Стихи и проза

Игорь Иртеньев



Стихи

* * *

1964

* * *

Элегия

* * *

Он тихо умер на рассвете

Вдали от бога и людей.

Светило солнце,

Пели дети,

Омыта струями дождей,

Планета мерно совершала

Свой долгий повседневный путь.

Ничто страдальцу не мешало

Спокойно ноги протянуть.

* * *

1978

* * *

Хозяйке на заметку

Нас ебут, а мы крепчаем

И того не замечаем,

Что, покуда нас ебут,

Годы лучшие идут.

* * *

1979

* * *

Вертикальный срез

Посвящается А. С.

Я лежу на животе

С папиросою во рте,

Подо мной стоит кровать,

Чтоб я мог на ней лежать.

* * *

Под кроватию паркет,

В нем одной дощечки нет,

И я вижу сквозь паркет,

Как внизу лежит сосед.

* * *

Он лежит на животе

С папиросою во рте,

И под ним стоит кровать,

Чтоб он мог на ней лежать.

* * *

Под кроватию паркет,

В нем другой дощечки нет,

И он видит сквозь паркет,

Как внизу другой сосед

* * *

На своем лежит боке

С телевизором в руке.

По нему идет футбол,

И сосед не смотрит в пол.

* * *

Но футбол не бесконечен -

Девяносто в нем минут,

Не считая перерыва

На пятнадцать на минут.

* * *

Вот уж больше не летает

Взад-вперед кудрявый мяч,

И служитель запирает

Расписныя ворота.

* * *

И сосед, разжавши пальцы,

Уроняет на паркет

Совершенное изделье

Из фанеры и стекла.

* * *

И, следя усталым взглядом

Телевизора полет,

Он фиксирует вниманье

На отверстии в полу.

* * *

Но напрасно устремляет

Он в него пытливый взор,

Потому что в нашем доме

Этажей всего лишь три.



Похвала движению

О. Чугай

По небу летят дирижабли,

По рельсам бегут поезда,

По синему морю корабли

Плывут неизвестно куда.

* * *

Движенье в природе играет

Большое значенье, друзья,

Поскольку оно составляет

Основу всего бытия.

* * *

А если в процессе движенья

Пройдешь ты, товарищ, по мне,

То это свое положенье

Приму я достойно вполне.

* * *

И, чувствуя вдавленной грудью

Тепло твоего каблука,

Я крикну: „Да здравствуют люди,

Да будет их поступь легка!“



Случай возле бани

Атос, Портос и Арамис

Однажды в баню собрались.

Они туда по вторникам ходили.

Атос принес с собой насос,

Портос – шампуня для волос,

А Арамис – мочалку (де Тревиля).

* * *

Стоял погожий банный день.

У Нотр-Дам цвела сирень,

А в Лувре тихо музыка играла.

И надо ж было в этот час

Случиться вдруг у банных касс

Гвардейцам господина кардинала.

* * *

Отвесив вежливый поклон,

Сказал гвардейцам дю Валлон,

Известный всем под именем Портоса:

– Я рад приветствовать вас здесь,

Но нам в парилку всем не влезть,

Там, господа, не хватит места просто.

* * *

Я предлагаю вам пока

Махнуть по кружечке пивка

Или по парку погулять немного,

А часиков примерно в пять

Вернетесь вы сюда опять

И парьтесь на здоровье, ради бога.

* * *

На что гвардеец де Жюссак,

Красавец в завитых усах,

Всегда подтянут, выбрит и надушен,

Ответил, взявшись за эфес:

– Раз в бане не хватает мест,

Придется, господа, вам мыться в душе.

* * *

В ответ на эту речь Атос

Мгновенно выхватил насос,

Портос – шампунь, а Арамис – мочало,

Встав в порядок боевой,

Атаковали вражий строй -

Решительность всегда их отличала!

* * *

Но в схватке ни один не пал -

По счастью, кто-то прочитал

Висевшее над входом объявленье:

„Сегодня в бане пару нет -

У нас котел не разогрет.

Месье, примите наши извиненья“.

* * *

Про это дело кардинал

Через миледи разузнал

И принял кардинальное решенье:

Чтоб понапрасну кровь не лить,

Он бани приказал закрыть,

А банщиков казнить для устрашенья.



Странный гость

А. Кучаеву

Как-то утром за обедом

   засиделся я с соседом,

Что живет со мною рядом

   на другом конце страны,

Был сырой осенний вечер

   зимней скукою отмечен,

Но вплетались краски лета

   в синь зеленой белизны.

Не в преддверье ли весны?

* * *

Помню, темой разговора

   были тезы Кьеркегора

И влияние кагора

   на движение светил.

Нить беседы прихотливо

   извивалась и на диво

Обстановка климатила

   и сосед был очень мил -

Он практически не пил.

* * *

Словом, было все прекрасно,

   но, однако, не напрасно

Я от тяжести неясной

   все отделаться не мог.

Тишину моей гостиной

   вдруг нарушил очень длинный

И достаточно противный

   электрический звонок.

Кто вступил на мой порог?

* * *

Кто же этот гость нежданный,

   что с настойчивостью странной

В этот вечер столь туманный

   нарушает мой покой?

Это кто возник из ночи

   и на кнопку давит очень?

Неужели на мерзавца

   нет управы никакой?

А милиция на кой?!

* * *

Звон меж тем раздался снова.

   – Что за наглость, право слово?! -

И нахмурив бровь сурово,

   повернул я ключ в замке.

Предо мною на пороге

   неулыбчивый и строгий

Вырос странник одинокий

   в старомодном сюртуке

С черной птицей на руке.

* * *

Позабытые страницы

   мне напомнил облик птицы,

Утлой памяти границы

   вдруг раздвинулись на миг,

Вспомнил я: все это было -

   „…мрак, декабрь, ненастье выло…“

И как будто из могилы

   доносился хриплый крик,

Вызывавший нервный тик.

* * *

Уловив мое смятенье,

   он шагнул вперед из тени:

– Извините, вы Иртеньев?

   У меня к вам разговор:

Мой кисет, увы, непрочен,

   а табак дождем подмочен,

Что вы курите, короче?

   Я ответил: – „Беломор“.

– Боже мой, какой позор, -

* * *

Прошептал он с возмущеньем

   и, обдав меня презреньем,

Устремился по ступеням

   темной лестницы во двор.

Хлопнув дверью что есть мочи,

   из подъезда вышел прочь он

И исчез. Но с этой ночи

   не курю я „Беломор“.

Никогда. О, nevermore!

* * *

1980

* * *

Пират дядя Петя

Дядя Петя, мамин брат,

По профессии пират,

Из-за слабого здоровья

Падал в обморок от крови,

А от качки килевой

Целый день ходил не свой.

Если дружный экипаж

Судно брал на абордаж,

Где был храбрый дядя Петя?

Ну конечно, в лазарете.

И пока свистели пули,

Потихоньку ел пилюли.

И, заслышав пушек гром,

Пил не ром, как все, а бром.

Но когда он в отпуск свой

Приезжал к себе домой,

То, едва надев камзол,

Становился дик и зол.

Он по городу гулял

И по вывескам стрелял,

На высоких каблуках

С острой саблею в руках.



Сияло солнце над Москвою

Сияло солнце над Москвою,

Была погода хороша,

И наслаждалася покоем

Моя уставшая душа.

* * *

Внезапно сделалось темно,

Затрепетали занавески,

В полуоткрытое окно

Ворвался ветра выдох резкий,

* * *

На небе молния зажглась

И долго там себе горела…

В вечернем воздухе, кружась,

По небу кошка пролетела.

* * *

Она летела, словно птица,

В сиянье грозовых огней

Над изумленною столицей

Великой Родины моей.

* * *

По ней стреляли из зениток

Подразделенья ПВО,

Но на лице ея угрюмом

Не отразилось ничего.

* * *

И, пролетая над Арбатом,

К себе вниманием горда,

Она их обложила матом

И растворилась без следа.



Страшная картина

Какая страшная картина,

Какой порыв, какой накал!

По улице бежит мужчина,

В груди его торчит кинжал.

* * *

– Постой, постой, мужчина резвый,

Умерь стремительный свой бег! -

Вослед ему кричит нетрезвый

В измятой шляпе человек.

* * *

– Не для того тебя рожала

На божий свет родная мать,

Чтоб бегать по Москве с кинжалом

И людям отдых отравлять!



Съедобное

Маша ела кашу,

Мама ела Машу,

Папа маму ел.

Ела бабка репку,

Лопал бабку дедка,

Аж живот болел.

Славно жить на свете.

Громче песню, дети!

Шире, дети, круг!

Ни к чему нам каша

На планете нашей,

Если рядом – друг.

* * *

1981

* * *

Блестят штыки, снаряды рвутся

Блестят штыки, снаряды рвутся,

Аэропланов слышен гуд,

Куда-то белые несутся,

За ними красные бегут.

* * *

Повсюду реки крови льются,

Сверкают сабли там и тут,

Куда-то красные несутся,

За ними белые бегут.

* * *

А в небе жаворонок вьется,

В реке играет тучный язь,

И пьяный в луже у колодца

Лежит, уткнувшись мордой в грязь.



Вожатый и трамвай

Что за ужас, ай-ай-ай!

Мчится под гору трамвай.

А за ним бежит вожатый

С головой в дверях зажатой.

Вышел он на остановке,

Чтобы выпить газировки,

Очень жажду иногда

Утоляет нам вода.

В это время тормоза ли

У трамвая отказали,

Или кто-то шутки ради

Подтолкнул беднягу сзади,

Только, с ходу взяв разгон,

Сам поехал вдруг вагон.

И за ним со страшным топом,

Не допив стакан с сиропом,

Но в руке его держа,

Наш вожатый побежал.

Вот бежит он за трамваем,

Вешним ветром овеваем,

И у самого кольца

Настигает беглеца,

Головой бодает дверь

И ревет, как дикий зверь:

– Граждане пассажиры,

Своевременно и правильно

Оплачивайте свой проезд.

Не имеющие разменной монеты,

Покупайте абонементные книжечки.

Удивились пассажиры:

– Ты чего кричишь, служивый?

Опустили мы монеты,

Оторвали мы билеты,

Едем тихо, честь по чести,

На своем законном месте.

И вообще, ты кто такой,

Чтоб тревожить наш покой?!

Мы тебя не знаем даже,

Мы вожатому все скажем.

Тут вожатый входит в раж.

– Я, – кричит, – вожатый ваш.

Вышел я на остановке,

Чтобы выпить газировки,

Но пока я сдачу брал,

От меня трамвай удрал,

И от Яузских ворот

Я бежал, смеша народ.

Я догнал вас еле-еле,

Рад, что все вы уцелели,

Все прекрасно, но теперь

Я прошу открыть мне дверь.

У вожатых, как известно,

Есть положенное место,

И, прошу меня понять,

Я спешу его занять.

Обещаю, что кабину

Я отныне не покину,

Газированную воду

Позабуду на три года

И даю себе зарок -

Пить один морковный сок.

Тут старушка рядом с кассой

Говорит приятным басом:

– Мы тебе, вожатый, верим,

Мы тебе откроем двери.

Ты внутри трамвая нужен

Даже больше, чем снаружи.

Раз уж ты частично здесь,

Так и быть, присутствуй весь.

И когда ведешь трамвай

Больше рот не разевай.



Конечно, это горько, но…

Конечно, это горько, но

Бессмертье мне не суждено -

Оно великим лишь награда.

Нет, не воздвигнут мавзолей

Во славу памяти моей,

Да мне, признаться, и не надо.

* * *

И двое строгих часовых,

От холода едва живых,

Но неподвижных, словно камень,

Не будут около меня,

Судьбу курсантскую кляня,

Стоять с примкнутыми штыками.

* * *

Мне предстоит иной покой,

Я знаю, кажется, какой -

Простая гипсовая урна

Да ниша в каменной стене,

Пусть не престижно будет мне,

Но в остальном вполне недурно.



Портрет

На стене висит картина,

Холст, обрамленный в багет,

Нарисован там мужчина

Тридцати примерно лет.

* * *

У него густые брови

И холеные усы,

Он отменного здоровья

И невиданной красы.

* * *

На груди его медали

В честь немыслимых побед.

Да, друзья,

Вы угадали,

Это мой висит портрет.

* * *

1982

* * *

Вступающему в жизнь

Пока остры твои глаза

И волосы густы,

Пока ты гибок как лоза

И мышцы налиты,

* * *

Пока пылает жар в груди,

Пока рука тверда,

Пока сияет впереди

Счастливая звезда,

* * *

Пока горит твоя заря

И горизонт открыт,

Не трать, товарищ, время зря

Устраивай свой быт!



Дорожное

Вы стояли на перроне,

Мимо поезд проносился

Темиртау – Воркута.

Вы кричали что-то громко,

Я пытался вас услышать,

Но мешал колесный стук.

* * *

Вот перрон пропал из виду,

Ваша стройная фигура

Тоже скрылася из глаз.

