задумчиво произнес Алик. — Ну разве что передо мной том Пушкина на нужной странице был бы открыт. Ты что, хорошо с Брадисом знакома?

— Да! — гордо сказала я.

— Как же тебе повезло! — восхитился Алик. — Брадис в наших кругах человек очень известный. Он прекрасный специалист, с огромным опытом, но, как мне говорили, характер у него отвратительный. Чем же ты «купила» старика? Уж не своей ли небесной красотой?

В голосе Алика явно звучало недоверие к силе моих чар.

— А что? — сделала я обиженное лицо. — По-твоему, я не могу соблазнить старого профессионала?

— Ну что ты, конечно, можешь, — примирительно обнял меня Алик. — И даже не очень старого — тоже. Кстати, Сашуля, ты не знаешь, он в Москву не собирается?

— Вроде бы нет. Он в больнице лежит.

— Вот каково оно — за девками-то молодыми бегать, — с наигранным злорадством произнес Алик.

— Дурак ты, — беззлобно ответила я. — Он, конечно, старик, но любому из вас, молодых, легко утрет нос. По крайней мере, голова у него работает, как компьютер.

— Чем же он так тебя покорил? — ревниво поинтересовался Алик.

— Да тем, — уже завелась я, — что он за какие-то полтора часа на моих глазах почти разобрался в загадочной истории двух смертей. Да еще случившихся в разных городах больше пяти лет назад.

— Ну ты ему, конечно, помогла? — снисходительно бросил Алик. — Скоро в журнале появится твой триллер с интригующим названием «Человек, для которого не было тайн». Название дарю.

— Помощи от меня, может, и не много было, — честно сказала я, — но я его вдохновляла. Все началось с фотографии одной очень красивой наркоманки.

— Московской? — спросил Алик. — Красивых московских я всех знаю.

— Да нет, ленинградской. Хотя она и в Москве бывала. Я ее даже сама здесь видела, еще тогда, когда Слава Мишин был жив. С ним, между прочим, и видела.

— А ты мне об этом ничего не рассказывала, — упрекнул меня Алик.

— Я об этом как-то забыла. Да и не знала я, что она наркоманка. Я просто узнала ее фотографию в альбоме у Брадиса, спросила, кто это, он мне рассказал довольно странную историю ее гибели. Представляешь, медсестра онкологического отделения, со стажем и перепутала ампулы.

— Ну и что? — не понял Алик. — Кто-нибудь умер?

— Так она и умерла. От передозировки морфия. Сама себе ввела лошадиную дозу. Ну подумай, как такое могло случиться? А разбираться не стали и списали на несчастный случай.

— А я тебе скажу, что такое очень даже бывает. Был у меня знакомый по кличке «Золотой». Наркоман со стажем, можно сказать, профессор, с иглой не расставался, бинт на ноге носил, пропитанный морфием. В камере ухитрился из веника шприц сделать, в вену попадал с закрытыми глазами. А вот поди ж ты, хватанул ветеринарную дозу — и в морг. Чего ж тут виноватых искать? А ты говоришь: не бывает! Но, конечно, история довольно редкая. В этих онкологических больницах чего только не творится! Больные там тяжелые, наркотики льются рекой, медсестра вколет анальгин, а ампулу с наркотиком — в карман. И плевать ей, что этого анальгина больному на пять минут хватает. Заставляли их сдавать пустые ампулы из-под наркотиков, так они перепайкой занялись. У меня с этими онкологическими больницами хлопот полон рот. А уж с поликлиническими отделениями — сам черт не разберется. Бухгалтером надо становиться, а не сыщиком! И в Ленинграде наверняка такая же картина. Кстати, я тут зацепил одного ленинградского хирурга, ковыряюсь… Не знаю пока, что получится. Но похоже, что лет на восемь я ему наскребу. Но это, как ты понимаешь, не для прессы…

* * *

Июнь 1984 г., г. Ленинград

— Кстати, Тимоша, ты о просьбе моей не забыл?

— Обижаешь… Счастье твое, что у меня в архиве полный порядок. Подожди-ка, где это я записал? А, вот, нашел! Записывай. Был такой больной, Ахундов его фамилия, Сахиб Али-оглы, 1963 г. рождения, проживает г. Чимкент, улица Ленина, дом 18, квартира 14.

— А где он работал?

— Сейчас, сейчас. Значит, работал он начальником отдела сбыта Чимкентского химикофармацевтического завода.

— И когда он у вас лежал?

— А вот насчет «когда», Женечка, — тут ты одним стаканом не отделаешься. Потому что лежал он у нас в 1977 году четыре раза, в 1978 г. — три, столько же в 1979 г. и один раз в 1981 г. Правда, в 1981 году у него адрес поменялся. Сказать?

— Ну конечно. Записываю.

— Ох, балую я тебя! Ладно, пиши. Город Баку, улица Фиолетова, дом 26/15, квартира 7. А работал твой Ахундов об ту пору начальником отдела снабжения Бакинского нефтеперерабатывающего завода.

— А что же он так часто у вас лечился?

— Так у нас в онкологии половина, почитай, таких больных. Месяц у нас пару месяцев дома — и снова к нам. Если, конечно, куда-нибудь поближе к Богу не переберутся.

— Юмор у тебя какой-то архивный, Тимоша, Я ведь человек больной, а ты меня стращаешь. Так, может, умер этот Ахундов? Что ж он больше лечиться не приезжает?

— Может, конечно, и умер. Откуда мне знать? У меня в архиве про это ничего не сказано. А вот тут телефон его есть в Баку, домашний. Ты — милиция, возьми да и позвони. Скажи: «Попросите, пожалуйста, гражданина Ахундова, если он еще не умер». Тут тебе все про него и обскажут. Ну и про тебя, конечно, тоже, — и архивариус захихикал.

— Бросай свой архив, Тимоша, в сыщики тебя возьмем. Ведь такой талант пропадает!

— Да ну, у вас платят мало. А главное, с вашей работой я не смогу на даче по полгода ковыряться. Я уже старый, пора к земле привыкать. Да и кто тебе будет в архиве Сахибов всяких искать? Вот я уйду — тут и половины от архива не останется. По правилам-то, у нас эти архивы три года хранятся. Это я ничего не выбрасываю, а то бы не видать тебе никакого Сахиба как своих ушей. Хоть ты и подполковник.

— Спасибо тебе, Тимоша, огромное. С меня бутылка.

— Смотри же, выздоравливай скорее. Как выйдешь из больницы — разопьем.

* * *

Июнь 1984 г., воскресенье. Москва, Аэропорт Шереметьево.

— Здравствуй, Юра! Что за пожар? Ты поменял Привычки? Начитался рекламных объявлений «Летайте самолетами Аэрофлота»? Или решил проверить, люблю ли я тебя настолько, что поеду встречать в Шереметьево? Где твой багаж?

— Нет у меня никакого багажа. Вот журнал, и все. У меня обратный рейс через три часа. Я не красна девица, из аэропорта доехал бы и сам, но дома дел много, а разговор у меня не телефонный.

— Что еще стряслось? Пойдем, поговорим. У меня машина на стоянке. Когда у тебя регистрация?

— Часа через полтора.

— Ну, время у нас еще есть. Может быть, съездим куда-нибудь, перекусим?

— Ох, Саша, не до перекусов мне.

— Так что случилось-то? Что ты взъерошенный такой?

— Копают под нас, Саша. Твои коллеги копают, из ленинградской милиции. И копают серьезно. Они вышли на Лору и Сахиба.

— С чего ты взял? Давай-ка по порядку.

— Значит, так. В эту среду приходит ко мне один больной. Лежит он у нас с пневмонией, скоро выписывается. Вообще-то он должен был лежать в ведомственной больнице, он в нашем ГУВД работает. Подполковник Брадис. Евгений Карлович. Но к нам его по «скорой» привезли из дома, он живет рядом. Так мы его у себя и оставили. Тем более, Берта меня просила, заведующая третьей терапией. Она его еще с войны знает.

— Ну и что?

— Так вот, приходит он ко мне, извиняется за то, что отнимает время, и начинает долго у меня выспрашивать про Лору. Мол-де разбирал он старые фотографии, увидел такую красавицу… Он, оказывается, в качестве эксперта ее квартиру осматривал и фотографию эту оттуда прихватил. Сразу, говорит, узнал руку большого мастера, Натана Белкина. Хотел даже поинтересоваться у него, при каких обстоятельствах была сделана эта фотография, но его отвлекли какие-то там дела. И вот только теперь он про нее вспомнил. И пришел ко мне.

— А к тебе-то почему?

— Во-первых, говорит, вы, Юрий Романович, работали с ней в одном отделении, может, вы мне что-нибудь интересное о ней расскажете, о том, как это ваша медсестра, такая опытная, отравилась ветеринарным морфием. Как же, говорит, она ампулу-то не разглядела? Ну, а во-вторых, говорит, я давно хотел с Натаном Яковлевичем встретиться, да вот уже много лет ему не звонил, а возраст у него такой, что без предварительной разведки звонить боязно.

— Ну, а ты что?

— Я ему сказал, что тесть мой жив-здоров, хотя и пребывает в глубоком маразме, и вряд ли вспомнит эту самую фотографию. Которую, между прочим, делали по моей просьбе то ли для Доски почета, то ли для стенгазеты. Сказал ему, что было это незадолго до несчастья с Семиной. Сказал, что сам удивляюсь, как могло такое с ней произойти. И вот тут-то и понял, что этот визит вызван не просто старческим любопытством.

— И что же такое он тебе сказал?

— А сказал он мне, что Семина отравилась чимкентским морфием и что незадолго до этого у меня в отдельной палате, за ней, между прочим, закрепленной, неоднократно лежал некто Ахундов, работавший в то время на чикментском заводе, на том самом, который этот морфий и выпускает. И как раз в таких вот ампулах. И спросил, не думаю ли я, что это он ей эти ампулы подарил. Я, конечно, как ты прекрасно понимаешь, ничего подобного не думал, но сказал, что Ахундов у нас действительно лежал, поначалу как очень тяжелый больной в отдельной палате, где и познакомился с Ларисой. А потом он опять лежал в этой палате, правда, острой необходимости в этом не было. Но и он, и Лариса меня об этом просили. Знаете, говорю, как это бывает? Можно, конечно, отказать, но вроде бы и причины особой нет. Любовь, сами понимаете. Что ж тут сделаешь? Да и не помню уже сейчас точно, сказал я, времени-то прошло очень много. Вроде бы мне кто-то по поводу этого Ахундова насчет отдельной палаты, то ли из обкома, толп из горкома звонил. Но точно сказать не могу.

— Ну и молодец. Все ты правильно сказал. Чего ты так испугался-то?

— Ты понимаешь, слишком уж этот Брадис много знает. И в архивах наших каким-то образом успел покопаться, и даже сказал мне, что Семина вроде бы на учете была как наркоманка. Я говорю: не может этого быть, мы бы, безусловно, знали, у нас за этим следят. Каждый месяц приходят, проверяют, как мы с наркотиками работаем: как учитываем, как списываем. Списки нашего медперсонала у милиции есть, ведь не для коллекции же они их собирают. Дали бы знать в случае чего. «С этим, — говорит мне Брадис, — мы еще разберемся, а Семину вашу даже в Московском уголовном розыске знали как наркоманку. А вы вот, мол, работали рядом, руководили, можно сказать, а ушами прохлопали». «Ну что ж, — ответил я ему, — виноват, конечно. Но я же не мог за ними за всеми ходить как нянька. Или свечку держать, когда она с кем-то встречалась. А что до наркотиков, так из онкологического отделения в бытность мою заведующим их утечки там не наблюдалось. Пропадали бы у меня тогда наркотики, разве стал бы я теперь главврачом? А с Ларисой — и в самом деле не углядел».

— Еще что-нибудь он говорил?

— Да, пожалуй, нет. Слушай, вроде бы регистрацию на мой рейс объявили? Пойдем посмотрим.

Они вышли из машины и направились к зданию аэропорта.

— Ты прав, профессор, — После недолгого раздумья сказал Саша. — Старик зашел слишком далеко. Он — специалист старой закваски, и, как это ни печально, остановить его можно только одним способом.

Встретив недоумевающий и настороженный взгляд Орлова, Саша продолжил.

— Скорее всего — иногда так бывает — этот Брадис затеял частное расследование, все нити которого находятся у него в руках. Конечно, кое-какую информацию он добыл не без посторонней помощи. Но те, кто ему помогал, вряд ли догадывались и догадываются о том, какой он варит из нее суп.

— Какой еще суп? — вздернул брови Орлов.

— Ну, знаешь, как это бывает, зайдешь к одному соседу — попросишь соли, у другого — спички, у третьего — картошку, у четвертого — еще что-нибудь. Кто из них потом сможет сказать, что ты собирался готовить: рассольник или жаркое? Так же и Брадис составляет картинку из кусочков, каждый из которых целостного представления о ней дать не может. Я думаю, это частное расследование. Если бы по этому делу шла обычная работа, старик никогда не полез бы к тебе с расспросами. Если ты профессор в своей области, то он в своей — как минимум академик. Но это, я думаю, скоро выяснится. Я тебе, наверное, в понедельник или во вторник позвоню. И найду слова, чтобы объяснить тебе ситуацию.

— Ну, объяснишь ты мне ситуацию. И что от этого изменится?

— К сожалению, Юра, фактически ничего. Для тебя — ничего. Брадиса надо убирать. Кстати, где он сейчас?

— Его еще не выписали.

— Его не должны выписать. Придумай что-нибудь. Не мне тебя учить. Что у него, пневмония?

— Да.

— Может у него возникнуть ураганный отек легких или что-нибудь в этом роде?

— Ты Юлиана Семенова, что ли, начитался? У него же палатный врач с почти сорокалетним стажем. С ней такой номер не пройдет. Она весь город на уши поставит, если почует неладное. Тем более они старые друзья. Но что-нибудь, конечно, придумать можно.

— Нужно, Юрочка, придумать, нужно. Ты же профессор, а не первоклассник. Придется тебе подтверждать свой авторитет. Причем делать это надо быстро. Дед профессионал, каких мало. Хватка у него бульдожья. Пока он в больнице, у него возможности все-таки ограничены. Но, как только он выйдет, он может размотать и то, что в отдельной палате твой Сахиб отлеживался совсем не потому, что тебе хотелось личную жизнь Лоры устроить. Надеюсь, понимаешь, что до этого ему остался один, от силы два шага, поверь моему опыту. Я в свое время это раскопал в течение недели. Что, не веришь? Значит, договорились? Завтра-послезавтра я тебе позвоню. А ты думай, Юра, думай. Ну, пока!



Глава 6

Июнь 1984 г., понедельник, Москва-Ленинград (по телефону)

— Константин Сергеевич? Это Сухов из МУРа. Помните такого?… Да-да, именно, который Алик. Слушай, не в службу, а в дружбу, я тут копаю наши онкологические больницы по поводу ампулированного промедола. Очень много попадается перепаянных ампул. А они клянутся и божатся, что такие прямо со склада получают. У тебя ничего похожего нет? У вас же в городе есть онкологическая клиника… Говоришь, все тихо? Да что-то я не очень в эту тишину верю. У меня тут два главврача такое наколбасили… А у тебя там, в онкологии, нормальный мужик?… Как говоришь? Орлов?… Ну это хорошо, что в контакте. Говоришь, Брадис у него сейчас лежит?… Да что ты? Неужели рак у старика? Нет? Ну, слава Богу! Ну, раз Брадис там, значит, там все чисто. Ладно, спасибо. Будет что — позвони, пожалуйста…

* * *

Июнь 1984 г., понедельник, Москва-Ленинград (по телефону)

— Юрий Романович? Приветствую тебя. Как дела? Как супруга?

— Спасибо, все в порядке. Как у тебя?

— Все нормально, работаю. А у тебя что нового на работе?

— Как обычно, дел невпроворот. А тут еще заведующая терапевтическим отделением — помнишь, я тебе рассказывал? Блокадница, Берта Лазаревна, на днях в Карловы Вары уезжает. Печень подлечить. Вместо нее парень молодой остается руководить. А за ним самим глаз да глаз нужен. Но что поделаешь, тут путевку достали горящую по случаю, а она у нас самый старый врач. Решили ей подарок сделать.

— Мне бы кто такой подарок сделал.

— А ты себе тещу заведи, как у меня. Она тебя не то что в Карловы Вары, хоть в Люксембург отправит по профсоюзной путевке. Торговля, брат, — сила!

— Да-да, молодец у тебя теща! Кстати, Юра, я успокоился. Ты помнишь, я тебе говорил про свою болячку? Ты мне еще сказал, что анализ надо сделать, и как можно скорее.

— Помню, конечно. И как анализ?

— Сказали, что все чисто. Жить буду.

— Вот и хорошо, а то я беспокоился. А где ты делал? У себя?

— Нет, в платной поликлинике. Я, собственно, из-за этого анализа тебе и звоню. Видел, как ты волновался. А так, в общем, с нашей встречи ничего не изменилось. Все по-старому.

— Спасибо, что позвонил. Ты меня больше так не пугай своими кустарными диагнозами. Если у тебя опять какие-то подозрения появятся, лучше сначала анализы сделай…

* * *

Сентябрь 1984 г, г. Москва

Все лето 1984 года я провела в бесчисленных командировках по заданиям редакции, изучая общественное мнение и мнение работников милиции на местах о проблемах борьбы с пьянством и алкоголизмом. За год, прошедший после памятных приказов 1983 года об усилении ответственности должностных лиц милиции за нарушения регистрационной дисциплины, я почувствовала серьезные перемены в отношении моих бывших коллег к работе. Особенно это касалось розыскников, которые теперь стали называться оперуполномоченными. Захлестнутые валом зарегистрированных преступлений, многие из них утратили веру, что когда-нибудь смогут добиться хотя бы кажущегося былого благополучия в оперативной обстановке. Бесконечные нарекания в адрес работников уголовного розыска в соответствии с законами диалектики перешли из количества в качество и в результате не только отбили у них желание работать, но и существенно снизили авторитет сыщиков как среди, других милицейских служб, так и у населения.

Эти командировки оставили у меня тягостное впечатление. Как-никак я была юристом, хоть недолго, но и сама поработала в милиции, а главное — у меня было свое представление о том, каким должен быть сыщик.

Уголовный розыск, а точнее, его профессионалы, всегда были для меня душой милиции. Профессиональные сыщики, конечно, были плохо приспособлены к обыденной жизни. Если разобраться, то эти люди были очень неудобны в семье, тяжелы в дружеском общении, но, честное слово, их было за что любить. Прошло много времени с тех пор, как не стало Славы Мишина, но моя, так и неналаженная личная жизнь подсказывала мне, что только его я действительно любила. Его образ так и не удалось ни вытеснить, ни поколебать. Когда о милиции хотели сказать что-нибудь хорошее, то писатели и режиссеры выбирали для этого именно уголовный розыск. И теперь мне показалось, что из милиции безжалостно выдирали душу и на ум приходило сравнение с тем соловецким мужиком, выбросившим шестикрылого Серафима в кучу дров, приготовленных для растопки. Мне стало страшно. Неужели то, что происходит, приведет к тому, что скоро в уголовном розыске не останется таких, может быть, неуживчивых людей, но честных профессионалов, как Алик Сухов или мудрый Евгений Карлович? Вернувшись в начале сентября в Москву, я позвонила Алику на работу. Его сосед по кабинету Саша, уже узнававший меня по голосу, сообщил мне, что Сухов находится в командировке и будет не раньше чем через неделю.

Переполненная впечатлениями от своих поездок, я хотела поделиться ими с Брадисом, а заодно спросить о здоровье и поинтересоваться, как у него дела. Я ведь не звонила ему все лето. Домашний телефон не отвечал, а на работе мне ответил незнакомый голос. Я положила трубку, у меня потемнело в глазах. Евгений Карлович умер вскоре после нашей последней встречи, так и не выйдя из больницы.

Никогда еще я не ждала Сухова с таким нетерпением. Дни до его приезда тянулись невыносимо долго. Я даже не сдержалась и, еще раз позвонив ему на работу, попросила его соседа Сашу Колесникова, чтобы Сухов нашел меня сразу же, как только появится в Москве.

— У вас что-нибудь случилось? — спросил меня Саша. — Может быть, я могу чем-то вам помочь?

— Нет-нет, — ответила я. — Дело в том, что умер один наш общий знакомый.

…Когда шок от сообщения о смерти Брадиса прошел, у меня возникла навязчивая мысль, не дававшая мне покоя ни днем, ни ночью. Сначала умер Слава. Потом, буквально через год, умерла Лариса Семина, которая была знакома со Славой. Теперь умер Брадис, знавший об этих двух до конца не объяснимых смертях. Все трое были так или иначе связаны с наркотиками. Кто будет следующим? О себе я не думала. Я помнила, что рассказывала о Брадисе Сухову. И мысль о том, что из-за этого Алику грозит опасность, потому что он тоже связан с наркотиками, тревожила меня все сильнее.

Беспокойство мое росло, и к тому моменту, когда Алик вернулся из командировки и позвонил мне, я была на грани нервного срыва.

— Я прошу тебя, немедленно приезжай! — истерически кричала я в телефонную трубку. — Пожалуйста, приезжай! Я прошу тебя!

Алик был так удивлен не свойственным мне тоном, что не стал спорить, через десять минут был у меня и прямо с порога спросил, что случилось.

— Ты должен уйти с этой работы, — выпалила я. Видя его недоумение, я добавила: — Брадис умер.

— Когда?

— Какое это имеет значение — когда? Он знал о смерти Мишина, о гибели Семиной. Он был так или иначе связан с наркотиками и, в конце концов, общался со мной. Ты тоже знаешь об их смертии тоже связан с наркотиками. Я боюсь за тебя!

— Ты забыла упомянуть, что я еще и с тобой знаком. Что ты себе напридумывала?! Я не пойму, что по твоей логике опаснее: быть связанным с наркотиками или с тобой? Тоже мне, ангел смерти! — Алик начал злиться. — Ну хорошо, Мишин с наркотиками до знакомства с тобой работал не очень долго. Но и Семина, и я, а уж Брадис и подавно были так или иначе с ними связаны задолго до того, как тебя увидели впервые. Так что же является первопричиной? Может быть, мне надо бросить не работу, а тебя?

Я оторопело молчала.

— Но и это тоже не спасает меня, — продолжал Алик. — Ведь с Семиной-то ты не была знакома, а только видела ее один раз. И вообще, мне все это напоминает какую-то семейную сцену. Что, ты готовишь меня к смерти?

— Я так за тебя беспокоюсь, — тихо сказала я, пытаясь сдержать слезы.

— Твое беспокойство, Сашенька, безусловно мне льстит. Оно свидетельствует о том, что наше, с позволения сказать, знакомство переросло в привязанность. Причем не скрою — взаимную. Но она совершенно не является поводом для того, чтобы я бросил все и сидел около твоей юбки, обеспечивая тебе спокойную жизнь.

— Ты ничего не понял, Сухов, — вздохнула я. — Наши отношения всегда были хороши тем, что мы не мешали друг другу. Я прекрасно понимаю, что это удобно тебе, и не скрываю, что это точно так же удобно и мне. Я действительно привязана к тебе. И, думаю, естественный конец нашим отношениям не грозит. Знаешь, — я улыбнулась, — мне вдруг подумалось, что если я паче чаяния соберусь выходить замуж, то приглашу тебя в свидетели. Прости, я сейчас скажу грубость, но мне кажется, что после этого тебе будет даже интереснее спать со мной. Угадала?

— Ты проницательна, — усмехнулся Алик. — Продолжай, пожалуйста.

— Мы с тобой друзья, Сухов. И я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Пусть конец наших отношений будет естественным, пусть они умрут сами собой. Но я не хочу, чтобы они прекратились из-за какого-нибудь несчастья с тобой. — Я старательно избегала слова «смерть», говоря о живом Алике. — Это ненормально, когда погибают молодые мужчины. Это трагедия. Одну такую трагедию я уже пережила. И не хотела бы, чтобы это случилось снова. Хотя в общем-то, живу, как и ты, сегодняшним днем.

Алик молча вышел на кухню, поставил на плиту чайник и вернулся в комнату.