Я лежал на верхней полке,

Напряженно размышляя

Над значеньем ваших слов.

* * *

За окном столбы мелькали,

Водокачек вереницы

Уносились в никуда.

Так под стук колес вагонных

В тишине бессонной ночи

Эти строки родились.



Иван Петрович и какаду

Как-то раз Иван Петрович

Летним днем гулял в саду

И увидел там на ветке

Попугая какаду.

* * *

– Добрый день, Иван Петрович, -

Вдруг промолвил какаду,

– Что-то вас давно не видно

В нашем маленьком саду.

* * *

Ничего Иван Петрович

Не ответил какаду -

Не привык он с кем попало

Разговаривать в саду

* * ** * *

Любовь. На вид простое слово…

* * *

Любовь. На вид простое слово,

А говорили – тайна в нем.

Но я проник в ее основу

Своим мозолистым умом.

* * *

Напрягши всю мускулатуру,

Собрав запас душевных сил,

Свой мощный ум, подобно буру,

С размаху в тайну я вонзил.

* * *

Взревел как зверь могучий разум

И, накалившись докрасна,

Вошел в нее, заразу, разом,

Лишь только ойкнула она.

* * *

И что же разуму открылось,

Когда он пообвыкся там?

А ничего. Сплошная сырость,

Да паутина по углам.

* * ** * *

Меня зовут Иван Иваныч…

* * *

Меня зовут Иван Иваныч.

Мне девяносто восемь лет.

Я не снимаю брюки на ночь

И не гашу в уборной свет.

* * *

Я по натуре мирный житель,

Но если грянет вдруг война,

Надену я защитный китель,

К груди пришпилю ордена.

* * *

И в нижнем ящике буфета,

Где у меня военный склад,

Возьму крылатую ракету.

Ужо, проклятый супостат!

* * *

Ее от пыли отряхну,

Стабилизатор подогну,

Взложу на тетиву тугую,

Послушный лук согну в дугу,

А там пошлю на удалую -

И горе нашему врагу!



Меркантильное (про денежки)

Кто-то любит свежий ветер,

Кто-то мягкий каравай,

Кто-то ребусы в газете,

Мне же – деньги подавай.

* * *

Я, признаться по секрету,

Очень денежки люблю.

Ничего приятней нету,

Чем копить их по рублю.

* * *

И шагаю с этой ношей

Я по жизни, весь звеня.

Вот какой я нехороший,

Полюбуйтесь на меня!



Мечта о крыльях

Если б кто на спину мне бы

Присобачил два крыла,

Я б летал себе по небу

Наподобие орла.

* * *

Я бы реял над планетой,

Гордый пасынок стихий,

Не читал бы я газеты,

Не писал бы я стихи.

* * *

Уклоняясь от работы

И полезного труда,

Совершал бы я налеты

На колхозные стада.

* * *

Я б сырым питался мясом,

Я бы кровь живую пил,

Ощущая с каждым часом

Прибавленье новых сил.

* * *

А напившись и наевшись,

Я б ложился на матрас

И смотрел бы не мигая

Передачу „Сельский час“.



Монолог на выдохе

В. Долиной

Нет, мы империя добра!

А не империя мы зла,

Как мы тут слышали вчера

От одного тут мы козла.

Не будем называть страну,

Главой которой был козел,

Мечтавший развязать войну,

От наших городов и сел

Чтоб не осталось и следа,

Но мы ему сказали: „Нет!“

И он был вынужден тогда,

Чтоб свой спасти авторитет

Козлиный, с нами заключить

Один известный договор,

Который должен исключить

Саму возможность всякий спор

Решать насильственным путем,

А нам такой не нужен путь,

Поскольку к миру мы идем,

А если вдруг когда-нибудь

Другой козел захочет вдруг

С пути нас этого свернуть,

Ему мы скажем: „Знаешь, друг,

Вали, откудова пришел!“,

И он отвалит – тот козел.



Ночь темна, как камера-обскура…

Ночь темна, как камера-обскура,

Дремлет населения душа

У высоких берегов Амура

И на диком бреге Иртыша.

* * *

Наготу слегка прикрыв рукою,

Спишь и ты, откинув простыню…

Что бы мне приснить тебе такое?

Хочешь, я себя тебе присню?

* * *

Знай, что я не снюсь, кому попало,

Редким выпадала эта честь.

Денег я беру за это мало -

У меня и так их много есть.

* * *

Я в любом могу присниться виде,

Скажем, в виде снега и дождя,

Или на коне горячем сидя,

Эскадрон летучий в бой ведя.

* * *

Хочешь – стану юношей прекрасным,

Хочешь – благородным стариком,

Хочешь – сыром обернусь колбасным,

А не хочешь – плавленым сырком.

* * *

Иль, принявши образ чайной розы,

У Хафиза взятый напрокат,

Я вплыву в твои ночные грезы,

Источая дивный аромат.

* * *

Я войду в твой сон морским прибоем,

Шаловливым солнечным лучом…

Спи зубами, милая, к обоям

И не беспокойся ни о чем.



Песнь

Словно коршун в синем небе,

Кружит серый самолет.

А во ржи, срывая стебель,

Дева юная поет.

Песнь ее летит с мольбой

В неба кумпол голубой,

И слова ее просты,

Как репейника цветы:

„Летчик, летчик, ты могуч,

Ты летаешь выше туч,

Ты в воздушный океан

Устремляешь свой биплан.

Гордо реешь в облаках ты,

Распыляя химикаты.

Ты возьми меня с собой

В неба кумпол голубой.

Там в ужасной вышине

Ты поженишься на мне.

Обязательно должна

Быть у летчика жена!“

Но не слышит авиатор

Девы пламенный напев.

От вредителей проклятых

Опыляет он посев,

Чтоб не смел коварный враг

Портить наш могучий злак.



Случай на воде

Мощным взмахом поднимает…

Из песни

Степан Тимофеевич Разин,

Известный донской атаман,

Немало творил безобразий,

Особенно будучи пьян.

* * *

Однажды с крутой похмелюги

С ватагой он плыл по реке

На белом ушкуйничьем струге

С персидской княжною в руке.

* * *

Страшась атаманского гнева,

От ужаса бледная вся,

Дрожала несчастная дева,

Монистами робко тряся.

* * *

Плескалась медовая брага

Во фряжских черненых ковшах,

Лежала вповалку ватага,

Густым перегаром дыша.

* * *

Макая усы в ерофеич,

Хлеща за стаканом стакан,

Все слабже Степан Тимофеич

Удерживал девичий стан.

* * *

И после шестого стакана -

Пожалуй, что лишним был он -

Орлиные очи Степана

Смежил исторический сон.

* * *

Почуяв нехватку контроля,

Разжалась злодейка рука.

Печальна невольницы доля,

Не быть ей женой казака.

* * *

Напрасно хрипела бедняга

В надежде вниманье привлечь.

С оттягом храпела ватага

В ответ на шиитскую речь.

* * *

Агония длилась недолго,

Не больше минуты одной,

И воды холодные Волги

Сомкнулись над бывшей княжной.



Это кто? (считалочка для одного)

Это кто такой красивый вдоль по улице идет?

Это я такой красивый вдоль по улице иду.

Это кто такой везучий кошелек сейчас найдет?

Это я такой везучий кошелек сейчас найду.

* * *

Это кто такой проворный кошелечек подберет?

Это я такой проворный кошелечек подберу.

Это кто его, чистюля, аккуратно оботрет?

Это я его, чистюля, аккуратно оботру.

* * *

Это кто его откроет, от волненья чуть дыша?

Это я его открою, от волненья чуть дыша.

Это кто такой наивный не найдет там ни гроша?

Это я такой наивный не найду там ни гроша.

* * *

Это кто такой поникший вдоль по улице идет?

Это я такой поникший вдоль по улице иду.

Это кто свою находку тихо за угол кладет?

Это я свою находку тихо за угол кладу.

* * *

1983

* * *

Автобус

По улице идет автобус,

В нем едет много человек.

У каждого – свои заботы,

Судьба у каждого – своя.

* * *

Вот инженер тире строитель.

Он строит для людей дома,

И в каждый дом, что им построен,

Души частицу он вложил.

* * *

А рядом с ним в большой зюйдвестке

Отважный едет китобой.

Он кашалотов беспощадно

Разит чугунным гарпуном.

* * *

А рядом с ним стоит рабочий.

Его глаза огнем горят.

Он выполнил четыре нормы,

А захотел бы – смог и шесть.

* * *

А рядом женщина рожает,

Еще мгновенье – и родит!

И тут же ей уступят место

Для пассажиров, что с детьми.

* * *

А рядом – футболист известный

С богиней Никою в руках.

Под иберийским жарким небом

Ее он в честном взял бою.

* * *

А рядом – продавщица пива

С косою русою до пят.

Она всех пивом напоила,

И вот теперь ей хорошо.

* * *

А рядом в маске Дед Мороза

Коварный едет контролер.

Ее надел он специально,

Чтоб всеми узнанным не быть.

* * *

Но этой хитрою уловкой

Он не добьется ничего,

Поскольку есть у всех билеты,

Не исключая никого.



Городским поэтам

Люблю я городских поэтов,

Ну что поделаешь со мной.

Пусть дикой удали в них нету,

Пусть нет раздольности степной,

* * *

Пусть нету стати в них былинной,

Пусть попран дедовский завет,

Пусть пересохла пуповина,

Пусть нет корней, пусть стержня нет.

* * *

Зато они в разгаре пьянки

Не рвут трехрядку на куски

И в нос не тычут вам портянки,

Как символ веры и тоски.



Гриппозное

Я болен.

Скрутил меня вирусный грипп,

Умолкли веселые песни,

Из легких моих вырывается хрип -

Исхода летального вестник.

* * *

Жены моей нет.

На работе она,

А может, сидит в ресторане

На чьих-то коленях

С фужером вина,

Морального краха на грани.

* * *

И в воздухе машет

Нагою ногой,*

И тушит окурок в салате,

И стан ее нежный

Ласкает другой,

Покамест лежу на кровати.

* * *

Таков этой жизни суровый закон -

В то время как муж умирает,

Жена его честь

Уже ставит на кон

И ею бесстыдно играет.

* * *

Все бабы на свете

Друг другу под стать -

Им только мужьям

Изменять бы.

Я их повидал -

Это ж страшно сказать!

Но все это было

До свадьбы.

* * *

*Вариант: ногою нагой.



Землекоп

Вот землекоп траншею роет,

Вгрызаясь в грунт

За пядью пядь.

То пыль со лба стряхнет порою,

То потную откинет прядь.

* * *

Русоволосый, конопатый,

Предрасположенный к вину,

Сжимая верную лопату,

Кряхтя, уходит в глубину.

* * *

Вот он в земле почти по шею,

Вот он совсем пропал из глаз.

Растет и ширится траншея,

Такая нужная для нас.

* * *

А завтра утром

В час рассветный

Сюда он явится опять

И будет столь же беззаветно

Ее обратно засыпать.

* * *

О, Русь, загадочная Русь,

Никак в тебе не разберусь.



– И неимущим, и богатым…

– И неимущим, и богатым

Мы в равной степени нужны, -

Сказал патологоанатом

И вытер скальпель о штаны.



Наблюдение

В здоровом теле -

Здоровый дух.

На самом деле -

Одно из двух.



О вдохновении

Чтобы написать стихотворение,

Кроме авторучки и листа,

Требуется также вдохновение,

Без него не выйдет ни черта.

* * *

Вдохновенье – штука ненадежная,

Есть оно – валяй себе строчи,

Не пришло, что вещь вполне возможная, -

И хана, хоть лбом об стол стучи.

* * *

Чтобы было все по справедливости,

Чтобы мог поэтом каждый стать,

Мы должны не ждать от музы милости,

А за горло побыстрей хватать.

* * *

Стихотворство – дело всенародное,

Каждому второму по плечу.

Не пора ли сеть водопроводную

Подвести к кастальскому ключу?



О чем мечтаешь ты, товарищ…

О чем мечтаешь ты, товарищ,

Когда в рассветный тихий час

Себе яйцо на кухне варишь,

Включив для этой цели газ?

* * *

В каких ты эмпиреях реешь,

Когда, на завтрак съев яйцо,

Электробритвой „Харьков“ бреешь

Еще не старое лицо?

* * *

Какие жгучие проблемы

Терзают твой пытливый мозг

В тот миг

Когда посредством крема

На обувь ты наводишь лоск?

* * *

Какой пленительной надеждой

Ты тешишь мысленный свой взор,

Когда, окутав плоть одеждой,

Упругим шагом меришь двор?

* * *

Мой друг,

Мой брат,

Мой современник,

Что мне сказать тебе в ответ?

Конечно, плохо жить

Без денег.

А где их взять,

Когда их нет?



Про искусство

Искусство – достоянье масс

И достижение природы.

Оно сияет, как алмаз,

Когда его почистишь содой.

Оно не терпит суеты

И в то же время -

Волокиты.

Его прекрасные черты

Для всех желающих открыты.