— Знаешь, Сашуля, я рад, что у нас состоялся этот обмен мнениями о наших взаимоотношениях. И свидетелем к тебе на свадьбу я пойду. Правда, спать с тобой после этого я вряд ли буду. Но это детали. Кстати, и разговор наш сегодняшний завтра скорее всего был бы совершенно другим. Но не о том речь. Я тут накричал на тебя с твоими навязчивыми идеями. А ведь ты так и не сказала мне, раскопал ли Брадис до своей смерти что-нибудь новенькое?

— К сожалению, нет, — вздохнула я. — А если и успел, то об этом теперь никто не узнает. Буквально через две недели после нашей с ним последней встречи он уже перестал кого-либо узнавать. Так и умер, не приходя в сознание.

— Может быть, какие-то его записи сохранились? — спросил Алик.

— Я спрашивала. Говорят, ничего не осталось. Только телефонная книжка. Я сама ему эту книжку из дома приносила. Да на это вряд ли можно было и рассчитывать, он же все держал в голове.

— Жаль старика, — помолчав, сказал Алик. — Мог бы еще пожить.

— На самом-то деле он был не такой уж и старый, всего шестьдесят три года. Мог, конечно, уйти на пенсию, но не хотел. Говорил, что дома скиснет, да и начальство упрашивает остаться. Таких профессионалов, как он — по пальцам перечесть.

— Да, начальство наше всегда упрашивает поработать. А как путевку в санаторий — не допросишься. В очереди на квартиру — не достоишься. Придешь со своим гастритом в генеральскую столовую — вытолкнут взашей. А потом в холле листок с фотографией из личного дела вывесят с одним из трех стандартных вариантов текста: или после тяжелой и продолжительной болезни, или скоропостижно скончался, или погиб при исполнении

— И все-таки лучше бы тебе без этого обойтись, — сказала я.

— Как же без этого обойдешься? Все равно придется. Давай-ка лучше чайку попьем, пока этого не случилось.

— Торопишься? Ты разве не останешься?

— Останусь, конечно. Я же еще не был свидетелем у тебя на свадьбе.



Глава 7

Апрель 1985 г., г. Москва

— Значит так вы должны понимать, что процессы пошли. И это — основное. Но я тебе скажу откровенно, народ нас может не понять, если буквально завтра мы начнем поднимать цену на водку. А сделать это придется. Нам нужно очень много денег. С нефтью дела плохи, то есть пока еще все нормально, но скоро этому конец. Так что здесь нужен какой-то новый подход. Кстати, ты обратил внимание на это общество, созданное в Ленинграде?

— Простите, какое?

— Ну это, трезвенников и язвенников, под руководством какого-то профессора. Они нам не могут испортить игру?

— Ну что вы. Наоборот, они нам очень помогут. Вам надо поддержать эту кампанию. С одной стороны, она продемонстрирует заботу партии о здоровье народа, а с другой — обоснует требованиями трудящихся и, так сказать, видных деятелей медицины необходимость новой антиалкогольной кампании.

— Так откуда же у нас на это деньги? Нам надо не тратить, а получать. А самый быстрый и действенный способ — это поднять цену на водку и увеличить ее выпуск.

— Но этот способ все же потребует известных затрат. А то, что предлагаю я, и затрат почти не потребует, и принесет значительно большие барыши, и уж совершенно точно, в отличие от вашего способа, вы уж извините меня, позволит вам нажить серьезный политический капитал. Особенно среди той части населения, которая страдает от бытового пьянства и алкоголизма своих соседей и близких. Поверьте, это очень большая его часть.

— Так в чем же заключается этот твой способ? Ты что, предлагаешь снизить цену, что ли.

— По классическому варианту, испробованному еще во времена Екатерины, цену на водку надо бы действительно снизить. Это лет через десять существенно уменьшило бы ряды самогонщиков, а значит — увеличило бы приток денег в казну. Но, насколько я понимаю, вы хотите получить ощутимые результаты значительно быстрее и дешевле. Для этого нам нужна антиалкогольная кампания и соответствующий указ, который провозгласит ее начало. При этом цену на водку можно даже немного повысить. Но главное — существенно ограничить ее производство и продажу. То же самое надо сделать с дешевыми креплеными и натуральными винами. Все это прекрасно пройдет в рамках борьбы с пьянством, а общество трезвенников, вроде ленинградского, нас поддержит. Но и их надо поддержать.

— Мы им организуем выступления в прессе, а что еще?

— Там тоже живые люди. Их интерес и честолюбие необходимо подогревать. Профессоров сделать академиками, кандидатов — докторами, окружить их почетом и уважением, дать им хорошее помещение, повесить красивые вывески. Дураки это любят. Да и не только дураки. Может быть, даже организовать им свою газету или журнал. Можно то и другое.

— И что это даст?

— Даст это следующее. Мы прекрасно знаем, что любую толпу можно разогнать не танковой колонной, а двумя-тремя машинами водки. А когда она станет дефицитной, то за ней будут бегать, как ослы за морковкой. Таким образом, население станет более управляемым. Взрослая мужская его часть будет занята поисками спиртного.

— Так начнут же гнать самогон!

— Конечно, начнут, а мы в указе предусмотрим усиление ответственности за это дело. Поскольку гнать будут все, то и привлекать можно будет всякого, а это, само собой, тоже повысит управляемость населения, правда, уже посредством милиции.

— Милиция с этим не справится. На них и так всего навалили.

— Конечно, не справится. Но поначалу, как любая новая кампания, она произведет оживление. Самогонщик — не квартирный вор, он со своим аппаратом И ведром браги сидит дома и ждет, пока его теплого возьмут, а не бегает по всей стране. Его искать не надо. Домой пришел на запах, — и преступление раскрыл. А милиция у нас чем отчитывается? Между прочим, перед вами же. Процентом раскрываемости. Чем у них больше будет этих пойманных самогонщиков, тем лучше будут и общие показатели. В отчете же не видно, кого он поймал — убийцу или самогонщика. Так что не сомневайтесь, они на это правильно отреагируют. Через годик-другой у них энтузиазма, конечно, поубавится, ведь живые же люди, надо и себе что-то оставить. Да и как это: по колено в водке ходить и не спиться самому? Но года два они продержатся. А там поглядим. Но главное еще не в этом. У нас же есть наркотики, причем в таких количествах, которых хватит, чтобы оглушить эту страну. И еще на экспорт останется. Чем мы хуже Золотого треугольника? Климат не тот? Зато площади какие! Один Казахстан чего стоит. Так что здесь проблем не будет. Производство их дешевое, дешевле некуда, только дай волю и успевай стричь купоны.

— Подожди-ка, ведь я об этом где-то читал!

— Конечно, читали. Все это было у нашего писателя милицейского.

— Кстати, а где он теперь?

— Честно говоря, я лично на пару лет упустил его из виду. Но когда эта ленинградская кампания началась с требованиями всеобщей трезвости, грешным делом, подумал, уж не перебрался ли он в Питер. Но мои ребята проверили — нет, на месте, продолжает в МУРе трудиться. Правда, в капитанах засиделся. Я уж иногда думаю, может похлопотать, чтобы ему майора присвоили? У меня там в руководстве однокашники есть. А то как-то даже неудобно иногда мне цитировать средний начсостав.

— Ты что-то расшутился. Что значит: из виду упустил на два года? Где он был все это время, что делал, с кем? Вам за что такие деньги платят?! За каждым шагом его должны были смотреть!

— Мои ребята смотрели. Я же не могу за каждым лично следить. Было бы что заслуживающее внимания — мне бы тут же доложили. У нас с этим четко.

— У нас со всем четко. А страна разваливается. Между прочим, и ваша вина здесь есть. Ладно, ты все-таки сам проверь — может, он там еще что-нибудь написал?

— Да вроде бы ничего не пишет. Я бы знал. Работает, с бабами романы крутит…

— Ты должен все про него знать: с какими бабами, кто у него сейчас?

— Я это все знаю. Говорю вам, у меня под ним крепкий человек сидит.

— В общем, ты меня понял, — сказавший эти слова снял трубку одного из многочисленных телефонов на приставном столике слева. — Павел Григорьевич, давай готовь мне проект указа о борьбе с пьянством. Завтра к десяти ноль-ноль. После майских будем выпускать.

* * *

Июнь 1985 г., г. Москва

— Ну и как тебе указ? Ты этого добивался?

— Отлично, Юра! Хотя можно было бы и покруче, Но главное — все идет по плану. Ты с этим обществом трезвости — просто молодец! Главное — сам остался в стороне. А ведь там сейчас будет много теплых мест, особенно поначалу. У тебя там есть свои люди?

— Ну а как же! Я, как говорится, стоял у истоков этого дела. Хотя и в тени, как ты сам понимаешь. У нас многие возмущаются, говорят: отравили страну. Сгорит все.

— Что ж, правильно возмущаются. Болеют, так сказать, за судьбу народа. А что сгорит — так это точно. Но нам этот дым и сладок, и приятен. И денег в этом дыму — не сосчитать. А тем, кто говорит, что сгорит все, можешь вполне нейтрально отвечать: мол, что сгорит, то не сгниет. Как там Сахиб, не приуныл? Не разорили его родовой виноградник?

— Он, конечно, не в восторге. У него же снабжение, сбыт, а это, сам знаешь, какая работа. Туда — бутылка, сюда — бутылка. С этим выпей, с тем… Пьют же они не в подъездах, а в собственных кабинетах, а это теперь опасно. Любой тебя подсидеть может.

— Ты, Юра, объясни ему — он мужик неглупый, должен понять, — что этого допустить никак нельзя. Никаких «подсидеть». Его место сейчас — золотая жила. Он же на прекурсорах сидит, то есть на том, без чего ни героин из мака не сделаешь, ни еще многого другого полезного для нашего дела. Так что пусть каналы запасает. Не пройдет и года, как ни ацетона, ни растворителя в магазинах не найдешь, а это все его товар. Пусть готовится, а не пьет по кабинетам Бог знает с кем.

* * *

Май 1987 г., г. Москва

— …Что ты мне здесь говоришь! Ведь положение архисложное! Мы тут, понимаешь, говорим об ускорении, о том, что обратного пути нет, о том, что жить будем хорошо, а с этой твоей антиалкогольной кампанией казна потеряла десятки миллиардов рублей. Токсикоманы появились! Проститутки! Куда катимся?

— Вы уж извините меня, в этих стенах как-то не принято упоминать Святое писание, но там как раз говорится о том, что никакой слуга не может служить двум господам. Вы сказали мне, что вам нужны деньги. И вы их получили. Так при чем здесь казна? Я же их не печатаю. Вы-то как раз и получили то, что недополучило государство. Так что по этому вопросу ваших претензий принять не могу.

— Но можно теперь как-то поправить положение?

— Страна — не ходики. Остановить маятник, подмотать гирьку и перевести назад стрелки нельзя. Социальные эксперименты — вещь необратимая. Я-то еще, может быть, в восемьдесят пятый год и вернусь, а вам, простите заранее, для этого придется по меньшей мере повеситься. Поэтому я думаю, что не стоит оглядываться назад. Мы достаточно много лет знакомы, чтобы говорить друг с другом откровенно и без демагогии.

— Ты, однако, осмелел! Да настолько, что на мой вопрос до конца не ответил.

— Это по поводу токсикоманов и проституток? Так не надо же валить все в одну кучу. За проституток скажите «спасибо» журналистам, это они разрекламировали древнейшую из профессий. Видите ли, сто долларов за пятнадцать минут! После этих статей от пионерок до пенсионерок все бросились на панель. А вот токсикоманы — это, конечно, наши издержки. Наркотики дороги, а дешевого портвейна, того самого, который раньше сопровождал переход от детской глупости к юношеской придурковатости, купить невозможно. Вот и собирается наша молодежь по чердакам и подвалам, и балдеет от клея «Момент» и паркетного лака.

— Может быть, запретить их выпуск?

— А бензин тоже, запретить? Его ведь тоже и пьют, и нюхают.

— Не может быть! Это же такая гадость!