Оно вести способно в бой

И может вывести

Из строя.

Оно растет само собой,

Как бюст

На родине героя.

„Ars longa, vita brevis est“ -

Сияет надпись горделиво.

Кто не работает – не ест.

И это очень справедливо!



Танго в стиле кич

В лазурь залива солнце село,

Стояли вы, глаза закрыв,

Я вашу руку взял несмело,

Сдержать не в силах свой порыв.

* * *

Пьянящий аромат азалий

Все тайной наполнял вокруг.

Вы с дрожью в голосе сказали:

– Я умоляю вас, без рук.

* * *

Волна ласкала, набегая,

Покров прибрежного песка.

И я ответил: – Дорогая,

То лишь рукав от пиджака.

* * *

Вы мне в лицо захохотали,

Сверкая золотом зубов:

– А я-то думала вначале,

Что вы способны на любов.

* * *

Вам не хватает безрассудства,

Вас не манит страстей игра.

Нет, я не верю в ваше чувство,

К тому же мне домой пора.

* * *

Блестело море под луною,

Молчал о чем-то кипарис.

Я повернулся к вам спиною,

И мы навеки разошлись.



Точный адрес

Мы живем недалеко,

Нас найти совсем легко.

Сперва направо вы пойдете,

Потом налево повернете,

И прямо тут же, за углом,

Семиэтажный будет дом.

Такой большой красивый дом,

Но только мы живем не в нем.

Потом войдете вы во двор

И там увидите забор.

В заборе этом есть дыра,

Ее мы сделали вчера.

Но через эту дырку лезть

Старайтесь осторожно,

Там потому что гвозди есть

И зацепиться можно.

Потом свернете резко вправо

И упадете там в канаву.

Пугать вас это не должно,

Поскольку так заведено.

В нее все падают всегда,

Но вылезают без труда.

Потом на землю нужно лечь

И метров сто ползти,

Потом придется пересечь

Трамвайные пути.

А дальше будет детский сад,

А рядом с садом автомат,

Где вам по номеру 05

Помогут адрес наш узнать.

Ведь мы живем недалеко

И нас найти совсем легко.



Часовой

Стоит на страже часовой,

Он склад с горючим охраняет.

О чем он в этот час мечтает

Своей могучей головой?

* * *

Картины мирного труда

Пред ним проходят чередою:

Вот он несет ведро с водою,

Чтоб ею напоить стада.

* * *

Вот он кладет умело печь,

Кирпич в руках его играет,

А сердце сладко замирает:

Он в ней оладьи будет печь.

* * *

Вот он, мечи с большим трудом

Перековавши на орала,

Надел свой бороздит удало,

Инстинктом пахаря ведом.

* * *

Мечта солдата вдаль зовет,

Несет его к родным пенатам…

О, если был бы он пернатым,

Тотчас пустился бы в полет.

* * *

Но, как известно, неспроста

Стоит солдат на страже мира,

И не оставит он поста

Без приказанья командира.



Что зачем

Для чего дано мне тело?

Для того оно дано,

Чтоб в нем жизнь ключом кипела

И бурлила заодно,

Чтобы, сняв с него фуфайку,

Как диктует естество,

Милой деве без утайки

Демонстрировать его.

* * *

Для чего даны мне руки?

Чтобы ими пищу есть.

Чистить зубы, гладить брюки,

Отдавать военным честь,

Заниматься разным спортом

И физическим трудом,

Окружать себя комфортом

И достатком полнить дом.

* * *

Для чего даны мне ноги?

Есть ли прок какой от ног?

Есть. И даже очень многий.

Их не зря придумал Бог.

Семимильными шагами,

Распевая на ходу,

День за днем

Вперед

Ногами

Вдоль по жизни я иду.

* * *

1984

* * *

Баллада о четырех Дедах Морозах

Вечером очень поздно,

Под самый под Новый год

Четыре Деда Мороза

В дальний собрались поход.

* * *

Не тратя даром минуты,

Вместе вошли в метро

И там решили маршруты

Выбрать по розе ветров.

* * *

– С детства путем караванным

Мечтал пройти я Восток,

Мне снились дальние страны,

Пустынь горячий песок,

* * *

Багдада пестрые рынки,

Древний, как мир, Тибет.

Поеду-ка я в Кузьминки, -

Первый промолвил дед.

* * *

– Отправился бы с охотой

В Кузьминки я хоть сейчас,

Если б не знал, что кто-то

На Западе нужен из нас.

* * *

Так что чиста моя совесть,

У каждого жребий свой -

С такими словами в поезд

До Тушинской сел второй.

* * *

– А мы на Север поедем, -

Третий вздохнул тогда. -

К свирепым белым медведям,

В царство вечного льда.

* * *

Звезды холодные светят,

Полярная ночь тиха.

Право же стоит за этим

Махнуть на ВДНХ.

* * *

Четвертый сказал: – Отлично,

Достался мне, кажется, Юг.

Не знаю, кто как, но лично

Я подустал от вьюг.

* * *

Поеду в Беляево – это

Хотя и не Индостан,

Но все ж по соседству где-то

Находится Теплый Стан.

* * *

Вечером очень поздно

Зашли с четырех сторон

Четыре Деда Мороза,

Каждый на свой перрон.

* * *

В жизни каждому надо

Правильный выбрать путь.

Об этом моя баллада,

А не о чем-нибудь.



Забытый вальс

Вы играли на рояле,

Тонкий профиль наклоня,

Вы меня не замечали,

Будто не было меня.

Из роскошного „Стейнвея“

Дивных звуков несся рой,

Я стоял,

Благоговея

Перед вашею игрой.

И все то, что в жизни прежней

Испытать мне довелось,

В этой музыке нездешней

Странным образом сплелось.

Страсть,

Надежда,

Горечь,

Радость,

Жар любви

И лед утрат,

Оттрезвонившая младость,

Наступающий закат.

Слезы брызнувшие пряча,

Я стоял лицом к стене,

И забытый вальс

Собачий

Рвал на части

Душу мне.



Клеветнику

Твоих стихов охульных звуки

До слуха чуткого дошли,

Была охота пачкать руки,

А то б наелся ты земли.

* * *

Но не покину пьедестала,

Хоть мести жар в груди горит,

С зоилом спорить не пристало

Любимцу ветреных харит.

* * *

Тебе отпущено немного,

Так задирай, лови момент,

Свою завистливую ногу

На мой гранитный постамент!



На стуле женщина сидела

На стуле женщина сидела

С улыбкой легкой на устах

И вдаль задумчиво глядела,

Витая мыслью в небесах.

* * *

Поток мерцающего света

Струил ее нездешний взор,

Она курила сигарету,

Роняя пепел на ковер.

* * *

И молвил я, от дыма морщась:

– Прошу прощения, но вы

Отнюдь не чтите труд уборщиц

И этим крайне не правы.

* * *

Понятья ваши о культуре

Большой пробел в себе несут,

В местах общественных не курят

И пепел на пол не трясут.

* * *

Советской женщине негоже

Табачный дым в себя глотать,

Какой пример для молодежи

Вы этим можете подать!

* * *

Дымилась в пальцах сигарета,

Молчал за стенкой телефон.

Я долго ждал ее ответа

И, не дождавшись, вышел вон.



Невольное

Я Аллу люблю Пугачеву,

Когда, словно тополь стройна,

В неброском наряде парчовом

Выходит на сцену она.

* * *

Когда к микрофону подходит,

Когда его в руки берет

И песню такую заводит,

Которая вряд ли умрет.

* * *

От диких степей Забайкалья

До финских незыблемых скал

Найдете такого едва ли,

Кто песню бы эту не знал.

* * *

Поют ее в шахтах шахтеры,

И летчики в небе поют,

Солдаты поют и матросы,

И маршалы тоже поют.

* * *

О чем эта песня – не знаю,

Но знаю – она хороша.

Она без конца и без края,

Как общая наша душа.

* * *

Пою я, и каждое слово

Мне сердце пронзает иглой.

Да здравствует А. Пугачева,

А все остальное – долой!



Песенка о бесхвостой кобыле

Печальна и уныла

По улице села

Бесхвостая кобыла

Бессмысленно брела.

* * *

В глазах ее застыла

Безбрежная печаль,

И было всем кобылу

Ни капельки не жаль.

* * *

„Тому, кто в жизни этой

Родился без хвоста,

Пути другого нету,

Чем вниз сигать с моста“.

* * *

Так думала кобыла,

Соломинку грызя,

И так ей тошно было,

Что передать нельзя.

* * *

Вы, лошадь, зря раскисли,

Вы, лошадь, не правы,

Вам нужно эти мысли

Прогнать из головы.

* * *

Замечу по секрету,

Что выход очень прост -

Достаточно поэту

Пришить кобыле хвост.

* * *

И тут же к вам вернется

Былая красота,

И счастье улыбнется

Вам с кончика хвоста.



Подражание французскому

Один кюре, слуга усердный Бога,

Известный благочестием своим,

Решил купить французского бульдога.

Откладывая каждый день сантим,

К страстной неделе накопил он сумму,

Которая позволила кюре

Приобрести породистую суку.

Он сколотил ей будку во дворе,

Купил ошейник из мягчайшей кожи

И красоты нездешней поводок.

О, если б знал он, милостивый Боже,

Какую шутку с ним сыграет рок!

Раз в воскресенье, отслуживши мессу,

Узрел кюре, придя к себе домой,

Что тварь, поддавшись наущенью беса,

Кусок стащила мяса.

– Боже мой! – Вскричал святой отец

И в гневе диком,

Забыв когда-то данный им обет,

Весь почернел и с искаженным ликом

Сорвал висящий на стене мушкет.

И грянул выстрел по законам драмы,

А вечером, когда взошла звезда,

Он во дворе киркою вырыл яму

И опустил собачий труп туда.

Смахнув слезу и глянув исподлобья

На дело обагренных кровью рук,

Соорудил он скромное надгробье

И незабудки посадил вокруг.

Потом кюре передохнул немного

И высек на надгробье долотом:

„Один кюре, слуга усердный Бога…“

А дальше всё, что с ним стряслось потом.

Перевод с русского сперва на французский, а потом обратно на русский.



Поэт и Муза

Поэт (мечась по комнате)

Опять в душе пожар бушует

И пальцы тянутся к перу.

Ужель сегодня напишу я

Стихотворенье ввечеру?

Ужель наитие проснется,

Чтоб с уст немых

Сорвать печать?

Ужель, как прежде, содрогнется

В ответ центральная печать?

* * *

Появляется Муза. Подходит к Поэту, кладет ему ладонь на лоб.

* * *

Муза

Ах, полно, друг мой,

Успокойся,

Не расточай свой скромный дар.

Водой холодною умойся,

Глядишь, уляжется пожар.

Глаза горят,

Власы подъяты,

Несутся хрипы из груди…

Сними с себя шлафрок измятый

И срочно в ванную поди.

Там под струей упругой душа

Недуг твой снимет как рукой,

И вновь в израненную душу

Войдет целительный покой.

* * *

Поэт (отпрянув)

Чур-чур! Изыди! Сгинь, виденье!

Растай! Исчезни без следа!

Наперекор тебе сей день я

Вкушу желанного плода.

Ты, словно камень, тяжким грузом

Висишь на шее у меня.

Нет, ты не муза,

Ты – обуза.

Коня!

Подайте мне коня!

* * *

Муза (в сторону, встревоженно)

Совсем свихнулся бедный малый!

Последний разум в нем угас.

Еще мгновенье – и, пожалуй,

Сюда заявится Пегас.

Опять носиться до рассвета,

Пути не ведая во тьме…

Ах, эти чертовы поэты!

У них одно лишь на уме.

В моем ли возрасте почтенном,

Пустившись в бешеный галоп,

Скакать с безумцем дерзновенным

Всю ночь

Того лишь ради, чтоб

Пяток-другой четверостиший

Под утро из себя, кряхтя,

Он выжал?

(Поворачиваясь к Поэту)

Эй, нельзя ль потише?

Ведь ты не малое дитя,

И потакать твоим причудам

Моей охоты больше нет.

Иди-ка спать,

Давай отсюда,

А я закрою кабинет.

* * *

Поэт

Молчи, проклятая старуха!

Твой рот беззуб,

Твой череп гол!

Коль моего коснулся слуха

Испепеляющий глагол,

Ничто сдержать меня не сможет!

Все поняла?

Тогда вперед!

* * *

Муза (в сторону)

Ну, что вы скажете?

О боже,

Из всех щелей безумство прет!

Я не хотела, право слово,

Его губить во цвете лет,

Но, видно, выхода иного

В подобном положенье нет.

(Наполняет стоящий на столе бокал вином, незаметно подсыпая в него яд. Затем протягивает Поэту)

Ну что ж, согласна.

И в дорогу

С тобой мы тронемся сейчас.

Глотни, мой друг, вина немного,

Пока не подоспел Пегас.

* * *

Поэт (поднимая бокал)

Вот так давно бы!

Неужели

Нельзя нам было без помех

Отправиться к заветной цели?

За мой успех!

(Пьет)

* * *

Муза (в сторону)

За наш успех!

ЗАНАВЕС



Про любовь

Желаю восславить любовь я,

Хвалу вознести ей сполна.

Полезна она для здоровья,

Приятна для сердца она.

* * *

Любовь помогает в работе,

Любовь согревает в быту,

Наш дух отрывая от плоти,

Бросает его в высоту.

* * *

И дух наш по небу летает,

Как горный орел все равно,

То крылья свои распластает,

То ринется камнем на дно,

* * *

То тайны познает Вселенной,

То съест на лету червяка -

Отважный, как будто военный,

Привольный, как Волга-река,

* * *

Взирая с высот равнодушно

На трудности местных властей,

Парит он в пространстве воздушном,

Охвачен игрою страстей.

* * *

А не было б в мире любови,

Сидел бы, забившись в углу,

Поскольку подобных условий

Никто не создал бы ему.



Электрический ток

Электрический ток,

Электрический ток,

Погоди, не теки,

Потолкуем чуток.

Ты постой, не спеши,

Лошадей не гони.

Мы с тобой в этот вечер

В квартире одни.

* * *

Электрический ток,

Электрический ток,

Напряженьем похожий

На Ближний Восток,

С той поры, как увидел я

Братскую ГЭС,

Зародился к тебе

У меня

Интерес.

* * *

Электрический ток,

Электрический ток,

Говорят, ты порою

Бываешь жесток.

Может жизни лишить

Твой коварный укус,

Ну и пусть,

Все равно я тебя не боюсь!

* * *

Электрический ток,

Электрический ток,

Утверждают, что ты -

Электронов поток,

И болтает к тому же

Досужий народ,

Что тобой управляют

Катод и анод.

* * *

Я не знаю, что значит

„Анод“ и „катод“,

У меня и без этого

Много забот.

Но пока ты течешь,

Электрический ток,

Не иссякнет в кастрюле

Моей кипяток.

* * *

1985

* * *

Астроном

Н. Чугаю

На небе звезд довольно много,

Примерно тысяч двадцать пять,

В одном созвездье Козерога

Их без очков не сосчитать.

* * *

Трудна работа астронома -

Воткнув в розетку телескоп,

В отрыве от семьи и дома

Он зрит светил небесных скоп.

* * *

Приникнув к окуляру глазом,

Забыв про сон, за часом час,

Терзает он свой бедный разум,

Постичь картину мира тщась.

* * *

Ну что ему земные беды,

Когда он видит Млечный Шлях,

Когда туманность Андромеды

Родней жилплощади в Филях.

* * *

Гордись полночный соглядатай,

Своей нелегкою судьбой.

Пускай в разладе ты с зарплатой,

Зато в гармонии с собой.



Отец и сын

– Скажи мне, отец,

Что там в небе горит,

Ночной озаряя покров?

– Не бойся, мой сын,

Это метеорит -

Посланец далеких миров.

* * *

– Я слова такого не слышал, отец,

И мне незнакомо оно,

Но, чувствую, свету приходит конец

И, стало быть, нам заодно.

* * *

– Не бойся, мой милый,

Авось пронесет,

Не даст нас в обиду Господь,

Он наши заблудшие души спасет,

А если успеет – и плоть.

* * *

– А вдруг не успеет?

Отец, я дрожу,

Сковал меня гибельный страх.

– Уж больно ты нервный, как я погляжу,

Держи себя, сын мой, в руках.

* * *

– Отец, он все ближе,

Минут через пять

Наступит последний парад,

Не в силах я больше на месте стоять,

Настолько здоровый он, гад!

* * *

– Не бойся, мой сын,

Я когда-то читал,

Теперь уж не помню когда,

Что это всего лишь железный металл,

Отлитый из вечного льда.

* * *

– С небесным железом, отец, не шути,

С обычным-то шутки плохи,

Похоже, что нету другого пути,

Давай-ка рванем в лопухи.

* * *

– В какие, мой сын?

– Да вон, за бугром,

Отсюда шагах в двадцати.

Да что ты стоишь,

Разрази тебя гром!

Нам самое время идти.

* * *

– Скажу тебе, сын,

Как тунгусу тунгус,

Чем шкуру спасать в лопухах,

Я лучше сгорю, как последний Ян Гус,

И ветер развеет мой прах.

* * *

Найду себе гибель в неравном бою,

Прости, коли был я суров,

Дай, сын, на прощанье мне руку твою.

– Как знаешь, отец.

Будь здоров.



Палехская роспись

Озаряя ярким светом

Вековую темноту,

Едет по небу ракета

С человеком на борту.

* * *

Человек с научной целью

Из ракеты смотрит вниз,

Вот уж ровно две недели,

Как он в воздухе повис.

* * *

В рамках заданной программы

Дни и ночи напролет

Он в пролет оконной рамы

Наблюдение ведет

* * *

Из глубин межзвездной бездны.

Через толстое стекло

Ископаемых полезных

Он фиксирует число.

* * *

Независимый как птица,

Он парит на зависть всем

И на землю возвратиться

Не торопится совсем.

* * *

Но когда придет команда

Прекратить ему полет,

Приземлится там, где надо,

И домой к себе пойдет.



Пастораль

Гляжу в окно. Какое буйство красок!

Пруд – синь,

Лес – зелен,

Небосклон – голуб.

Вот стадо гонит молодой подпасок,

Во рту его златой сияет зуб.

* * *

В его руках „Спидола“ именная -

Награда за любимый с детства труд.

Волшебным звукам

Трепетно внимая,

Ему вослед животные идут.

* * *

На бреге водоема плачет ива,

Плывет по небу облаков гряда,

Симптом демографического взрыва -

Белеет аист

В поисках гнезда.

* * *

Младые девы

Пестрым хороводом

Ласкают слух,

А также тешат глаз…

Все это в сумме

Дышит кислородом,

А выдыхает – углекислый газ.



Пловец

Плывет пловец в пучине грозной моря,

Разбился в щепки ненадежный плот,

А он себе плывет, с волнами споря,

Плывет и спорит, спорит и плывет.

* * *

Над ним горят бесстрастные Плеяды,

Под ним ставрида ходит косяком,

А он, считай, шестые сутки кряду

Живет в открытом море босиком.

* * *

В морской воде процент высокий соли,

К тому ж она довольно холодна.

Откуда в нем такая сила воли,

Что он никак достичь не может дна?

* * *

Быть может, воспитание причиной?

А может быть, с рожденья он такой?

Факт тот, что с разъяренною пучиной

Он борется уверенной рукой.

* * *

Он будет плыть,

Покуда сердце бьется,

Он будет плыть,

Покуда дышит он,

Он будет плыть,

Покуда не спасется

Либо не будет кем-либо спасен.



Поэт и прозаик

(А. Кабакову)

Квартира Прозаика. Появляется Поэт, приглашенный по случаю дня рождения хозяина.

* * *

Поэт (светясь)

Какие, друг мой, наши годы!

Нам генетические коды

Сулят на много лет вперед,

Что жизнь внутри нас не умрет.

* * *

Прозаик (брюзгливо)

Такие, друг мой, наши годы,

Что ломит кости от погоды,

И атмосферы перепад

Душевный нарушает лад.

* * *

Поэт (с идиотским энтузиазмом)

Какие, друг мой, перепады,

Когда стихов моих громады

И прозаический твой дар

В сердцах людей рождают пар!

* * *

Прозаик (сварливо)

Такие, друг мой, перепады,

Что большей нет душе отрады,

Чем, ноги войлоком обув,

Их водрузить на мягкий пуф.

* * *

Поэт (пламенея)

Какие, друг мой, наши ноги,

Когда бессмертье на пороге?

Оно звонит в дверной звонок,

Держа под мышкою венок.

* * *

Прозаик (страдальчески морщась)

Такие, друг мой, наши ноги,

Что не поднять мне с пуфа ноги,

А что касается венка,

То шутка явно не тонка.

* * *

Поэт (из последних сил)

Какие, друг мой, наши шутки!

Вставай, в прудах проснулись утки,

Заря за окнами горит

И радость в воздухе парит.

* * *

Прозаик (прислушиваясь к себе)

Такие, друг мой, наши шутки,

Что мне седьмые кряду сутки

Пищеварительный мой тракт

Не может краткий дать антракт.

* * *

Поэт (внезапно обмякнув)

Какие, друг мой, наши тракты!

Всего возвышенного враг ты.

До глубины душевных пор

Меня измучил этот спор.

(падает)

* * *

Прозаик (не меняя позы)

Такие, друг мой, наши тракты

Что частые со мной контакты

Иных служителей искусств

Лишить способны многих чувств.

* * *

Поэт (помертвевшими губами чуть слышно)

Какие?

* * *

Прозаик (с раздражением)

Такие.

ЗАНАВЕС



Угасший костер (романс)

Костер пылающий угас,

Его судьба задула злая.

Я больше ненавижу вас,

Я знать вас больше не желаю.

* * *

Моей любви прервался стаж,

Она с обрыва полетела,

И позабыл я голос ваш,

Черты лица и форму тела,

* * *

И адрес ваш, и телефон,

И дату вашего рожденья

Я вычеркнул из сердца вон

С жестоким чувством наслажденья.

* * *

Любовь исчезла без следа,

Хотя имела в прошлом место.

Прощаясь с вами навсегда,

Хочу сказать открытым текстом:

* * *

– Пусть любит вас теперь другой,

А я покой ваш не нарушу.

С меня довольно. Ни ногой

К вам не вступлю отныне в душу.



Электромонтерам

До чего же электромонтеры

В электрическом деле матеры!

Невозможно понять головой,

Как возможно без всякой страховки,

Чудеса проявляя сноровки,

Лезть отверткою в щит силовой.

* * *

С чувством страха они незнакомы,

Окрылены заветами Ома

Для неполной и полной цепей,

Сжав зубами зачищенный провод,

Забывают про жажду и голод.

Есть ли в мире работа святей?!

* * *

Нету в мире святее работы!

Во всемирную книгу Почета

Я б занес ее, будь моя власть.

Слава тем, кто в пределах оклада

Усмиряет стихию заряда,

Чтобы людям во тьме не пропасть!

* * *

Слава им, незаметным героям,

Энергичным в оценках порою,

Что поделаешь, служба не мед…

В некрасивых штанах из сатина

Электрический строгий мужчина

По огромной планете идет.

* * *

1986

* * *

Бывают в этой жизни миги…

Бывают в этой жизни миги,

Когда накатит благодать,

И тут берутся в руки книги

И начинаются читать.

* * *

Вонзив пытливые зеницы

В печатных знаков черный рой,

Сперва одну прочтешь страницу,

Потом приступишь ко второй,

* * *

А там, глядишь, уже и третья

Тебя поманит в путь сама…

Ах, кто придумал книги эти -

Обитель тайную ума?

* * *

Я в жизни их прочел с десяток,

Похвастать большим не могу,

Но каждой третьей отпечаток

В моем свирепствует мозгу.

* * *

Вот почему в часы досуга,

Устав от мирного труда,

Я книгу – толстую подругу -

Порой читаю иногда.



Джентльмен и обмен (басня)

А. Кабакову

Один какой-то джентльмен

Затеял раз произвести обмен.

Он был, заметим, страшным снобом,

В родном благоустроенном дому

Ничто не нравилось ему,

Как это свойственно любым высоколобым,

Что мыло русское едят,

А сами в сторону глядят.

Так вот,

Моральный этот, стало быть, урод,

А может быть, наоборот,

Урод, быть стало, аморальный этот,

Чтоб цели той достичь,

Порочный выбрал метод,

Не наш, отметим, кстати говоря.

Примерно в середине октября,

Идя по улице, столкнулся со столбом,

Представьте, лбом.

И, вследствие такого столкновения,

Он на столбе заметил объявленье.

Его такая же писала джентльменка,

По ней, понятно, тоже плачет стенка.

Короче, текст такой на этом был листке:

„Квартиру от кольца невдалеке,

Две комнаты, метро почти что рядом,

Поблизости к тому же с зоосадом,

Что даст возможность вникнуть в быт фазанов,

Плюс в двух шагах живет Эльдар Рязанов,

На площадь большую желаю поменять, раз в пять,

И за мечту за эту голубую

Готова сумму отвалить любую“.

И наш герой,

Вместо того

Чтоб путь продолжить свой

И делом наконец каким-нибудь заняться,

Решил, представьте, обменяться.

Содрав с обменщицы весьма солидный куш,

Сей муж,

Нечистый на руку к тому ж,

Живет теперь в двухкомнатной квартире.

Мораль: доколе можно прибегать к сатире,

Когда давно пора топить таких в сортире.



Иван Петрович и НЛО

Идя домой порою позднею

И очень сильно торопясь,

Иван Петрович неопознанный

Объект заметил как-то раз.

* * *

Летел он меж землей и звездами,

Не причиняя людям вред,

Никем покуда не опознанный

Чужого разума привет.

* * *

Кто в мысли погружен серьезные,

Не будет времени терять.