— Мы с вами, кажется, договорились: давайте без демагогии. Что значит «не может быть! гадость!»? Вы что, пробовали? Уверяю вас, ничуть не хуже, чем то, что дают в общепите. Наши люди ко всему привыкли. Вы бы поели то, чем их кормите, закурили бы «Дымок», который они курят, а не эти вот сигареты, что у вас на столе лежат, и без всякого бензина вас никакое Четвертое главное управление не откачает.

— Тоже мне нашелся борец с привилегиями! Что дальше-то будем делать? Сам же говоришь: наркотики дорогие. Так все на бензин и перейдут.

— Дело не в том, что они дороги. Тут милиция набрала определенный опыт, и хотя до верха не доходит, но сбытчиков изловили много. Причем сдают их милиции сами же наркоманы.

— И что вы думаете по этому поводу?

— А по этому поводу есть прекрасный опыт Соединенных Штатов. Он, кстати, тоже в диссертации этого парня из МУРа описан. Между прочим, он уже майор. Все там же. Этих самых сбытчиков и ловит. Сейчас наркотиков на рынке полно. Списываются запасы Министерства обороны, а там — десятки миллионов шприц-тюбиков с промедолом. Кое-что тащат с собой войска, которые мы выводим из Афганистана. Ожидается жаркое лето в Средней Азии и на Украине, а это значит, будут конопля и мак. Цена на черном рынке должна упасть, она, возможно, не падает лишь потому, что увеличивается риск при сбыте. Надо, насколько это возможно, обезопасить сбытчиков.

— Интересно, как? У тебя есть конкретные предложения? Запретить МУРу их ловить? Это же международный скандал! Ведь во всем мире борются с наркотиками.

— И кстати, во многом проигрывают. Там тоже есть идиоты, считающие, например, что бороться с наркотиками при помощи рок-музыки все равно, что бороться с венерическими заболеваниями, узаконив проституцию.

— На что это ты намекаешь?

— Я, с позволения сказать, намекаю вам на то, что любым делом должны руководить профессионалы, а не демагоги. И предлагаю вернуться к нашей проблеме.

— Ну-ну, послушаем. Конечно, запретить милиции ловить сбытчиков и производителей наркотиков нельзя. Так же, как и нельзя освободить их от уголовной ответственности. Здесь мы связаны не только общественным мнением, но и подписанными нами международными соглашениями и конвенциями. Однако можно существенно затруднить работу по этой линии, если сделать потребителей и сбытчиков соучастниками одного преступления — незаконного оборота наркотиков. В этом случае потребитель уже не будет так охотно рассказывать, у кого он купил товар, потому что сам будет прятаться от милиции, которая будет иметь все основания его арестовать. Если внести такое изменение в Уголовный кодекс, оно никому не покажется странным. Наркомания — это страшное зло, надо будет показать по телевидению пару-тройку фильмов с детьми-уродами и прочими ужасами, чтобы подготовить общественное мнение. У нас к запретительным мерам привыкли, глас народа будет требовать если не ликвидации, то уж по крайней мере изоляции всех наркоманов. Кстати, по-моему, ленинградское общество трезвости именно этого и добивается. А вы эдак мягко, по-отечески предусмотрите для наркоманов всего лишь уголовную ответственность.

— Так ты мне опять предлагаешь и невинность соблюсти, и капитал приобрести?

— Точно так. Вам ведь нужны деньги?

— Слушай, погоди-ка! Ты же говорил, что про это как про негативный опыт писал наш теперешний майор. Не напортит ли он нам чего?

— Не думаю. Мы за ним присматриваем, ведет он себя тихо, на рожон не лезет, с начальством ладит. Да и здоровье у него последнее время не очень. В этом году уже месяца полтора проболел. Ненужной активности он не проявляет, да, думаю, и не будет проявлять. Ему ведь всего год до пенсии остался.

— Но ты за ним все же приглядывай.

— Постоянно держу в поле зрения. Я же говорил, что с ним рядом — мой человек. В случае чего мы его быстро приструним.

* * *

Март 1987 г., г. Москва

Наряду с событиями, потрясавшими страну и вносившими в нашу жизнь неожиданные перемены, 1987 год был памятен для меня вторым крупным объяснением с Суховым. Оно касалось чисто бытовых проблем. В целом Алик, периодически живший со мной под одной крышей, меня вполне устраивал, тем более что он добровольно взял на себя часть обязанностей по дому. Правда, выполнял он их без особого энтузиазма, но добросовестно, и если, уезжая в командировку, я оставляла ему записку с просьбой сдать белье в прачечную, то могла не сомневаться, что моя просьба будет выполнена. Собственно, с такой просьбы все и началось.

Отбывая в очередную поездку, на этот раз в Харьков, я попросила Сухова сдать в стирку постельное белье, которого накопилось неприлично много. Алик и сам собирался куда-то уезжать, но пообещал мое задание выполнить. Вернувшись из Харькова, я обнаружила на диване три больших пакета с чистым бельем, завернутых в бумагу и перевязанных бечевкой. «Тоже мне, квартирант! — раздраженно подумала я. — Неужели трудно было разложить белье в шкафу. Принес и бросил — как одолжение сделал!» Усталость взяла свое: я сбросила пакеты на пол и улеглась спать. Но на другой день все-таки позвонила Сухову на работу. Его коллега Митрофанов сказал, что Сухов еще не вернулся из командировки. Квартира моя и в самом деле была в таком состоянии, что я не сомневалась — Алика здесь не было по меньшей мере несколько дней. «Интересно, когда же он успел получите белье?» — удивленно подумала я, начав распаковывать тюки. Каково же было мое изумление, когда на своих простынях и пододеяльниках я увидела новые метки взамен стершихся старых, пришитые явно умелой и аккуратной женской рукой. Такие метки были пришиты и к совершенно новому комплекту постельного белья, купленному определенно не мной. Объяснение этому могло быть только одно, и оно привело меня в ярость. Ну, Сухов! Ну, подлец! Погоди, приедешь — сразу у тебя ключ отберу. Ведь просила же, чтобы не водил сюда баб!

Ярость моя, однако, сменилась полным недоумением, когда в прихожей на полочке под зеркалом я увидела ключ от своей квартиры. Сухов оставил ключ! Интересно, что это означает? Алик больше не собирается сюда приходить? Я его чем-то обидела? Что, в конце концов, происходит?! Пока я в растерянности пыталась найти ответ на эти вопросы, раздался звонок в дверь и на пороге появился Сухов собственной персоной.

— Здравствуй, Шуренок, — Алик привычно потянулся к моей щеке. Но я сердито увернулась.

— Как это понимать, Сухов? Мы же с тобой договаривались, что ты сюда баб водить не будешь. Я никогда не лезла в твою личную жизнь, но своих девок води куда угодно, только не ко мне! Это же надо такое придумать — заставить ее пришивать новые метки, а потом оставить ключ! Прямо Эзопов язык. Я, мол, Шурочка, просьбу твою не выполнил, условие нарушил, а потому как человек порядочный больше на твое хорошее отношение рассчитывать не могу. С чем и остаюсь. Так, что ли?

— Ну, Маринина, ты даёшь! — протянул Алик. — Человек, можно сказать, с дороги, не емши — не спамши, бежит, чтобы с тобой увидеться, поскольку ему на работе передали, что ты звонила и разговаривала каким-то непривычно-возбужденным голосом, а тут, оказывается, семейная сцена намечается. Ты уж давай, Шурочка, по порядку, пожалуйста. Что за метки? Что за ключ? А то я что-то не возьму в толк с дороги.

— Сухов, кончай дурака валять. Я же просила тебя сдать белье в прачечную. Кто к нему метки пришивал? И откуда новый комплект появился?

— Я же говорил, что он — волчара.

— Кто? — не поняла я.

— Кто-кто, дядя Саша. Митрофанов. Как меня подставил! — сокрушался Сухов, но не очень искренне. — Придется мне отдуваться.

— Ну-ну, посмотрим, что ты выдумаешь, — скептически, бросила я.

— История, Сашуня, которую я тебе расскажу правдоподобна до безобразия. Дело в том, что я уехал в командировку на следующий же день после твоего отъезда. Совершенно естественно, что сдать белье в прачечную я не успевал. Это, как ты понимаешь, меня страшно смущало. Мечусь я по кабинету весь в раздумьях: как бы выполнить этот свой квартиранский долг, И слышу за стеной топот. Думаю себе: что бы это было? Выясняется, что друг мой Митрофанов с девушкой познакомился, поразившей его своей молодостью, красотой и невероятными познаниями в области истории. Студентка она, понимаешь ли, исторического факультета МГУ. И так все хорошо у них сложилось, что надо бы пригласить ее куда-нибудь, чайку попить в домашней обстановке. Для развития, так сказать, отношений. А некуда. И смотрит на меня старый волчара Митрофанов такими печальными глазами, что сердце у меня не выдержало, и я сломался. «Смотри, — говорю, — дядя Саша, помогу я тебе подорвать моральные устои, а за амортизацию квартиры и, как я полагаю, постельных принадлежностей, поскольку чаем общение у вас вряд ли ограничится, снеси-ка, мил-друг, белье в прачечную. Я тебе его там на диване оставлю. Диван, — говорю, — в исправном состоянии. А вот насчет чистого белья большая напряженка. Так что когда соберешься чай пить, подумай на эту тему. Белье получишь обратно, ключ оставишь в квартире на полочке под зеркалом, дверь захлопнешь и сделаешь вид, что никогда там не был. И за все это будешь любить меня вечно. Или еще как сочтемся». Вот и сочлись. Я почему-то думал, что вернусь раньше тебя, и все тут проконтролирую. Поняла?

— Красиво врешь, Сухов, — холодно сказала я. — Интересно, как бы ты в квартиру попал? Ключ-то вот он на полочке лежит.

— Эх, Шурик, Шурик! Не хочется мне тебя расстраивать, да, видно, придется. Все эти замки дверные исключительно от сквозняков, и уж будь спокойна или, наоборот, неспокойна, но и твой замок не лучше остальных. Тем более я столько лет его знаю, что могу открыть чем угодно. Хочешь, продемонстрирую?

— Может быть, замок сменить?

— Не надо. Смысла никакого нет. Только дверь расковыряют. Да и где гарантия, что новый будет лучше старого. Поставить хороший импортный может совсем плохо получиться. Уж очень ты любишь ключи терять. От импортного замка ключ потеряешь — намучаешься. Болванок нигде нет, чтобы копию сделать, да и дверь придется ломать.

— Ты мне, Сухов, зубы не заговаривай. Ты мне лучше честно скажи: ты мою квартиру в притон превратил? Меня это вообще-то не устраивает.

Алик, который за время своего рассказа успел снятъ куртку и сварить кофе, пока я покорно его слушала, стараясь не растерять боевой настрой, замолчал, разливая кофе в чашки. Поставив их на стол, он жестом пригласил меня сесть. Лицо его сделалось серьезным.

— Послушай, Александра, я ценю твое дружеское расположение ко мне. И я надеюсь, ты поверишь мне, что это связано не только с тем, что у меня есть ключ от твоей квартиры и я имею возможность ею пользоваться. Но это обстоятельство существенно облегчает мне жизнь. Между прочим, люди, и дружат для того, чтобы облегчать жизнь друг другу. Кроме тебя, у меня есть еще друзья, которым я также многим обязан, а они, в свою очередь, чем-то обязаны мне. И мы стараемся помогать и облегчать жизнь друг другу. Конечно, делается это так, чтобы не затрагивать при этом интересы третьих лиц. Я имею в виду именно интересы, а не амбиции. Я прекрасно помню твою просьбу или даже требование не водить сюда баб. И мне казалось, что я ее воспринял правильно. Ведь скажи честно: ты до сегодняшнего дня ни разу не заметила, что здесь в периоды твоего отсутствия бывал кто-то, кроме меня? И не случись этого дурацкого прокола у дяди Саши, ты бы так ничего и не почувствовала. Видимо, не приняли у девочки белье из-за стершихся меток, она и пришила новые. Неудобно было Митрофанову упереть из родного дома простыню — он купил тебе комплект в подарок. Что случилось? Нарушена неприкосновенность твоего жилища? Повергнуты во прах твои высокие нравственные устои? Поколебалась твоя уверенность в моральном облике советского милиционера? Или тебя смущает само присутствие в твоей квартире посторонних? Я знаю тебя как нормального человека и могу предположить, что скорее всего — именно последнее. Но ведь тебя никогда, насколько я знаю, не коробило, когда твои подруги приходили сюда для свиданий со своими знакомыми.