Иван Петрович неопознанный

Объект не стал опознавать.

* * *

Горел закат на небе розовый,

И, оставляя белый след,

Из виду скрылся не опознанный

Иван Петровичем объект.



Камелия

Женщина в прозрачном платье белом,

В туфлях на высоком каблуке,

Ты зачем своим торгуешь телом

От большого дела вдалеке?

* * *

Ты стоишь, как кукла разодета,

На ногтях сверкает яркий лак,

Может, кто тебя обидел где-то?

Может, кто сказал чего не так?

* * *

Почему пошла ты в проститутки?

Ведь могла геологом ты стать,

Или быть водителем маршрутки,

Или в небе соколом летать.

* * *

В этой жизни есть профессий много,

Выбирай любую, не ленись.

Ты пошла неверною дорогой,

Погоди, подумай, оглянись!

* * *

Видишь – в поле трактор что-то пашет?

Видишь – из завода пар идет?

День за днем страна живет все краше,

Неустанно двигаясь вперед.

* * *

На щеках твоих горит румянец,

Но не от хорошей жизни он.

Вот к тебе подходит иностранец,

Кто их знает, может, и шпион.

* * *

Он тебя как личность не оценит,

Что ему души твоей полет,

Ты ему отдашься из-за денег,

А любовь тебя не позовет.

* * *

Нет, любовь продажной не бывает!

О деньгах не думают, любя,

Если кто об этом забывает,

Пусть потом пеняет на себя.

* * *

Женщина в прозрачном платье белом,

В туфлях на высоком каблуке,

Не торгуй своим ты больше телом

От большого дела вдалеке!



Когда сгорю я без остатка…

Когда сгорю я без остатка

В огне общественной нужды,

Идущий следом вспомнит кратко

Мои невнятные труды.

* * *

И в этот миг сверкнет багрово

Во тьме кромешной и густой

Мое мучительное слово

Своей суровой наготой.

* * *

Причинно-следственные связи

Над миром потеряют власть,

И встанут мертвые из грязи,

И упадут живые в грязь.

* * *

И торгаши войдут во храмы,

Чтоб приумножить свой барыш,

И воды потекут во краны,

И Пинском явится Париж.

* * *

И сдаст противнику без боя

Объект секретный часовой,

И гайка с левою резьбою

Пойдет по стрелке часовой.

* * *

И Север сделается Югом,

И будет Западом Восток,

Квадрат предстанет взору кругом,

В лед обратится кипяток.

* * *

И гильза ляжет вновь в обойму,

И ярче света станет тень,

И Пиночет за Тейтельбойма

Опустит в урну бюллетень.

* * *

И дух мой, гордый и бесплотный,

Над миром, обращенным вспять,

Начнет туда-сюда витать,

Как перехватчик беспилотный.



Куда ушли товарищи мои…

Куда ушли товарищи мои,

Что сердцу были дороги и милы?

Одни из них заплыли за буи,

А сил назад вернуться не хватило.

* * *

Другие в неположенных местах

Копали от рассвета до заката.

Они сложили головы в кустах,

Не вняв предупреждению плаката.

* * *

А третьих бес попутал, говорят.

Кого из нас не искушал лукавый?

Забыв про все, рванули в левый ряд,

Хоть был еще вполне свободен правый.

* * *

Четвертые – народец удалой,

Те никого на свете не боялись,

Стояли – руки в боки – под стрелой

И, по всему похоже, достоялись.

* * *

Ушли друзья в неведомую даль,

Наделав напоследок шуму много,

Но не скажу, что мне их очень жаль,

Ушли и ладно – скатертью дорога.

* * *

Я на своем остался берегу,

Решать свои конкретные задачи.

Я здесь стою и не могу иначе,

Но за других ручаться не могу.



Летающий орел

Летит по воздуху орел,

Расправив дерзостные крылья,

Его никто не изобрел -

Он плод свободного усилья.

В пути не ведая преград,

Летит вперед,

На солнце глядя.

Он солнца – брат

И ветра – брат,

А самых честных правил – дядя.

Какая сила в нем и стать,

Как от него простором веет!

Пусть кто-то учится летать,

А он давно уже умеет.

Подобно вольному стиху -

Могуч и малопредсказуем -

Летит он гордо наверху.

А мир любуется внизу им.

Но что ему презренный мир,

Его надежды и страданья…

Он одинокий пассажир

На верхней полке мирозданья.



Моя Москва

Я, Москва, в тебе родился,

Я, Москва, в тебе живу,

Я, Москва, в тебе женился,

Я, Москва, тебя люблю!

* * *

Ты огромная, большая,

Ты красива и сильна,

Ты могучая такая,

В моем сердце ты одна.

* * *

Много разных стран я видел,

В телевизор наблюдал,

Но такой, как ты, не видел,

Потому что не видал.

* * *

Где бы ни был я повсюду,

Но нигде и никогда

Я тебя не позабуду,

Так и знайте, господа!



Неопубликованная стенограмма

Любимец уральских умельцев,

Кумир пролетарской Москвы,

Борис Николаевич Ельцин

Седой не склонил головы.

* * *

Последний октябрьский пленум

Не выбил его из седла,

Явился он вновь на коне нам,

И конь закусил удила.

* * *

Возникнув с карельским мандатом

На главной трибуне страны,

Он бросил в лицо делегатам:

– Винить вы меня не должны.

* * *

Имею я полное право

Любые давать интервью.

Даю их не ради я славы,

А ради их правды даю.

* * *

Грозит перестройке опасность,

Повсюду разлад и раздор,

Да здравствует полная гласность!

Да сгинет навеки Егор!

* * *

Своим выступленьем оратор

Поверг в изумление зал,

От ужаса встал вентилятор,

И в обморок кто-то упал.

* * *

Настало такое молчанье,

Какое бывает в гробу,

Не веря себе, свердловчане

Застыли с росою на лбу.

* * *

Но Бондарев крикнул: – Полундра!

Гаси эту контру, братва!

Загоним в карельскую тундру

Его за такие слова.

* * *

Затем ли у стен Сталинграда

Кормил я окопную вошь,

Чтоб слушать позорного гада,

Нам в спину вогнавшего нож?!

* * *

Тут, свесясь по пояс с галерки,

Вмешался какой-то томич:

– Пора бы дать слово Егорке,

Откройся народу, Кузьмич.

* * *

Свои разногласья с Борисом

До нас доведи, не таясь,

Коль прав он – так снова повысим,

А нет – сотворим ему шмазь.

* * *

– Секретов от вас не имею, -

Степенно ответил Егор, -

Сейчас объясню, как умею,

В чем наш заключается спор.

* * *

Таиться от вас мне негоже,

Коль речь тут на принцип пошла,

Мы были в стратегии схожи,

Но тактика нас развела.

* * *

Борис – экстремист по натуре,

С тенденцией в левый уклон,

Троцкистской наслушавшись дури,

Он делу наносит урон.

* * *

И пусть за красивую фразу

Сыскал он в народе почет,

Но нашу партийную мазу

Бориска в упор не сечет.

* * *

Родную Свердловскую область,

В которой родился и рос,

На хлеб посадил и на воблу,

А пива, подлец, не завез.

* * *

Да хрен с ним, товарищи, с пивом,

Не в пиве, товарищи, суть,

Пошел он вразрез с коллективом,

А это не кошке чихнуть.

* * *

Теперь, когда все вам известно,

Пора бы итог подвести,

Нам с Ельциным в партии тесно,

Один из нас должен уйти.

* * *

При этом не хлопая дверью,

Тут дело не в громких хлопках,

Я требую вотум доверья,

Судьба моя в ваших руках.

* * *

И маком расцвел кумачевым

Взметнувший мандаты актив:

– С Егором навек! С Лигачевым!

А Ельцина мы супротив.

* * *

Я в том не присутствовал зале,

Не дремлет Девятый отдел,

Но эту картину едва ли

Забудет, кто в зале сидел.

* * *

Цепляясь руками за стены,

Белей, чем мелованный лист,

Сошел с политической сцены

Освистанный хором солист.



Про Петра (опыт синтетической биографии)

Люблю Чайковского Петра!

Он был заядлый композитор,

Великий звуков инквизитор,

Певец народного добра.

* * *

Он пол-России прошагал,

Был бурлаком и окулистом,

Дружил с Плехановым и Листом,

Ему позировал Шагал.

* * *

Он всей душой любил народ,

Презрев чины, ранжиры, ранги,

Он в сакли, чумы и яранги

Входил – простой, как кислород.

* * *

Входил, садился за рояль

И, нажимая на педали,

В такие уносился дали,

Какие нам постичь едва ль.

* * *

Но, точно зная, что почем,

Он не считал себя поэтом

И потому писал дуплетом

С Модестом, также Ильичом.

* * *

Когда ж пришла его пора,

Что в жизни происходит часто,

Осенним вечером ненастным

Недосчитались мы Петра.

* * *

Похоронили над Днепром

Его под звуки канонады,

И пионерские отряды

Давали клятву над Петром.

* * *

Прощай, Чайковский, наш отец!

Тебя вовек мы не забудем.

Спокойно спи

На радость людям,

Нелегкой музыки творец.



Соком живым брызнем…

Соком живым брызнем,

В солнечный диск метя,

Да – половой жизни!

Нет – половой смерти!



Считалочка для всех

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.



Цветы и чувства

Когда я нюхаю цветы,

Живой рассадник аромата,

Мне вспоминается, как ты

Со мной их нюхала когда-то.

* * *

Мы подносили их к лицу

И, насладясь благоуханьем,

Сдували с пестиков пыльцу

Совместным трепетным дыханьем.

* * *

Ты обрывала лепестки,

Народным следуя приметам,

Любовь до гробовой доски

Тебе мерещилась при этом.

* * *

Но я-то знал, что жизнь – обман

И должен поздно или рано

Любви рассеяться туман,

Как это свойственно туману.

* * *

И я решил начистоту

Поговорить тогда с тобою,

Поставить жирную черту

Под нашей общею судьбою.

* * *

Наш откровенный разговор

Вошел в критическую фазу,

И в результате с этих пор

Тебя не видел я ни разу.

* * *

Но вновь несут меня мечты,

Когда в саду в часы заката

Один я нюхаю цветы,

Что вместе нюхали когда-то.

* * *

1987

* * *

Ах, отчего на сердце так тоскливо?

Ах, отчего на сердце так тоскливо?

Ах, отчего сжимает грудь хандра?

Душа упорно жаждет позитива,

Взамен „увы“ ей хочется „ура!“.

* * *

Повсюду смута и умов броженье,

Зачем, зачем явился я на свет -

Интеллигент в четвертом приближенье

И в первом поколении поэт?

* * *

Безумный брат войной идет на свата,

И посреди раскопанных могил

На фоне социального заката

Библиофила ест библиофил.

* * *

Быть не хочу ни едоком, ни снедью,

Я жить хочу, чтоб думать и умнеть,

На радость двадцать первому столетью

Желаю в нем цвести и зеленеть.

* * *

Неужто нету места в птице-тройке,

Куда мне свой пристроить интеллект?

Довольно быть объектом перестройки,

Аз есмь ея осознанный субъект!



Встреча

День весенний был погож и светел,

Шел себе я тихо, не спеша,

Вдруг американца я заметил,

Гражданина, значит, США.

* * *

Он стоял, слегка расставив ноги,

Глядя на меня почти в упор.

Как тут быть?

Уйти ли прочь с дороги?

Лечь пластом?

Нырнуть в ближайший двор?

* * *

Сотворить ли крестное знаменье?

Словом, ситуация не мед.

Кто бывал в подобном положенье,

Тот меня, я думаю, поймет.

* * *

Вихрем пронеслись перед глазами

Так, что не успел я и моргнуть,

Детство,

Школа,

Выпускной экзамен,

Трудовой,

А также ратный путь.

* * *

Вот уже совсем он недалече,

Обитатель чуждых нам широт,

И тогда, расправив гордо плечи,

На него пошел я, как на дзот.

* * *

Сжал в руке газету, как гранату,

Шаг, другой – и выдерну кольцо.

Было мне что НАТО,

что СЕАТО -

Абсолютно на одно лицо.

* * *

Побледнев от праведного гнева,

Размахнулся я, но в этот миг

Вдруг возникла в памяти Женева

И Рейкьявик вслед за ней возник.

* * *

Ощутив внезапное прозренье

И рассудком ярость победив,

Подавил я старого мышленья

Этот несомненный рецидив.

* * *

И пошел, вдыхая полной грудью

Запахи ликующей весны…

Если б все так поступали люди,

Никогда бы не было войны.



Ероплан летит германский…

Ероплан летит германский -

Сто пудов сплошной брони.

От напасти бусурманской

Матерь Божья, сохрани!

* * *

Кружит, кружит нечестивый

Над Престольной в небеси,

Отродясь такого дива

Не видали на Руси.

* * *

Не боится сила злая

Никого и ничего,

Где ж ты, Троица Святая?

Где родное ПВО?

* * *

Где же ты, Святой Егорий?