— Ну, знаешь, Сухов! Это все-таки моя квартира. — Кто же спорит, конечно, твоя. Тут и возразить нечего. Тогда будем считать, что я просто не оправдал оказанного мне высокого доверия, а, следовательно, лишаюсь определенных привилегий, сопутствующих этому доверию. Я именно так должен тебя понимать?

В первый момент мне очень хотелось сказать «да», но я тут же спохватилась, с ужасом поняв, что наше объяснение зашло слишком далеко. Да, мне неприятна была мысль, что в мое отсутствие на моем диване занимаются любовью какие-то посторонние люди. Но разговор принял такой оборот, что я понимала: если я буду настаивать, то могу потерять Алика. В конце концов, не настолько уж все это неприятно, чтобы нельзя было стерпеть. Я помнила, как по-доброму, даже участливо относились ко мне и Шурик Колесников и тот же Митрофанов: когда я разыскивала Сухова, они всегда спрашивали, не могут ли чем-то мне помочь. Припомнила я и набитый продуктами холодильник, который «организовал» Колесников к моему приезду из командировки, когда Алик болел. Да и вообще, десять лет общения с работниками милиции не прошли для меня даром. И если уж на то пошло, я сама говорила Сухову: «Чувствуй себя здесь как дома». А коль это его дом, то почему он не может привести сюда кого считает нужным?

Мои претензии оказались при ближайшем рассмотрении пустыми и несправедливыми. Надо было искать пути к отступлению. Я задумчиво разглядывала угол стены с отклеивающимися обоями.

— Сухов, ну сколько можно тебя просить, приклей же наконец эти дурацкие обои! Скоро штукатурка будет в суп сыпаться! Людей стыдно в дом позвать! — Я, пряча глаза, начала мыть посуду. Алик, поймал мою руку и заглянул в лицо — Так что, Сашенька, можно считать, что этот эпизод мы благополучно проехали?

— Забирай свой ключ и уматывай. У меня много дел, надо к завтрашнему дню отпечатать материал.

— Постой, — не унимался Сухов, — давай уж договорим до конца. Я могу считать, что вернул твое доверие?

— Да, — буркнула я, пряча улыбку.

— И если завтра подобная ситуация сложится опять и квартира понадобится кому-нибудь еще, ну, скажем, Сашке Колесникову, ты разрешаешь мне распорядиться твоим ключом?

— Делай что хочешь, — махнула я рукой. — Только чтобы я ничего не знала.

* * *

Сентябрь 1987 г, г. Ленинград

— …Что это ты к нам пожаловал? Наркоманов давить? В Москве своих уже не хватает?

— Есть тут у меня одно дело, связанное с переброской наших наркотиков к финнам.

— Это как же?

— Появилась, Юра, на финском рынке очень даже советская анаша. Они там быстро вычислили, что она из Казахстана, но сделать пока ничего не могут. Товар к ним идет и идет. Качеством она, конечно, пониже, чем та, к которой они привыкли, зато цена уж очень привлекательная. Поэтому и перехватить ее трудно. Вот я и приехал. Надо, как у нас говорят, помочь финским товарищам. Ну, как тебе новый указ?

— Азиатчина какая-то! Человек болен, а его за это — за решетку. Я сам знаю несколько таких случаев, бывшие наши больные, конечно, но ведь вылечить их невозможно! Я-то знаю это как врач, хоть и не нарколог. И представь себе, теперь они сидят! Как будто их там вылечат.

— Умные не сидят. Для умных прекрасная дырка оставлена, через которую от любой ответственности по этому указу убежать можно. И те, кто поумнее, сразу это поняли. Они в один карман кладут заявление о том, что просят направить их на лечение от наркомании, и это означает, что их уже нельзя привлекать к ответственности за уклонение от лечения. А в другой карман — другое заявление, о том, что вот только что нашли на улице наркотики и идут сдавать их в милицию. Даже вес примерно указывают. Как его после этого привлекать? В больших количествах никто теперь наркотики при себе не носит — перестраиваются. Так что, кто поумнее — те на свободе. А дуракам самое место в тюрьме. Указ, Юра, очень сильный. Кто у нас раньше был свидетелем по делам, связанным с наркотиками? Наркоманы. Не очень охотно, конечно, но давали ведь показания на тех, кто им продал зелье и почем, и кому еще продавал, и в каких количествах. Понимаешь, получалось так, что вроде бы у нас общий враг — продавец наркотиков. Для меня потому, что он закон нарушает, а для покупателя — потому, что дерет с него три шкуры. Вот на этом мы и сходились. А теперь у бедного наркомана врагов прибавилось: и милиция его обижает, и продавец. И ко мне он теперь плохо относится, и к нему. Но сбытчик дает ему наркотик, а от меня что он получит, кроме неприятностей? Так что после нового указа серьезных дел у нас поубавилось. Сбытчикам стало работать поспокойней, следовательно, чистые доходы у них возросли, и у каждого появилась возможность расширить дело. Значит, появятся и новые потребители, и новые производители, и новые каналы доставки.

— Саша, ведь если так будет продолжаться, у нас скоро половина населения попадет в зависимость, от наркотиков!

— Что, и ты попадешь?

— Ну, я-то нет.

— Ну, и я тоже — нет. Что тебя это вдруг так взолновало? Народ же надо чем-то удерживать. Какое-то время удерживали энтузиазмом, потом — колючей проволокой, потом сплотились для борьбы с общим врагом, потом — с разрухой. Исчерпав эти методы, начали просто спаивать, чтобы управлять им при помощи водки. Но одной водки недостаточно. Ведь нас постоянно надо держать в страхе. Законодательно запретить водку и сажать за ее употребление как-то неудобно мировая общественность не поддержит, слишком известен печальный опыт «сухого закона». А вот с наркотиками, которые, по большому счету, от, водки ничем не отличаются, — другое дело. Тут в мире полной ясности еще нет. Стало быть, можно поиграть в эксперименты с законодательством, не сильно подорвав при этом свой авторитет.

— Но в такой игре все проигрывают.

— Кроме тех, у кого в руках наркотики и легальная или нелегальная монополия на их реализацию.

— Хм! Неужели я смогу когда-нибудь сказать своим внукам, что стоял у истоков наркотизации всей страны?

— Разумеется, дорогой профессор! Но не забудь при этом добавить, что заработал на этом очень хорошие деньги. В конце концов, если бы этого не сделал ты, это сделал бы кто-нибудь другой. Так что не посыпай главу пеплом. Только одна операция по списанию с армейских складов индивидуальных аптечек с известными тебе препаратами принесла тебе лично не меньше двух миллионов. Кстати, как ты их пристроил? Извини, за нескромный вопрос.

— Знаешь, Саша, вопрос твой, действительно, нескромный. Можешь считать, что у меня есть Нобелевская премия, которую я еще не получил.

— Вот и славно. Будет, что внукам рассказать.



Глава 8

1 марта 1991 г., пятница, г. Москва, 14 час, 15 мин. (по телефону)

— Здравствуй, дорогой профессор! Что же ты не позвонил мне заранее? Я бы тебя встретил. Ты надолго в Москву?

— Нет, Саша, всего на денек. Мне завтра рано утром вылетать из Шереметьева, там надо быть в пять утра.

— Далеко ли собрался?

— Да вот пригласили в Нью-Йорк на симпозиум. Предложили выступить с докладом, жаль отказываться.

— Что ж, слетай, дело хорошее. Надолго это?

— Нет, максимум на неделю.

— А что у тебя со здоровьем? Вроде ты раньше не жаловался.

— А, ерунда. Простыл.

— Ты где сейчас? Откуда звонишь?

— Стою в холле своего министерства. Надо было последние указания получить, билеты и двадцать долларов на мелкие расходы. Эти доллары я, по сложившейся традиции, должен буду привезти обратно. Особых дел у меня в Москве нет, в гостиницу лезть не хочется, все равно в три часа ночи уезжать оттуда придется. Меня обещали отвезти, дадут дежурную машину. Вот раздумываю, куда деваться.

— Удобный ты мужик, Юра! Встречать себя не просишь, провожать тебя не надо. Так ты на Рахмановском? Подожди меня десять минут, выходи прямо к подъезду. Я за тобой заеду.

* * *

1 марта 1991 г., пятница, г. Москва, 14 час, 50 мин.

— Узнаешь квартиру?

— Да, вроде что-то знакомое. Ну конечно, разве забудешь. Я до сих пор помню ощущение наручника на своей руке.

— На правой или на левой?

— Ах ты, черт! Забыл!

— Может быть, пора освежить?

— Да ну тебя с твоими шутками.

— Ладно, ладно, не сердись. Это же тебе на пользу пошло.

— Я не сержусь. А что-то в квартире все-таки изменилось. Может быть, обои? Нет. Вот здесь, по-моему, не было книжных полок. И вот этой. штуки. Это что, солнце?

— Нет, брат. Посмотри повнимательнее. Ее действительно не было.

— Что тут смотреть? Старая работа, ручная, дерево растрескавшееся…

— Не угадаешь! Я и сам не догадался сразу. Вспомни пушкинского «Пророка». Кто там ему явился на перепутье?

— Шестикрылый Серафим? Да. Похоже. Откуда это?

— Скорее всего с Севера. Он тут уже лет пять висит. А может, и шесть. Я и сам не мог догадаться, что это такое. Спросить, сам понимаешь, не у кого было. Как-то по случаю познакомился с симпатичной барышней, она в университете на историческом факультете училась. Хозяева, на мою удачу, были в отъезде, ключ, как обычно, у меня в кармане, никого здесь не ожидалось, ну и я между делом этой студенточке предложил помочь мне полить здесь цветы, а заодно и попить чаю. По дороге прихватили бутылку коньяка, чтобы было чем чай закусывать, и привел ее сюда. Она, как эту штуку увидала, вся аж затряслась. «Это же, — говорит, — редчайшая вещь, шедевр примитивизма, может, таких больше уже и нет, это же откуда здесь такое чудо». Я отвечаю, мол, хозяева откуда-то с Севера привезли. «Вещь, — говорю, — действительно интересная». Не хочется же выглядеть дураком перед студенткой. А она мне объяснила, что интересная — это не то слово, вещь редчайшая! Оказывается, это изображение шестикрылого Серафима, которое встречалось исключительно в поморских храмах. Только потом я узнал, что хозяйка — она журналистка — действительно привезла ее с Соловков, где купила душу за стакан водки у одного помора. Я на нее часто смотрю и поражаюсь: как все-таки похоже на нашу жизнь!

— Что? Деревянная душа?

— Нет. Вся ситуация. Прикинь, кто сейчас правит страной? Кто владеет ее душами? Самоуверенные и далеко не всегда компетентные журналисты. Как оказалась народная душа в их руках? И почему? Она была пропита и продана. Вот и здесь, над кроватью какой-то журналистки, висит не принадлежащая ей душа, пропитая простым мужиком. Она пошла бы на растопку, могла бы обогреть и осветить его дом, он даже пищу мог бы себе на ней приготовить. А он обменял ее на стакан водки, который позволил ему на полчаса забыть о своем скотском существовании. Это — наша жизнь, Юра. Что это я расфилософствовался?! Тебя же покормить надо.

— Да нет, спасибо, я обедал в министерстве.

— Тогда поужинаем вместе.

— Ты извини, Саша, я уж продолжу быть необременительным в этот свой приезд. Дело в том, что меня пригласил к себе домой на ужин наш замминистра, я бы и не пошел, но — надо. Отказываться неловко, он мужик очень обидчивый. Только не хочется тащиться к нему с чемоданом.

— Чемодан — не проблема. Оставишь его здесь, а потом заберешь.

— Да неудобно как-то. Что ж ты будешь здесь сидеть и меня ждать, пока я буду ужинать.