Или длинное твое

Православию на горе

Затупилося копье?

* * *

Кружит адово страшило,

Ищет, где б ловчее сесть…

Клим Ефремыч Ворошилов,

Заступись за нашу честь!

* * *

Острой шашкою своею

Порази врага Руси,

Чтоб не смог у Мавзолея

Супостат раскрыть шасси.

* * *

А и ты, Семен Буденный,

Поперек твою и вдоль!

Иль не бит был Первой конной

Федеральный канцлер Коль?

* * *

Невский-князь, во время оно

У Европы на виду

Иль не ты крошил тевтона

На чудском неслабом льду?!

* * *

Но безмолвствуют герои,

Крепок их могильный сон…

Над притихшею Москвою

Тень простер Армагеддон.



Лесная школа

Шел по лесу паренёк,

Паренёк кудрявый,

И споткнулся о пенёк,

О пенёк корявый.

* * *

И про этот про пенёк,

Про пенёк корявый

Все сказал, что только мог

Паренёк кудрявый.

* * *

Раньше этот паренёк

Говорил коряво.

Научил его пенёк

Говорить кудряво



Лето наступило

Куда ни плюнь -

Кругом июнь.



Меланхолический пейзаж

Девица склонилась

В поле над ручьем.

Ну скажи на милость,

Я-то здесь при чем?

* * *

Хочется девице

В поле из ручья

Жидкости напиться,

А при чем здесь я?

* * *

Солнышко садится,

Вечер настает,

Что мне до девицы?

До ее забот?

* * *

На вопросы эти

Не найду ответ.

Сложно жить на свете

В тридцать девять лет



Подайте, граждане, поэту!

Подайте, граждане, поэту!

Ему на гордость наплевать.

Гоните, граждане, монету,

Поэтам нужно подавать.

* * *

Остановись на миг, прохожий,

И очи долу опусти -

Перед тобой посланник Божий,

Поиздержавшийся в пути.

* * *

Отброшен силой центробежной

За социальную черту,

Сидит он в позе безмятежной

На трудовом своем посту.

* * *

Под ним струя,

Но не лазури,

Над ним амбре -

Ну нету сил.

Он, все отдав литературе,

Сполна плодов ее вкусил.

* * *

Гони, мужик, пятиалтынный

И без нужды не раздражай.

Свободы сеятель пустынный

Сбирает скудный урожай.



Привет тебе, мой друг Виталий…

В. Шленскому

Привет тебе, мой друг Виталий,

Во глубину сибирских руд,

Где отмерзает гениталий,

Настолько местный климат крут.

* * *

В столице нынче перестройка,

Народ совсем сошел с ума,

Лишь я незыблемо и стойко

Торчу по пояс из дерьма.

* * *

И верхней частию своею,

Которой имя – голова,

Стихи слагаю как умею,

А я умею хорошо.

* * *

Так приезжай скорей в столицу

Великой родины моей,

Там всюду радостные лица,

А посредине – Мавзолей.

* * *

Там целый день гремят салюты,

Там в магазинах колбаса,

Там можно щупать за валюту

Продажных женщин телеса.

* * *

Но в этом нет нам интереса,

Ведь наша нравственность тверда -

И ты, уверен, не повеса,

И я им не был никогда.

* * *

Писать кончаю, душат слезы,

Ведь я слезлив, имей в виду,

Читатель рифмы ждет „колхозы“,

А я тебя, Виталий, жду.



Попытка к тексту

Снег падал, падал и упал,

На юг деревья улетели,

Земли родной в здоровом теле

Зимы период наступал.

* * *

Проснулись дворников стада,

К рукам приделали лопаты

И, жаждой действия объяты,

На скользкий встали путь труда.

* * *

Зима входила в существо

Вопросов, лиц, организаций

И в результате дней за двадцать

Установился статус-кво.

* * *

Застыл термический процесс

На первой степени свободы…

Зимы ждала, ждала природа,

Как Пушкин отмечал, А. С.,

И дождалась…



Прощание

Попрощаемся, что ли, родная,

Уезжаю в чужие края.

Эх, кровать ты моя раскладная,

Раскладная подруга моя!

* * *

Не стираются в памяти даты,

Знаменуя истории ход.

Я купил тебя в семьдесят пятом

У Петровских тесовых ворот.

* * *

Дело было двадцатого мая,

Запоздалой московской весной.

Чем ты мне приглянулась, не знаю,

Но вполне допускаю – ценой.

* * *

Пусть не вышла ты ростом и статью,

Нет причины о том горевать,

Ты была мне хорошей кроватью,

Это больше, чем просто кровать.

* * *

Я не брошу тебя на помойку

И не сдам в металлический лом.

Пусть покрытая славою койка

Под музейным хранится стеклом.

* * *

И пока не остыла планета,

Свой последний свершив оборот,

У музея-кровати поэта

Будет вечно толпиться народ.



Прощание матроса с женой

Уходит в плаванье матрос,

На берегу жена рыдает.

Его удача ожидает,

Ее судьба – сплошной вопрос.

* * *

На нем широкие штаны.

Он в них прошел огонь и воду,

Но моде не принес в угоду

Их непреклонной ширины.

* * *

На ней забот домашних груз,

Ночей бессонных отпечаток,

Да пара вытертых перчаток,

Да полкило грошовых бус.

* * *

Мгновений бег неумолим.

В преддверьи горестной разлуки

Она заламывает руки,

Расстаться не желая с ним.

* * *

Со лба откинув прядь волос,

В глаза его глядит с мольбою.

Перекрывая шум прибоя,

Целует женщину матрос.

* * *

И утерев бушлатом рот,

Он говорит, прощаясь с нею,

Что море вдаль его зовет,

Причем чем дальше, тем сильнее.

* * *

Матрос уходит в океан.

Его шаги звучат все глуше,

А женщина стоит на суше,

Как недописанный роман.

* * *

Мне эту сцену не забыть -

Она всегда передо мною.

Я не хочу матросом быть

И не могу – его женою.



Случай в больнице (художественная быль)

Острым скальпелем хирург

Разрезал больного,

И узнал в несчастном вдруг

Он отца родного.

* * *

Бросил тот свое дитя

В жизни час суровый,

И вот много лет спустя

Свел их случай снова.

* * *

Инструмент в руках дрожит,

Сын глядит не видя,

Перед ним отец лежит

В искаженном виде.

* * *

Распростерся недвижим,

К жизни вкус утратив,

И не знает, что над ним

Человек в халате.

* * *

И не ведает того,

Что внутри халата

Сын находится его,

Брошенный когда-то.

* * *

Много лет искал отца

Он, чтоб расплатиться,

И нашел в конце конца

В собственной больнице.

* * *

Вот сейчас злодей умрет

От меча науки!

Но хирург себя берет

В золотые руки,

* * *

Ощущает сил прилив,

Все отцу прощает

И, аппендикс удалив,

К жизни возвращает.

* * *

Со стола отец встает,

Взор смущенный прячет,

Сыну руку подает

И от счастья плачет.

* * *

Мы не скажем, случай тот

Был в какой больнице.

Ведь подобный эпизод

В каждой мог случиться.

* * *

1988

* * *

Версия

– Не ходи, Суворов, через Альпы, -

Говорил ему Наполеон.

– Здесь твои орлы оставят скальпы,

У меня тут войска – миллион.

* * *

Говорю тебе я как коллеге,

Как стратег стратегу говорю,

Здесь твои померзнут печенеги

На конфуз российскому царю.

* * *

Знаю, ты привык в бою жестоком

Добывать викторию штыком,

Но махать под старость альпенштоком

Нужно быть последним дураком.

* * *

Но упрямый проявляя норов,

В ратной сформированный борьбе,

Александр Васильевич Суворов

Про себя подумал: „Хрен тебе“.

* * *

И светлейший грянул, как из пушки,

Так, что оборвалось все внутри:

– Солдатушки, бравы ребятушки,

Чудо вы мои богатыри!

* * *

Нам ли узурпатора бояться?!

Бог не выдаст, не сожрет свинья!

Где не пропадала наша, братцы?!

Делай, православные, как я!

* * *

И, знаменьем осенившись крестным,

Граф по склону первым заскользил,

Этот миг на полотне известном

Суриков, как мог, отобразил.

* * *

Так накрылась карта Бонапарта

Ни за грош, пардон, ни за сантим.

…С той поры мы в зимних видах спорта

Делаем француза, как хотим.



Заявление для печати

„…Я хочу пойти в МГИМО, но я боюсь,

что в эту фирму не берут дебилов.“

А. Еременко

Я б вступил в писателей Союз,

Чтоб улучшить свой моральный климат,

Только, честно говоря, боюсь,

Что они меня туда не примут.

* * *

Там у них крутые мужики,

Знающие толк в литературе,

На фига нужны им леваки,

Разной нахватавшиеся дури?

* * *

Это так. Но разве ж я левак,

Хоть и волос кучерявый малость?

У меня прадедушка словак,

От него и метрика осталась.

* * *

Я корову с „ятями“ пишу,

Я прочел Проскурина до корки,

Я в упор на дух не выношу

Разных там Еременок да Коркий.

* * *

Пусть масонский точат мастерок

Под аплодисменты Уолл-стрита,

Не заменит мне весь ихний рок

Нашего разбитого корыта.

* * *

Ядовитой брызгая слюной,

Пусть исходит злобою Арабов,

Что готов продать свой край родной

За пучок соленых баобабов.

* * *

Им не отскрести поганых рук

От золы отеческих пожарищ.

Заявляю вам, товарищ Друк, -

Вы теперь мне больше не товарищ!

* * *

Мы сметем вас с нашего пути,

Всех, по ком давно рыдает стенка,

Так что, Нина Юрьевна, прости,

Вы теперь мне больше – не Искренко!

* * *

Мне большое дело по плечу,

И, душой стремясь к добру и свету,

Я в Союз писателей хочу,

Так хочу, что просто мочи нету.



Приглашение в Мытищи

Г. Кружкову

Если дома нету пищи,

Газа, света и воды -

Приезжайте к нам в Мытищи,

Полчаса до нас езды.

* * *

Вас накормят, и напоят,

И оставят ночевать,

Обогреют, успокоят,

Руки будут целовать.

* * *

Все недуги вам излечат,

Все условья создадут,

И работой обеспечат,

И семьей обзаведут.

* * *

И детей пристроят в ясли,

Как родятся, сей же час,

Словно сыр, кататься в масле

Вы здесь будете у нас.

* * *

А когда на этом свете

Вы устанете душой,

Напечатают в газете

Некролог про вас большой.

* * *

Место тихое подыщут,

Добрым словом помянут,

Приезжайте к нам в Мытищи

Хоть на несколько минут!



Про Федота

Был Федот хороший слесарь,

Им гордился весь завод,

„Вечный двигатель прогресса“

Называл его народ.

* * *

В цех придя без опозданья,

Он трудился день-деньской

И за смену три заданья

Выполнял одной рукой.

* * *

На Доске висел почета,

Был по шашкам чемпион,

И с идеей хозрасчета

Всей душой сроднился он.

* * *

Если б так и дальше длилось,

Стал бы он Герой Труда,

Но однажды приключилась

С нашим Федею беда.

* * *

Как-то раз в конце недели,

А точней, под выходной,

Он смотрел программу теле

На диване в час ночной.

* * *

И хоть ту программу кто-то

Окрестил невинно „Взгляд“,

Оказался для Федота

Этот „Взгляд“ страшней, чем яд.

* * *

Охмурили неформалы

Трудового паренька,

Стал читать он что попало,

Начиная с „Огонька“.

* * *

Из семьи уйдя рабочей,

Позабыв родной завод,

На тусовках дни и ночи

Он проводит напролет.

* * *

За версту бывает слышно,

Как подкуренный Федот

С диким криком „Хари Кришна!“

Вдоль по улице идет.

* * *

От его былого вида

Не осталось ничего,

Он вот-вот умрет от СПИДа,

И не только от него.

* * *

И не зря в народе люди

Меж собою говорят:

– Так с любым Федотом будет,

Кто программу смотрит „Взгляд“

* * ** * *

Ответь мне, искусственный спутник Земли…

* * *

Ответь мне, искусственный спутник Земли,

Продукт необузданной мысли,

Зачем ты летаешь от дома вдали

В космической гибельной выси?

* * *

Зачем ты, вводя в искушенье Творца

Своим вызывающим видом,

В любую минуту дождаться конца

Рискуешь при встрече с болидом?

* * *

Затем я летаю от дома вдали,

Чертя за кривою кривую,

Чтоб темные силы вовек не смогли

Войну развязать мировую.

* * *

Чтоб мать в колыбели качала дитя,

Не ведая грусти-печали,

Чтоб девы венки из ромашек сплетя,

Их юношам пылким вручали.

* * *

Спасибо тебе, мой искусственный друг,

Иного не ждал я ответа,

Летай же и дальше планеты вокруг

Со скоростью звука и света,

* * *

А если когда-нибудь вниз упадешь,

Лишившись физической силы,

Навеки Советской страны молодежь

Запомнит твой облик красивый.



Ряд допущений

Надену я пиджак в полоску,

Или, допустим, брюки в клетку.

Достану с понтом папироску,

Или, допустим, сигаретку.

* * *

Поеду к девушке любимой,

Или, допустим, нелюбимой,

Зовут ее, допустим, Риммой,

Или, допустим, Серафимой.

* * *

Куплю, допустим, два букета,

Гвоздик, допустим, и пионов,

Или, допустим, два билета

На фильм румынский про шпионов.

* * *

Скажу ей, будь моей женою,

Или, допустим, не женою.

Ты будешь счастлива со мною,

Или, допустим, не со мною.

* * *

Она в ответ позеленеет,

Или, допустим, покраснеет,

Или, допустим, почернеет -

Значенья это не имеет.

* * *

А после скажет, знаешь, Вася,

Или, допустим, знаешь, Петя,

Не для того я родилася

И не затем живу на свете,

* * *

Чтоб слушать мне такие речи,

А я на это ей отвечу:

Иди-ка ты заре навстречу,

И сам пойду заре навстречу.



Так и живу

Когда родился я на свет,

Не помню от кого,

Мне было очень мало лет,

Точней, ни одного.

* * *

Я был беспомощен и мал,

Дрожал, как студень, весь

И, хоть убей, не понимал,

Зачем я нужен здесь.

* * *

Больное детство проплелось,

Как нищенка в пыли,

Но дать ответ на тот вопрос

Мне люди не смогли.

* * *

Вот так, умом и телом слаб,

Живу я с той поры -

Ни бог, ни червь, ни царь, ни раб,

А просто – хрен с горы.

* * *

1989

* * *

Во дни державных потрясений…

Во дни державных потрясений,

В процессов гибельных разгар

На что употребить свой гений?

Куда приткнуть мятежный дар?

* * *

Разрушив прежние заносы

На историческом пути,

Национальные вопросы

В порядок должный привести?

* * *

Иль в область устремив иную

Полет свободного пера,

Рывком промышленность больную

Поднять со смертного одра?

* * *

Смягчить общественные нравы,

Введя оплату по труду?

А избирательное право?

С ним разве всё у нас в ладу?

* * *

А офицера злая доля

Культурных центров в стороне?

А потребленье алкоголя?

А рубль, что падает в цене?

* * *

Грядет в стране великий голод,

Гудят подземные толчки,

Тупеет серп,

Ржавеет молот,

Хрустят разбитые очки.

* * *

Лишь я, не изменив присяге,

Судьбой прикованный к перу,

Забив на все,

Слагаю саги

На диком вечности ветру.



Вот дождь прошел, и солнце вышло…

Вот дождь прошел, и солнце вышло,

Собою местность осветив,

Природы повернулось дышло,

И светлых полон перспектив,

Надежд, проектов, вожделений,

Я лиру верную беру.

Нет, нипочем я не умру

В сердцах ближайших поколений

Семи-восьми.



Вот ползет по стенке клоп

Вот ползет по стенке клоп -

Паразит домашний,

Я его по морде – хлоп!

„Правдою“ вчерашней.

* * *

Знают пусть, ядрена вошь,

Все клопы да блохи -

Против „Правды“ не попрешь,

С „Правдой“ шутки плохи!



Вот человек какой-то мочится…

Вот человек какой-то мочится

В подъезде дома моего.

Ему, наверно, очень хочется,

Но мне-то, мне-то каково?

* * *

Нарушить плавное течение

Его естественной струи

Не позволяют убеждения

Гуманитарные мои.

* * *

Пройти спокойно мимо этого

Не в силах я, как патриот…

Что делать, кто бы посоветовал,

Но вновь безмолвствует народ.



Все отлично!

Отличные парни отличной страны

Недавно вернулись с отличной войны,

В отличье от целого ряда парней,

Которые так и остались на ней.

* * *

Отлично их встретил отличный народ,

Который в стране той отлично живет,

Отличных больниц понастроил для них,

Где коек больничных – одна на двоих.

* * *

Отличным врачам поручил их лечить,

Что руки не могут от ног отличить.

Отлично остаться живым на войне,

Но выжить в больнице – отлично вдвойне.

* * *

Отличных наград для героев отлил,

Отличных оград для приличных могил,

А кто не успел долететь до небес -

Отличные пенсии выдал собес.

* * *

Отлично, когда на глазах пелена,

Привычно наличье публичного сна.

Неужто не взвоем от личной вины,

Отличные люди отличной страны?



Двести лет спустя (маленькая кукольная пьеса)

Евг. Бунимовичу

Действующие лица:

МАРАТ

ДАНТОН

РОБЕСПЬЕР

СЕН-ЖЮСТ

ЕЛЬЦИН

ЗАСЛАВСКАЯ

ГДЛЯН

ШМЕЛЕВ

Действие первое

Картина первая

13 июля 1789 года. Париж.

Адвокатская контора Робеспьера

.

РОБЕСПЬЕР

Прошу у всех пардон за беспокойство,

Но я вас пригласил сюда затем,

Чтоб обсудить могли мы ряд проблем

Весьма безотлагательного свойства.

Настал момент себя проверить в деле,

Ле жур де глуар нам упустить нельзя.

А где Дантон?

* * *

СЕН-ЖЮСТ (мрачно)

Известно где – в борделе!

* * *

появляется Дантон.

* * *

ДАНТОН

Привет, Максимка! Бон суар, друзья!

Я до краев пресытился любовью,

Зизи творила нынче чудеса,

Но, проведя волшебных два часа,

Я вновь к услугам третьего сословья.

* * *

РОБЕСПЬЕР

Итак, продолжим. Франция в беде.

Благодаря правлению Капета

Мы оказались по уши в мерде,

И выхода у нас иного нету,

Как завтра совершить переворот.

Начав с утра, управимся к обеду.

* * *

СЕН-ЖЮСТ

Но вот вопрос – поддержит ли народ?

Нам без него не одержать победу.

Уж больно узок, господа, наш круг.

Скажи, Марат, ведь ты народа друг.

* * *

МАРАТ

Народ, заметим антр ну, дурак,

Но без него не обойтись никак.

И чтоб увлечь его нам за собой,

Потребен лозунг ясный и простой.

* * *

ДАНТОН (догадывается)

Земля – крестьянам?

* * *

МАРАТ (укоризненно)

Извини, мон шер,

Никак не ожидал, что ты – эсер.

Призыв доступен должен быть ежу.

Один момент, сейчас соображу.

Свобода. Братство. Равенство. Любой

За эту чушь пожертвует собой.

* * *

Картина вторая

14 июля 1789 года.

Париж.

Площадь перед Бастилией.

Много народа.

Бум-бум! Ба-бах!

Вжик-вжик! Та-та-та-та!

Ура! Ура!

Бастилия взята!

* * *

Действие второе

Картина третья

24 мая 1989 года. Москва. Квартира Ельцина.

* * *

ЕЛЬЦИН

Товарищи, пардон за беспокойство,

Но я вас пригласил сюда затем,

Чтоб обсудить могли мы ряд проблем

Весьма безотлагательного свойства.

Друзья мои! Советский наш Союз

Идет ко дну, как „Адмирал Нахимов“,

И если власть не взять, то я боюсь,

Придется нам кормить собой налимов,

Которых я привык на завтрак есть,

Пока далек был страшно от народа,

Его сменив на совесть, ум и честь,

Но в сердце постучала мне свобода,

И, жизнь свою поставив на ребро,

Я с треском вышел из Политбюро,

Теперь опять с народом я навеки.

А где Шмелев?

* * *

ГДЛЯН (мрачно)

Где, где – в библиотеке!

По мне – собрать все книги да и сжечь,

А перья все перековать на меч.

* * *

появляется Шмелев

* * *

ШМЕЛЕВ

Привет Госстрою! Добрый день, друзья!

Сегодня мной написана статья.

* * *

ЗАСЛАВСКАЯ

А как назвал?

* * *

ШМЕЛЕВ (гордо)

„Авансы и долги“!

* * *

ЗАСЛАВСКАЯ (задорно)

Дрожите, перестройкины враги!

* * *

ШМЕЛЕВ

Я представляю возмущенья шквал,

Но, впрочем, я вас, кажется, прервал.

* * *

ЕЛЬЦИН (мучительно вспоминая)

О чем бишь я? Да, о народном благе.

О нем одном все помыслы мои.

Пора нам доставать из ножен шпаги,

Друзья, нас ждут великие бои.

Грядет народных депутатов съезд,

Момент, который упустить нам глупо.

* * *

ЗАСЛАВСКАЯ

Но там у нас всего полсотни мест.

Что сможем мы одной московской группой?

Мы страшно от народа далеки!

(всхлипывает)

* * *

ГДЛЯН (мрачно)

Но уж не дальше, чем большевики.

* * *

ЗАСЛАВСКАЯ

Молчи! Тебя заслали дашнаки!

* * *

ГДЛЯН

Народ – он кто? Он был и есть дурак,

Но без него не обойтись никак.

И чтоб поднять его в последний бой,

Потребен лозунг ясный и простой,

Способный пробудить активность масс.

„Бей партократов!“ было б в самый раз.

* * *

Картина четвертая

25 мая 1989 года.

Кремлевский дворец съездов.

Много народа.

– Ура! Долой! -

Несутся крики с мест.

Хлоп-хлоп!

Дзынь-дзынь!

Открылся Первый съезд.

Занавес



Депутатский запрос

Куда пропало мыло?

Кому оно мешало?

Его навалом было -

И вдруг совсем не стало.

* * *

Мне надо вымыть руки

И ноги тоже надо.

Верните мыло, суки!

Верните мыло, гады!



Ёлка в Кремле

В. Коркии

Объявлен Новый год в Кремле

Декретом ВЧК.

Играет Ленин на пиле

Бессмертного „Сурка“.

* * *

Смешались нынче времена

За праздничным столом,

Идет Столетняя война,

Татары под Орлом.

* * *

Какая ель, какая ель

В Кремле под Новый год!

Такой не видывал досель

Видавший все народ.

* * *

На ней усиленный наряд

Из пулеметных лент,

Висит матрос, висит солдат,

Висит интеллигент.

* * *

Метет, метет по всей земле

Железная метла,

Играет Ленин на пиле,

Чудны его дела.

* * *

Его аршином не понять

И не объять умом,

Он сам себе отец и мать

В лице своем одном.

* * *

В ночи печатая шаги,

Проходит через двор

До глаз закутан в плащ пурги

Лубянский командор.

* * *

Железный лях, а может Лех,

Руси Первочекист,

Он принял грех за нас за всех,

Но сам остался чист.

* * *

Подводит к елке Дед Мороз

Снегурочку-Каплан,

Он в белом венчике из роз,

Она прошла Афган.

* * *

В носу бензольное кольцо,

Во лбу звезда горит,

Ее недетское лицо

О многом говорит.

* * *

Играет Ленин на пиле

Заветы Ильича,

Плутает разум мой во мгле,

Оплавилась свеча.

* * *

На хорах певчие блюют,

И с криками „ура!“

Часы на Спасской башне бьют

Бухие любера.



Есть у меня один эрдель…

Есть у меня один эрдель,

Зовут его Тото.

Он бородатый, как Фидель,

Но раз умнее в сто.

* * *

А я его умнее в два

И больше может быть,

Поскольку разные слова

Умею говорить.

* * *

– Вот ты имеешь в жизни цель?

Я, например, так нет, -

Я говорю, и мой эрдель

Виляет мне в ответ.

* * *

– Что наша жизнь? Сплошной бордель!

Кругом обман и бред, -

Я говорю, и мой эрдель

Кивает мне в ответ.

* * *

– Корабль наш посадил на мель

Центральный Комитет!

Я говорю, и мой эрдель

Рыдает мне в ответ.

* * *

– В науке, в спорте ли, в труде ль

Нам не достичь побед, -

Я говорю, и мой эрдель

Зевает мне в ответ.

* * *

– Ты невоспитанный кобель,

А я большой поэт, -

Я говорю, и мой эрдель

Чихает мне в ответ.



Застойная песнь

Не говори мне про застой,

Не береди больную душу,

Мне прожужжали им все уши,

Меня тошнит от темы той.

* * *

Не говори мне про застой,

Про то, что Брежнев в нем виновен,

А я-то думал, что Бетховен,

Ну, в крайнем случае, Толстой.

* * *

Не говори мне про застой,

Про то, что нет в стране валюты,

Ведь нашей близости минуты

Летят со страшной быстротой.

* * *

Не говори мне про застой,

И про инфляцию не надо,

И в даль арендного подряда

Мечтою не мани пустой.

* * *

Не говори мне про застой,

Не объясняй его причину,

Не убивай во мне мужчину

Своей наивностью святой,

Дай мне отпить любви настой!



Кончался век, XX век…

Кончался век, XX век,

Мело, мело во все пределы,

Что характерно, падал снег,

Причем, что интересно, белый.