— Об этом не беспокойся. Я здесь все равно сегодня не останусь, домой поеду. А хозяева только послезавтра вернутся. Цветочков, как ты помнишь, тут нет, так что делать мне тут до их приезда нечего. Побуду дома. У меня теперь квартира большая, похуже, конечно, твоей ленинградской, но свой угол есть. Так что не волнуйся. Я тебе свой ключ оставлю. Приедешь от своего замминистра, вызовешь дежурную машину, заберешь свой чемодан, ключ оставишь на столе, а дверь захлопнешь. И все дела.

— А это удобно?

— Раз предлагаю — значит, удобно. Ты же меня знаешь: было бы неудобно — не предлагал бы.

— Знать-то я тебя знаю, Саша, но, честно говоря, иногда перестаю понимать. У тебя слишком много лиц. То ты — поэт, философ, то — сыщик, каких поискать, то — экономист, то — политик, причем трезво и холодно рассуждающий и делающий точные прогнозы. Но иногда, извини, мне кажется, что ты — маньяк. Вспомни, как больше десяти лет назад ты говорил мне о том, что хочешь власти, о том, что руководить страной должны профессионалы, о том, что общественное мнение верно лишь тогда, когда оно компетентно. Ты не расстался с этими идеями? Ты убедил меня в том, что наркотики могут дать власть над миром. Наверное, ты был прав. Но кому нужен будет мир, населенный деградировавшими существами, вся жизнь которых сведена лишь к помыслам о том, где достать очередную дозу наркотика, позволяющего им забыть об этом страшном мире. Ведь мы уже немолоды, Саша, пора, как говорится, подумать о Боге. Иногда мне кажется, что я под твоим руководством стал соучастником страшного преступления перед своей страной.

— Какой страной, дорогой Юра? Опомнись, о чем ты говоришь. Экономика разрушена, границы расползаются, государство разваливается. Народы в ужасе бегут друг от друга, как от собственного изображения в кривом зеркале. Вокруг экологическая помойка. Те огромные природные ресурсы, на которые мы когда-то надеялись, — проедены. А люди? Помыслы их направлены лишь на то, чтобы купить или, как теперь говорят, достать еду и одежду, утащить это в свою нору, проглотить и начать следующий день с мыслью о том, где достать еще. Народ утратил душу. Вот она, старая, растрескавшаяся, может быть, и в самом деле годная лишь на дрова, висит на этой стене. И никто не пытается ее вернуть. Кроме, может быть, меня. Но и ты, Юра, зашел слишком далеко. И поздно оглядываться назад. А главное — бесполезно. И опасно. Помнишь, как пишут в лифтах? Если кабина остановилась между этажами, не пытайтесь самостоятельно выйти. Наш лифт, дорогой профессор, еще не дошел до следующего этажа. Между прочим, он даже и не думает останавливаться. Ты видел эти очереди около сберкасс? Очереди честных законопослушных людей, в основном стариков. Ты думаешь, у них отняли деньги? Время? Нервы? Даже не это главное. У них отняли веру в то, что их завтра на их сбережения смогут по-человечески похоронить. А остальные? Мы вступаем в новую фазу, когда эквивалентом всего становятся не обесцененные и утратившие доверие деньги, а бутылка, сигарета, шприц. Одним словом, это — наше время, И лучше давай дружить, Юра. То, что десять лет назад было слабым зародышем, уже превратилось в монстра, готового пожрать любого, кто попытается преградить ему дорогу. Нам не надо бояться кубинских разоблачений. В них никто не заинтересован. Перед глазами опыт Колумбии. Не перед нашими глазами, а перед глазами цивилизованного мира. Когда разваливающаяся страна, пытаясь вылезти из болота нищеты, как за соломинку, ухватилась за наркотики. И эта соломинка оказалась спасательным кругом. На какое-то время, возможно, этот процесс и приостановят. Нас будут подкармливать, не дадут замерзнуть. Ну, примерно так, как ты бы подкармливал объедками со своего стола буйно помешанного соседа по лестничной площадке или большую бездомную собаку, поселившуюся в твоем дворе. Это не может длиться вечно. Ты же сам будешь настаивать на том, чтобы этого соседа забрали в психушку, а собаку увезли на живодерню. У нас один выход, Юра, — двигаться вперед, Я даже не буду скрывать от тебя, что иногда сам с ужасом чувствую: та Система, которую я отчасти породил, постепенно перестает мне подчиняться. Но и ты, и я ее часть. И ни от тебя, ни от меня она не стерпит не только измены, но даже сомнений. Так что перестань дергаться. Уж если говорить начистоту, то ты во всей этой истории рискуешь куда меньше, чем я. Поверь мне на слово. И давай забудем о твоих сомнениях.

— Ничего себе! Я не рискую! Я еще понимаю, ты мне можешь сказать, что уже никто и никогда не раскопает убийства Лоры и этого старика криминалиста. Но я-то хорошо помню, как мы с тобой познакомились. Это стоило мне не одной бессонной ночи. Ведь фактически ты, как это у вас выражаются, — держал меня на «компре», грозя разоблачением как взяточника и соучастника в махинациях Ахундова. Ты думаешь, я про это забыл? Ты называешь наше сотрудничество дружбой?

— Конечно, дружбой, Юра, дорогой! Ведь если ты читал Уголовный кодекс внимательно, а я в этом не сомневаюсь, ты ведь мужик аккуратный и дотошный, то, конечно, углядел, что срок давности по твоим художествам с Сахибом уже три года как истек. Дело там возбуждено было. После его смерти — ты же, надеюсь, помнишь, что он умер и как он умер, — ребята кое-что подработали, и дело пришлось прикрыть, поскольку мертвые сраму не имут. А попросту говоря, не судят у нас покойников. И, зная это, ты продолжал со мной и дружить, и работать.

— А обо мне что-нибудь было в том уголовном деле? Ты же показывал мне копии документов.

— Так бы ты и поехал сейчас в Штаты в качестве профессора. В лучшем случае — как узник совести, пострадавший от режима мест лишения свободы. Конечно, ничего там не было. Но смею тебя уверить, для этого мне пришлось рискнуть по-настоящему. Твоя красавица Лора имела в Москве приятеля, да не простого, а розыскного. И работал этот приятель в отделении милиции, и занимался как раз наркотиками. Он-то, а помог ему в том, между прочим, Лорин длинный язык, и раскопал твое участие в чимкентском деле. Целый чемодан того, что ты правильно называешь «компрой», на тебя и на друга твоего Ахундова собрал. Вот и пришлось мне самому, вот этими руками, его ликвидировать, и сделать так, чтобы этот чемодан вместе с его содержимым бесследно исчез. А по таким делам срока давности нет.

— Ты хочешь сказать, Саша, что совершил ради меня убийство?

— Ради нашей будущей дружбы, Юра. И поверь мне, я рассказал тебе это совершенно не для того, чтобы выслушивать от тебя слова признательности. Я просто хотел, если можно так выразиться, проиллюстрировать тебе, как работает Система. Мне не хотелось вспоминать об этом грустном деле. Пришлось тогда очень торопиться, и я наделал довольно много ошибок. И чудом вывернулся из этой истории, В чем-то помог мне и ты. Боюсь, выйди тогда Брадис из больницы, он бы и через шесть лет «разгрыз» это дело, и не поздоровилось бы ни мне, ни тебе, потому что он сумел связать смерть этого оперативника со смертью твоей медсестры. Но, слава Богу, все обошлось. И мы с тобой сидим здесь и под неусыпным взглядом деревянного Серафима попиваем коньячок.

— Да-а, сложно все это. Непростая все-таки штука жизнь. Ох, Саша, как бы мне к высокому руководству на ужин не опоздать.

— А где оно живет, твое руководство?

— Сейчас я посмотрю, у меня адрес записан. Староконюшенный переулок. Это, кажется, где-то, в центре?

— Ладно уж, давай я тебя отвезу. Вот тебе ключ. Не забыл? Ключ оставишь потом на столе, а дверь просто захлопнешь. Договорились?

— Да, спасибо тебе. Где тебя искать, когда приеду?

— Как обычно. Ну, ты готов? Тогда пойдем.



Глава 9

3 марта 1991 г., г. Нью-Йорк (по телефону)

— Это советское консульство? Извините, могу я поговорить с господином консулом?… Здравствуйте, господин консул, Я беспокою вас вот по какому вопросу. Дело в том, что к нам обратился ваш подданный, профессор Орлов из Ленинграда, прибывший на симпозиум, онкологов, с просьбой о предоставлении ему политического убежища. Мотивы, которыми господин Орлов обосновывает свою просьбу, кажутся нам недостаточно убедительными, особенно учитывая существенные изменения в отношениях между нашими странами. Мы, конечно, будем рассматривать его заявление. Однако не будете ли вы так любезны направить к нам кого-нибудь из ваших компетентных сотрудников для консультации?… Да-да, Орлов Юрий Романович, из Ленинграда. Благодарю вас, господин консул, мы будем ждать.

* * *

4 марта 1991 г., г. Нью-Йорк

— И все же, Юрий Романович, я не могу понять мотивов вашего заявления. Вы профессор, уважаемый специалист, известны, и у вас отличная репутация как в вашем родном городе, так и далеко за его пределами. У вас прекрасная семья, молодая жена, растет дочка. Великолепная квартира, машина, дача. Кто и чем может вам угрожать? Вы же не кооператор какой-нибудь, которого донимают рэкетиры. Насколько я понимаю, о каких-то политических притязаниях с вашей стороны речь никогда не шла. Как нам известно, вы всегда были достаточно лояльны, не так ли?

— Да, внешне все это действительно так. Но волей обстоятельств, сам того не осознавая, я был втянут в серьезнейшую преступную организацию, которая занимается наркобизнесом в Советском Союзе. Масштабы этой организации огромны, и она настолько сильна, что уже оказывает влияние на политические решения, принимаемые руководством страны. Да-да, не перебивайте меня. Я все указал в своем заявлении. И как мне кажется, смог достаточно обосновать это свое утверждение. Так получилось, что я оказался очень близко знаком с одним из руководителей этой организации, если даже не с ее создателем, который выдает себя за организатора Системы безопасности наркобизнеса и представляет себя новым спасителем Отечества. В последнем разговоре с ним я допустил оплошность, и он понял, что я слишком много знаю. И тоже, в свою очередь, разоткровенничался. Он разговаривал со мной так, как разговаривают с приговоренным к смерти, понимая, что они уже никогда никому ничего не расскажут. Если я вернусь в Союз, то уверен — буду немедленно ликвидирован этим человеком или его людьми. Поэтому я принял решение остаться.

— Ну, Юрий Романович, вы преувеличиваете! Неужели он пойдет на убийство?

— Вне всякого сомнения! Он делал это неоднократно. Только мне известно по меньшей мере о четырех совершенных или организованных им убийствах.

— Вы можете это доказать?

— Да, могу. Но я, извините, представлю вам доказательства не раньше, чем будет принято решение о предоставлении мне статуса беженца.

— Зачем же вы так, Юрий Романович! У нас в стране достаточно крепкая правоохранительная система, и мы примем все меры, чтобы защитить вас от этого маньяка, если вы откажетесь от своего решения и вернетесь на Родину. Мы также, уверяю вас, постараемся забыть об этом вашем необдуманном шаге.

— Нет, молодой человек, нет и еще раз нет! Во-первых, мой шаг достаточно обдуман, и во многом он связан именно с тем, что я не верю в вашу способность меня защитить. Я говорю вам не просто о маньяке, который, кстати, проработал двадцать лет в уголовном розыске, дослужился до майора и был на хорошем счету. Это опытный профессионалки холодный стратег. И я, простите, боюсь его значительно больше, чем верю вам. Так что решения своего я не изменю.

— Но вы сами убеждали меня в том, что вы — патриот страны. Не вы ли говорили мне о том, как опасен этот человек? Ведь с вашей помощью мы могли бы значительно быстрее его нейтрализовать, равно как и всю его Систему, если, конечно, таковая действительно существует и не является плодом вашего воображения. Я настоятельно рекомендую вам вспомнить о своем гражданском долге, о своей семье, наконец, о вашем добром имени и вернуться на Родину. Я обещаю, что мы защитим вас и сделаем все, чтобы не пострадала ваша репутация и не изменился ваш статус. Можете не давать мне ответа сегодня. Ваши научные мероприятия продлятся еще три дня. Подумайте. Я буду ждать вашего звонка. Я все-таки надеюсь на ваше благоразумие. Вы обещаете мне подумать? Вот мой телефон.

— Подумать — обещаю. И позвонить — тоже. Но устроит ли вас результат моих раздумий — не знаю. Очень сомневаюсь.

— Ну, будем считать, что мы договорились. До свидания, Юрий Романович. Жду вашего звонка.

* * *

6 марта 1991 г., г. Нью-Йорк-Москва (по телефону)

— …Так что, этот Орлов так тебе до сих пор и не позвонил? А может, и не позвонит

— Нет, позвонить-то он позвонит, но, по моим данным, решения своего он скорее всего не изменит. Уж очень он напуган. Да и потом, как выяснилось, у него здесь есть счет на круглую сумму, кое-какие друзья. Так что нищетой его тоже не запугать. А знает он действительно очень много.

— Ну так вытряси из него все, что он знает. Не мне тебя учить, как это делается. И пускай катится, но только так, чтобы потом молчал. Пусть делает что хочет, но на твоей ответственности, чтобы это не повредило нашим интересам. Ты меня, надеюсь, понял?

— Так точно.

— Ну, конец связи.

* * *

7 марта 1991 г., г. Нью-Йорк

— Что ж, Юрий Романович… Вы позволите мне вас называть так, а не господином Орловым? Поверьте, мне искренне жаль, что вы не вняли моим уговорам. Я понял, что решение ваше окончательное, и, между нами говоря, к сегодняшнему дню я был готов к такому исходу нашей встречи. Конечно, наши возможности здесь несколько ограниченны, но тем не менее мы смогли установить, что вы являетесь довольно состоятельным человеком даже по нью-йоркским меркам. Так что я понимаю, что вам не придется спать в ночлежках на Брайтон-Бич или срочно искать работу таксиста. Знаю я также и то, что у вас уже есть предложения от нескольких клиник, которые готовы заключить с вами контракт, несмотря на ваш довольно неопределенный статус. Не удивляйтесь, Юрий Романович. Мне платят деньги за то, чтобы я это знал, и я их честно отрабатываю. Более того, вы прекрасно понимали, когда принимали свое решение «стать невозвращенцем», что это вызовет наш повышенный интерес к вашей персоне. Вы могли предположить и то, что следствием нашего к вам интереса станет обнаружение и огласка таких фактов, связанных с вашей персоной, которые потребуют судебного разбирательства в случае вашего возвращения на Родину. Вы также не можете не понимать, что в результате этого судебного разбирательства вам предстоит провести долгие годы, а может быть, и весь остаток жизни в местах, как говорится, не столь отдаленных. Итак, вы трезво оценили все сказанное мной и решили остаться здесь. Ну что ж, вас можно понять. Я не буду взывать к вашему гражданскому долгу. Мы с вами взрослые люди, здесь нет аудитории, а значит — занятие это пустое. Я предлагаю вам вспомнить о том, что у вас на Родине остались жена, дочь и старуха мать. Я сильно сомневаюсь в том, что, несмотря на материнские чувства, Галина Феофилактовна захочет присоединиться к вам. Но думаю, что Ирина Натановна с дочерью с удовольствием примут ваше предложение переехать в Соединенные Штаты. А мы можем существенно затруднить этот переезд. Но и это не главное. Надеюсь, вы понимаете, что здесь основным капиталом являетесь вы. Имя и репутация. Мы можем лишить вас и того, и другого. Здесь не подадут руки дельцу наркобизнеса, даже профессору и миллионеру. Вы будете изгоем в этой стране. Но мы можем договориться.

— О чем? Уж лучше быть изгоем здесь, чем гнать где-нибудь на родной Колыме. Вы что, опять предлагаете мне вернуться?

— Это ваше личное дело. Я предлагаю вам сделку. Вы сейчас же рассказываете нам все, что вам известно о той организации, которую вы так боитесь, а также о тех лицах, входящих в нее, которых вы знаете. Мы перепроверяем эту информацию. В том случае, если она окажется достоверной и полной, я обещаю вам, что ни здесь, ни в Советском Союзе никому не станет известно о вашей связи с наркобизнесом и вы получите возможность беспрепятственно воссоединиться с вашей семьей. Вас устраивают такие условия?

— Условия меня устраивают. Но какие у меня гарантии, что вы сдержите свое обещание?

— Никаких. Никаких гарантий, Юрий Романович, кроме моего честного слова. И подумайте сами, кто выиграет от вашего разоблачения? Никто. А проиграете не только вы. Вы потеряете лицо, а правоохранительные органы, которые вас проглядели, — престиж. Для вас, безусловно, важнее первое. Так же безусловно, как для нас, — второе. Да и зачем нам ссориться? Как говорил мой шеф, лучше нажить двух друзей, чем одного врага. Так как, Юрий Романович, договорились?

— Ну, Бог с вами. Записывайте.

— …Он появляется в этой квартире довольно часто, адрес вы уже записали. А вот и ключ от нее.

— Каким образом вы получили копию ключа?

Он сам мне дал его. Это было в последний день перед моим отлетом в Нью-Йорк. В квартире оставался мой чемодан, я должен был зайти за ним перед тем, как ехать в аэропорт, оставить ключ на столе, а дверь захлопнуть. В суматохе я забыл ключ в кармане и обнаружил его только в самолете.

— А как же он сам теперь попадет в квартиру?

— Видимо, у него это был не единственный ключ. В крайнем случае, возьмет у хозяев и сделает еще копию.

— А хозяева квартиры вас знают?

— Нет, они меня никогда не видели, думаю, что и не слышали обо мне. Оба раза, когда я был в этой квартире, их не было в Москве. Вам нужен этот ключ?

— Да, оставьте. Вам он все равно больше не пригодится.

* * *

10 марта 1991 г., г. Москва, 15 час 10 мин.

— …Итак, товарищи, я ознакомил вас с информацией, полученной по нашим каналам из Нью-Йорка. И хочу сделать следующее резюме. Во-первых, мы все, я не снимаю и с себя ответственности, прохлопали основного фигуранта по литерному делу «Писатель», находящемуся в нашем производстве более пятнадцати лет. Это недопустимо. Мы все заслуживаем наказания. Но не об этом сейчас речь. Благодаря отличной работе нашего человека в Нью-Йорке и оперативно проведенной проверке здесь практически все основные действующие лица, представляющие оперативный интерес по данному делу, установлены. Выявлены их связи и характер их деятельности, связанный с незаконным оборотом наркотиков. Необходимая информация нами задокументирована. Прокуратура готова хоть сегодня дать санкцию на их арест. Следственным управлением вчера возбуждены уголовные дела, по которым эти лица будут привлечены в качестве обвиняемых. Однако, несмотря на это, у меня есть определенные опасения, что, пока на свободе находится основной фигурант — назовем его «Писатель», под этим именем он и проходит в литерном деле, — успешность наших действий находится под вопросом ввиду достаточно высокой эффективности разработанной им системы безопасности этой преступной организации. Поэтому задержания и аресты всех лиц, которые были сегодня упомянуты, в том числе и самого «Писателя», должны быть проведены и будут проводиться одномоментно. В вашу задачу входит обеспечение одновременного задержания всех этих лиц. Для этого, как вам, надеюсь, понятно, вы должны изучить их привычки, маршруты передвижения, распорядок дня и установить наличие у них оружия во избежание ненужных эксцессов при задержании. Если вопросов нет, все свободны. А вас, Николай Иванович, я попрошу остаться.

* * *

10 марта 1991 г., г. Москва, 15 час 40 мин.

— Ну что, Коля, друг старинный, стыдно? Столько лет мы с тобой этого Писателя тянули, и надо же! Ты представляешь, какой будет скандал, если этот Писатель на следствии, а уж тем более на суде начнет давать показания? Ведь мы же сколько лет с тобой пользуемся этой его диссертацией, которую ты так удачно унес из его квартиры. И между прочим, там еще есть чем пользоваться. Представляешь, что будет, если об этом заговорят? Допустим, процесс мы сделаем закрытым, не пустим туда журналистов. А суд? Адвокаты? А конвой, наконец? Как ты им рот заткнешь? Может получиться международный скандал! Наверху начнут отмазываться, и нас с тобой, Коленька, потом хрен кто найдет. Или в столовой компотом отравимся, или под трамвай попадем, или в лес пойдем за грибами и волки нас съедят. Как тебе такая, перспектива? Вместо почетной пенсии на даче в Перхушкове. Не нравится? Вот и мне не нравится. А поэтому, Коля, как я мозгами ни раскидывал, Писателя этого придется брать нам с тобой. Лучше уж покраснеть на оперативном совещании и получить нагоняй за неудачное задержание, в результате которого объект погиб, чем подставить себя под такой удар, который нас с тобой, как инициаторов этого дела, в лепешку сплющит. На оперативке-то мы как-нибудь отобьемся, чай не впервой. Ребята мы с тобой грамотные, распишем сопротивление при задержании, обоснуем применение некоторых приемов, в результате которых задерживаемый получил тяжелые повреждения, не совместимые с жизнью. Как думаешь?

— Так-то оно так, но ведь, насколько я понимаю, задержание мы будем проводить в квартире. Нам туда придется идти с ордером на обыск, с понятыми, а то еще и с милицией. А наш клиент — не ребенок, он двадцать лет в сыске отпахал. Думаешь, он не почует, чем пахнет? Тут можно проколоться. Но в одном ты, конечно, прав: заговорить он не должен, иначе не знаю, дойдет ли до международного скандала, но нам с тобой головы точно снимут. Опыт есть.

— И что ты предлагаешь?

— Есть один вариант. Немного, правда, рискованный, зато куда более надежный. Ты на какое число наметил аресты остальных по этому делу?

— Точной даты я не назвал. Ребята должны их доработать — маршруты, связи, то, се. Оружие, наконец. Думаю, не раньше, чем дня через три-четыре. Но и не позже, чем через пять. Тянуть у нас времени нет, наверх уже доложили, а там, сам знаешь, проволочек не любят.

— Вот и нормально. Значит, пара дней у нас есть. Моя бригада плотно сидит на хвосте у этого Писателя. Сегодня мне доложили, что объект находится в известной нам квартире, болеет и, судя по всему, выходить никуда не собирается. Хозяйка квартиры в командировке и приезжает только послезавтра. Так что он там один.

— А хозяин?

— Нет там никакого хозяина. То ли этот Орлов что-то напутал, то ли врал ему наш Писатель. Он же не доверяет никому. Одна она там прописана. Уже больше десяти лет.

— Так-так, довольно интересно у тебя получается. Ведь у меня же ключ есть от этой квартиры. Так что попробовать можно.

— А ключ-то у тебя откуда?

— Из Штатов. Учит нас молодежь работать, на ходу подметки рвет. Не только фигуранта сдают, за которым мы пятнадцать лет бегаем и догнать не можем, но и «лежку» его, да еще с ключом.

— А какой у него режим?

— Свет у него гаснет обычно в двенадцать-полпервого, а зажигается часов около восьми. Судя по всему, часа в четыре утра он должен крепко спать, как все нормальные люди.

— Ну, насчет нормальных людей — это ты загнул. Подумай сам, стал бы нормальный человек спать с любовницей своего коллеги, которого он перед этим спокойно ликвидировал? Или стал бы собирать производственное совещание преступников в Дагомысе и читать им лекции по организации наркобизнеса? Разве стал бы нормальный человек рассказывать своему подельнику, как раз тому самому, который его и заложил, обо всех своих художествах, за которые ему светит «вышка»? Кстати, а личная охрана у него есть? В Нью-Йорке это так и не смогли выяснить.

— Может, это и так, Коля. Ведь мы именно поэтому столько лет не могли его вычислить. Ну, с этим вроде все ясно. А тело куда денем?

— А зачем нам с ним возиться? В квартире оставим. Хозяйка приедет из командировки, а у нее дома любовник помер. Рыбой отравился. Или сердце прихватило.

— А если дергаться будет?

— И это не беда. Дадим по голове и спишем на квартирный разбой. Не хотелось бы, конечно, милиции статистику портить. Ведь не раскроют же… Ну да им не привыкать.

— Но лучше, конечно, все-таки без шума обойтись.

— Конечно, лучше, спору нет. Только учитывать надо, что он — клиент необычный, и быть готовыми к любым неожиданностям.

— Так и мы с тобой, Коленька, не такие, как все. Очень даже непростые мы ребята. Значит, порешили?

* * *

12 марта 1991 г., г. Москва

В командировке мне пришлось задержаться дольше, чем я предполагала. Сперва планировала собрать материал дня за три, но уже к концу третьего дня решила остаться еще на день, потом еще и еще. Дело в том, что на моих глазах происходило изменение человеческих чувств от злости и недоумения первых двух дней «павловского» обмена, сменившихся раздражением и нервозностью на третий день, на четвертый — паникой, к шестому дню появилось отчаяние. На седьмой-восьмой день я увидела самое страшное — безразличие и опустошенность. Мне казалось, что вот придет следующий день, и я увижу первые признаки оживления, признаки того, что кошмар обманутых надежд кончится и все постепенно войдет в свою колею. Но следующий день проходил, а за ним — еще один, и я вдруг отчетливо поняла, что никакого пробуждения не будет.

10 марта я наконец собралась с духом и позвонила в редакцию. Меня сурово предупредили, что не позже двенадцатого материал должен лежать на столе у главного редактора. Я тут же взяла билет на самолет, позвонила домой и не удивилась, что Алик снял трубку.

— Где тебя носит? Ты что, прельстилась каким-нибудь донским казаком? набросился он на меня. — Я старый больной человек, лежу голодный в пустой квартире, жду тебя, можно даже сказать — волнуюсь. А от тебя — ни звонка, ни телеграммы.

— Что с тобой, Сухов? — изумилась я. — С каких это пор ты меня ждешь и можно даже сказать — волнуешься. Откуда столько чувств? И почему ты лежишь голодный? Опять нога?

— Весна, любезная моя Александра, — Сухов снова стал привычным, чуть ироничным Аликом. — Щепка к щепке тянется, льдина к льдине прижимается, а тебя все нет. А нога болит. Так вот бросишь меня надолго, приедешь, а меня уж и нет. Это ты у нас Шурка — хоть куда, а мне-то уже вторая половина пятого десятка. Ты уж приезжай скорее, обрадуй старика, накорми, обогрей.

— Так ты что, совсем из дома не выходишь, до магазина не можешь дойти? — Я всерьез забеспокоилась.

— Нога-то болит. Лежу тут, как в подводной лодке, автономно. Никуда не выхожу и видеть никого не хочу. Я только тут, у тебя, от всех отдыхаю.

Я облегченно вздохнула. Сухов пока не на смертном одре. Но мне все равно было жалко моего старого больного Алика Сухова, моего нежного, а главное многолетнего друга.

…Прилетев в Москву, я из аэропорта позвонила Алику, но телефон оказался занят. Я этому даже обрадовалась: устрою-ка я Сухову сюрприз, решила я и пулей помчалась в редакцию, чтобы сначала разделаться с горящим материалом, а уж потом безоглядно окунуться в домашние дела.

Главный редактор встретил меня словами:

— Мы не настолько независимы, Александра Борисовна, чтобы жить без тиража, а следовательно, и без зарплаты. Ваш материал стоит в плане, а вы, упиваясь свободой, потерялись где-то в донецких степях.

Видимо, полагая, что выволочку на этом можно закончить, Георгий Александрович предложил мне сесть, поудобнее устроился в большом вертящемся кресле, которое очень любил, утверждая, что оно помогает ему чувствовать вращение жизни, и сказал:

Ну-ка, посмотрим, что вы нам привезли, — он начал листать предусмотрительно отпечатанную мной еще в Донецке довольно пухлую рукопись.

Читая, он изредка морщился, хмыкал, качал головой, но в конце концов одобрил.

— Что ж, лихо написано. Интересно. Не думал, что милицейские журналисты могут написать аналитический материал, а не голую криминальную хронику, вроде вот этой.

Он протянул мне экземпляр русской газеты «Слово и дело», выходящей в Нью-Йорке. Красным карандашом в ней была отчеркнута короткая заметка, в которой сообщалось о том, что полицией задержан чернокожий наркоман по подозрению в убийстве и ограблении приехавшего в научную командировку ленинградского профессора Ю. Орлова. Я удивленно взглянула на Георгия Александровича и вернула ему газету.

— Почему вы обратили внимание на эту заметку? Что в ней особенного? И откуда это у вас?

— Мне этот экземпляр привез из Штатов мой приятель, ленинградский фотокорреспондент. Вчера только прилетел. Оказывается, этот Ю. Орлов — зять знаменитого Натана Яковлевича Белкина, известного фотохудожника. Мой приятель учился у Белкина, потому и обратил внимание на заметку. А газету оставил мне. Для коллекции, так сказать.

Орлов, зять Белкина! Ну конечно, я вспомнила! Ведь покойный Брадис когда-то говорил мне, что Ларису Семину фотографировал Натан Белкин, видимо, по просьбе своего зятя, Юрия Орлова, заведовавшего в то время онкологическим отделением, где работала Семина. Орлов погиб! О Господи!

Наверное, я сильно побледнела, потому что главный обеспокоено спросил:

— Что с вами, Александра Борисовна? Валидол? Воды?

— Знаете, Георгий Александрович, — медленно сказала я, с трудом подбирая слова, — меня одно время мучила навязчивая мысль, состоявшая в том, что люди, о которых мне что-либо известно, непременно умирают, если они каким бы то ни было образом связаны с наркотиками. Это длинная история, начало ее я когда-то вам рассказывала. Иногда это все напоминает мне бред, но он повторяется с пугающим постоянством. Умом я понимаю, что наркотики — это не детская забава, рядом с ними всегда преступления и смерть. А ощущение собственной причастности к этому наверное, и в самом деле бред. Во всяком случае, так меня уверяет один человек, который много лет боролся с наркопреступностью. Но я очень за него беспокоюсь. Вы разрешите, я от вас позвоню?

Георгий Александрович молча придвинул мне аппарат. Номер был занят…

— Судя по тому, что этот человек уже битый час болтает по телефону, все-таки прав он, а не я, — сказала я, положив трубку.



Эпилог

12 марта 1991 г., г. Москва

* * *

Объяснение

* * *

Опрос начат в 20.00, Окончен в 21.00 час.

Я, оперуполномоченный уголовного розыска 74 о/м г. Москвы старший лейтенант милиции Кошкин В. Б., получил объяснение от гр-ки Марининой Александры Борисовны, 1957 г. рождения, уроженки г. Москвы, проживающей по адресу: г. Москва, 5-й Хуторской проезд, дом 6, квартира 23, русской, гражданки СССР, образование высшее юридическое, паспорт серия 11-МЮ № 603684, выданный 08.04.1977 г. 74 о/м г. Москвы, работает: журнал «Криминальный вестник».

* * *

«По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее. С гр-ном Суховым Александром Константиновичем, 1946 г. рождения, проживающим по адресу: г. Москва, Сущевский вал, дом 315-а, квартира 27, сотрудником СП «Медикар», я познакомилась около десяти лет назад. С тех пор я поддерживала с гр. Суховым А. К. дружеские отношения. Примерно через два года после того, как мы познакомились, я дала ему копию ключа от замка входной двери своей квартиры. По роду своей работы я часто бываю в командировках, и в периоды моего отсутствия Сухов периодически посещал мою квартиру, иногда оставался ночевать. Спиртными напитками он не злоупотреблял, посторонних лиц в мою квартиру не приводил. Никаких конфликтов с ним у меня не было.

В период с 27 февраля по 12 марта 1991 года я находилась в творческой командировке в Донецкой области. В Москву прилетела сегодня рейсом № 608, прибывшим в Москву В 14 час, 40 мин. Не заходя домой, я поехала на работу, где находилась до 17 часов. Около 18 часов я пришла домой, входная дверь была заперта. Я открыла ее своим ключом и обнаружила на диване в комнате труп гр. Сухова А. К. с явными признаками трупного окоченения и сразу вызвала милицию и «скорую помощь», которая констатировала его смерть, предположительно наступившую в результате сердечного приступа. Со слов врача «скорой помощи», смерть наступила в период с 0 до 4 часов утра 12 марта 1991 г. Никаких телесных повреждений внешним осмотром на трупе обнаружено не было.

Обстановка в квартире не нарушена, из принадлежащих мне вещей ничего не пропало, все вещи находятся на своих обычных местах.

Последний раз я разговаривала с Суховым по телефону 10 марта 1991 г. В это время я была в г. Донецке, а он находился у меня дома. Из разговора с ним мне стало известно, что у Сухова болит нога, он находится в моей квартире и никуда не выходит. Я сообщила ему, что прилетаю в Москву 12 марта, но в то время я не знала точного времени своего прибытия.

Сегодня я дважды, в 15 и около 17 часов, звонила к себе домой, но телефон был занят. Придя домой, я обнаружила, что телефонная трубка неправильно положена на аппарат. Поэтому я и не могла дозвониться.

Из вещей, принадлежащих Сухову, в настоящее время в квартире находятся: пять ключей на кольце с брелоком в виде карабина; портфель-«дипломат» черного цвета с металлической окантовкой, марки «Consul», в котором находятся: технический паспорт № 763321 на автомашину ВАЗ-2109, госномер В 67–66 МТ, выданный 4 МРЭО УГАИ Мосгорисполкома 20 мая 1990 г. на имя Сухова Александра Константиновича; водительское удостоверение № 921344, выданное 2 МРЭО УГАИ ГУВД Мосгорисполкома 16 февраля 1982 года на его же имя; комплект сброшюрованных документов к персональному компьютеру фирмы IBM-PC–XT № 23685972; бумажник черного цвета, в котором находится паспорт на имя гр. Сухова А. К. серии IV-МЮ № 306482, выданный 14 о/м г. Москвы 28 декабря 1976 года, прописанный по указанному выше адресу, и деньги в сумме четырехсот тридцати семи рублей разными купюрами. В бумажнике также находится визитная карточка доктора медицинских наук профессора Орлова Юрия Романовича с телефонами в г. Ленинграде: домашний 251-93-97, служебный — 274-21-88.»

* * *

Объяснение с моих слов записано правильно и мною прочитано.

А. Маринина

* * *

— Ваш ключ — этот? — уточнил сотрудник милиции, забирая вещи Сухова.

— Да.

— Напишите расписку и укажите в ней его номер, — предупредил он меня.

Я взяла протянутый мне ключ от моей двери, и у меня потемнело в глазах… На том ключе, которым пользовался Алик, не могло быть никакого номера, потому что у него всегда были только копии этого ключа. А тот ключ, который только что на моих глазах сняли с его связки, был заводским. Я не могла его перепутать. Это был именно тот ключ, который в семьдесят восьмом году пропал вместе со связкой других ключей у Славы Мишина в день его смерти.

* * *

Расписка

* * *

Я, Маринина Александра Борисовна, проживающая по адресу: г. Москва, 5-й Хуторской проезд, д. 6, кв. 23, получила у оперуполномоченного уголовного розыска 74 о/м г. Москвы Кошкина В. Б, ключ от входной двери моей квартиры по указанному адресу, № 113133.

* * *

12 марта 1991 г.

А. Маринина.

* * *

— Простите, вы что-то сказали? — очнулась я. Кошкин внимательно разглядывал шестикрылого Серафима, висящего над диваном.

— Я говорю, вещица интересная. Наверное, ценная?

— Нет, — бесцветным голосом ответила я. — Нет, ни какой ценности она не представляет. Разве что на растопку.

Мне хотелось, чтобы Кошкин скорее ушел. Я знала, что на книжной полке за собранием сочинений Цвейга Сухов прятал коробочку со шприцом и несколькими ампулами промедола. Делал укол, когда сильно болела нога. Так он говорил… Скорее, скорее! Я больше не могу. Я попробую убежать из моего рухнувшего мира туда, где все, может быть, не так страшно и больно. Я чувствовала, что еще немного — и в моем воспаленном мозгу опять проснется та самая бредовая идея, на, этот раз она приобретет вид стройной логической конструкции, объясняющей столько загадочных смертей. Мишин — Семина — Брадис — Орлов — и, наконец, Сухов. Кто следующий? Нет, я не хочу! Ну, уходи же скорее.


Поделиться впечатлениями