* * *

Среди заснеженных равнин,

Как клякса на листке тетради,

Чернел какой-то гражданин,

Включенный в текст лишь рифмы ради.

* * *

Он был беспомощен и мал

На фоне мощного пейзажа,

Как он на фон его попал,

Я сам не представляю даже.

* * *

Простой советский имярек,

Каких в стране у нас немало.

Увы, забвению обрек

Мой мозг его инициалы.

* * *

Лишенный плоти аноним,

Больной фантазии причуда,

Диктатом авторским гоним,

Брел в никуда из ниоткуда.

* * *

Вот так и мы – бредем, бредем,

А после – раз! – и умираем,

Ловя бесстрастный окоем

Сознанья гаснущего краем.

* * *

И тот, кто вознесен над всеми,

И отмеряет наше время,

На этом месте ставит крест

И за другой садится текст.



Мой ответ Альбиону

Еще в туманном Альбионе

Заря кровавая встает,

А уж в Гагаринском районе

Рабочий день копытом бьет.

* * *

Встают дворцы, гудят заводы,

Владыкой мира правит труд

И окружающей природы

Ряды радетелей растут.

* * *

Мне все знакомо здесь до боли

И я знаком до боли всем,

Здесь я учился в средней школе.

К вопросам – глух, в ответах – нем.

* * *

Здесь колыбель мою качали,

Когда исторг меня роддом,

И где-то здесь меня зачали,

Что вспоминается с трудом.

* * *

Здесь в комсомол вступил когда-то,

Хоть нынче всяк его клеймит,

Отсюда уходил в солдаты,

Повесток вычерпав лимит.

* * *

Прошел с боями Подмосковье,

Где пахнет мятою травой,

Я мял ее своей любовью

В период страсти роковой.

* * *

Сюда с победою вернулся,

Поскольку не был победим

И с головою окунулся

В то, чем живем и что едим.

* * *

Я этим всем как бинт пропитан,

Здесь все, на чем еще держусь,

Я здесь прописан и прочитан,

Я здесь затвержен наизусть.

* * *

И пусть в кровавом Альбионе

Встает туманная заря,

В родном Гагаринском районе

Мне это все – до фонаря!



На смерть героя

За что убили Чаушеску?

Ведь он ни в чем не виноват,

С ним поступили слишком резко,

В живот направив автомат.

* * *

Невинной жертвы образ чистый

Навек впечатался в сердца.

Как подобает коммунисту,

Он им остался до конца.

* * *

Ряды героев поредели

В теченье считанных недель.

Друзья, мне страшно за Фиделя,

Скажи, ты жив еще, Фидель?

* * *

Я не могу без седуксена

В тревожной мгле сомкнуть очей,

Все представляю Ким Ир Сена

В кровавых лапах палачей.

* * *

Герои смерть не выбирают,

А я поэт – считай, герой.

Поэты тоже умирают

Не так, как хочется порой.

* * *

Но если мой черед настанет,

То я бы так вопрос решил:

Уж если умирать – как Сталин,

А жить – как Чаушеску жил.



Оставил мясо я на кухне…

Оставил мясо я на кухне,

А сам пошел в консерваторию,

Оно возьми да и протухни,

Такая вышла с ним история.

* * *

Но над утратой я не плачу

И на судьбу роптать не смею,

Ведь стал духовно я богаче,

Хотя физически беднее.



Песнь о юном кооператоре

Сраженный пулей рэкетира,

Кооператор юных лет

Лежит у платного сортира

С названьем гордым „туалет“.

* * *

О перестройки пятом годе,

В разгар цветения ея,

Убит при всем честном народе

Он из бандитского ружья.

* * *

Мечтал покрыть Страну Советов,

Душевной полон чистоты,

Он сетью платных туалетов,

Но не сбылись его мечты.

* * *

На землю кровь течет из уха,

Застыла мука на лице,

А где-то рядом мать-старуха,

Не говоря уж об отце,

* * *

Не говоря уже о детях

И о жене не говоря…

Он мало жил на этом свете,

Но прожил честно и не зря.

* * *

На смену павшему герою

Придут отважные борцы

И в честь его везде построят

Свои подземные дворцы.



Печален за окном пейзаж…

Печален за окном пейзаж,

Как песня должника,

Но, тем не менее, он наш,

Советский он пока.

* * *

И мы его не отдадим

Ни НАТО, ни ОПЕК,

Покуда жив хотя б один

Непьющий человек.



Подражание древним (гекзаметры)

Вот и настало оно – время великих свершений,

Вот и настало оно, вот и настало оно…

* * *

Цивилизованный строй кооператоров Ленин

Нам завещал уходя, свет за собой погасив.

* * *

„Сталина личности культ много принес нам несчастий“ -

Так мне в селенье одном мудрый поведал старик.

* * *

Тут кое-где на местах разные мненья бытуют,

Это, товарищи, нас с вами смущать не должно.

* * *

„Надо почаще бывать нам в трудовых коллективах“ -

Так мне в селенье одном мудрый поведал старик.

* * *

Тот же поведал старик, что масоны во всем виноваты.

В чем-то, товарищи, да, но далеко не во всем.

* * *

Ельцин, Коротич, Попов, Сахаров, Гранин, Заславский,

Власов, Станкевич, Дикуль, Друцэ, Собчак, Горбачев.

* * *

Мазуров, Гроссу, Белов, Карпов, Масол, Родионов,

Червонопиский, Патон, Гвоздев, Касьян, Горбачев.

* * *

Есть преимущество у однопартийной системы,

Но в чем оно состоит, смертному знать не дано.



Прогулка на два оборота

„Я не был никогда в Австралии,

Где молоко дают бесплатно,

Где, может быть, одни аграрии

Да яблоки в родимых пятнах.“

Ю. Арабов „Прогулка наоборот“

* * *

Я не был никогда в Монголии,

Где от кумыса нету спасу,

Где круглый год цветут магнолии,

Согласно сообщеньям ТАССа.

* * *

Там что ни житель – то монгол,

А что ни лошадь – то Пржевальского,

Там все играют в халхинбол,

Но из ключа не пьют кастальского.

* * *

Я не был никогда в Венеции -

Шамбале кинематографии,

Где драматургов нету секции,

Что в переводе значит – мафии.

* * *

Там время сжато, как пропан,

И вечность кажется минутою,

Там чуть не помер Томас Манн,

А может, Генрих – я их путаю.

* * *

Я не бывал в стране Муравии,

Где ям не меньше, чем ухабов,

Я также не бывал в Аравии,

Ну что ж, тем хуже для арабов.

* * *

Но я бывал в Голопобоево,

Чьи жители клянут Арабова,

Раскаты дикой лиры коего

Лишает их рассудка слабого.

* * *

Там низок уровень культуры

И редко слышен детский смех.

Ты лучше их не трогай, Юра,

Убогих, Юра, трогать грех.



Размышления о Японии

В Стране восходящего солнца,

Где сакура пышно цветет,

Живут-поживают японцы,

Простой работящий народ.

* * *

Живут они там и не тужат,

Японские песни поют,

Им роботы верные служат

И гейши саке подают.

* * *

Но водки при этом ни грамма

Не выпьет японец с утра.

Еще там у них Фудзияма -

Большая такая гора.

* * *

Там видео в каждой квартире,

Там на нос по десять „Тойот“.

Там сделать решил харакири,

Бери себе меч – и вперед.

* * *

Еще там у них император,

Проснувшись, является вдруг,

На нем треугольная шляпа

И серый японский сюртук.

* * *

И пусть там бывает цунами -

Японский народный потоп,

Но я вам скажу между нами,

Что все у японцев тип-топ.

* * *

Я зависти к ним не питаю,

Но все же обидно подчас,

Что нам до них – как до Китая,

А им – как до лампы до нас.



С другом мы пошли к путанам…

С другом мы пошли к путанам,

Там сказали: – от винта! – нам.

– За бумажные рубли

Вы бы жен своих могли.



Сюжет впотьмах

Какая ночь, едрит твою!

Черней Ремарка обелиска,

Стоит звезда, склонившись низко

У бездны мрачной на краю.

Звезда стоит… А что Ремарк?

Он пиво пьет, поскольку немец.

При чем тут пиво?.. Вечер темец…

Уже теплей… Пустынный парк

Спит, как сурок; без задних ног,

Тот, от которого Бетховен

Никак отделаться не мог,

Поскольку не был бездуховен,

Не то, что нынешние мы…

Но тут опять отход от темы,

От темы ночи… темы тьмы…

Никак в проклятой темноте мы

Повествование загнать

Не можем в заданное русло….

Ах, отчего душе так грустно

Рукой усталой окунать

Перо в чернильницыно лоно?..

Опять знакомо все до стона…

Как там? „…волшебницыных уст“.

Там вроде все куда-то плыли…

По направленью к Свану… Или

В том направленье плавал Пруст?..

Марсельцы не забудут Пруста,

Который чуть не сбился с курса

ВКП(б), что Верном был,

Пока компас не подложил

Ему в топор один предатель,

Но, впрочем, видел все Создатель,

И тот потом недолго жил.

Короче ночь… чем день зимой…

Зимой короче день, а летом

Короче ночь… Ах, боже мой,

Не проще ль написать об этом,

Сюжет направив в колею,

Куда-то сносит все с которой

Рукой уверенной и скорой:

„Какая ночь, едрит твою!“



Ты куда бежишь, нога…

Ты куда бежишь, нога,

Поздней ночью

От родного очага,

Крыши отчей?

* * *

Из домашнего тепла

И уюта

Босиком одна ушла

Почему ты?

* * *

Или чем тебя, нога,

Кто обидел,

Что пустилась ты в бега

В голом виде?

* * *

Иль нездешние блага

Соблазнили?

Иль чужие берега

Поманили?

* * *

Будь там Лондон, будь Париж,

Будь хоть Штаты,

От себя не убежишь

Ни на шаг ты.

* * *

Ты ж не баба, не Яга

Костяная,

Ты как есть моя нога,

Коренная.

* * *

Так зачем тебе чулки

Да колготки,

Пропадешь ты от тоски

Да от водки.



Ходоки

Увязав покрепче узелки,

Запася в дорогу хлеба-соли,

Шли в Москву за правдой ходоки

В Комитет народного контроля.

* * *

Шли они огромною страной,

Били их дожди, стегали ветры,

Много верст осталось за спиной,

Не считая просто километров.

* * *

Встретил их суровый Комитет

Как родных – заботой и приветом,

Пригласил в огромный кабинет,

Ленина украшенный портретом.

* * *

Обещал порядок навести

Не позднее будущей недели,

Пожелал счастливого пути

И успехов в благородном деле.

* * *

Подписал на выход пропуска,

Проводил сердечно до порога.

И, от счастья обалдев слегка,

Ходоки отправились в дорогу.

* * *

Шли они огромною страной,

Далека была дорога к дому,

Но настрой их был совсем иной,

И сердца их бились по-другому.

* * *

Не утратив веры ни на малость,

Бедам и невзгодам вопреки,

Позабыв про страшную усталость,

Возвращались с правдой ходоки.



Чей старичок?

Вот раздался страшный стук,

А за ним ужасный крик,

Потому что это вдруг

На асфальт упал старик.

* * *

Вот упал он и лежит,

Словно с сыром бутерброд,

А вокруг него спешит

По делам своим народ.

* * *

Я поднял его с земли,

И спросил я напрямик:

– Чей, товарищи, в пыли

Тут валяется старик?

* * *

Кто владелец старичка?

Пусть сейчас же заберет!

Он живой еще пока,

Но, того гляди, помрет.

* * *

Это все же не бычок,

Не троллейбусный билет,

Это все же старичок

И весьма преклонных лет.

* * *

Тут из тела старичка

Тихо выползла душа,

Отряхнулась не спеша

И взлетела в облака.

* * *

Прислонив его к стене,

Я побрел печально прочь.

Больше нечем было мне

Старичку тому помочь.



Человек сидит на стуле…

Человек сидит на стуле,

Устремив в пространство взгляд,

А вокруг летают пули,

Кони бешено храпят.

* * *

Рвутся атомные бомбы,

Сея ужас и печаль,

Мог упасть со стула он бы

И разбиться невзначай.

* * *

Но упорно продолжает

Никуда не падать он,

Чем бесспорно нарушает

Равновесия закон.

* * *

То ли здесь числа просчеты,

Что сомнительно весьма,

То ли есть на свете что-то

Выше смерти и ума.



Это что?

– Это что растет у вас

Между глаз?

Извиняюсь за вопрос.

– Это нос.

* * *

– И давно он там растет?

– Где-то с год.

– А что было до него?

– Ничего.

* * *

– Не мешает ли он вам

По утрам?

* * *

– Утром нет. Вот ночью – да,

Иногда.

* * *

– Может, как-нибудь его

Вам того?..

* * *

Обратились бы к врачу.

– Не хочу.

* * *

Он, глядишь, и сам пройдет

Через год,

* * *

А пока пускай растет

Взад-вперед.



Я женщину одну любил…

Я женщину одну любил

Тому назад лет двадцать,

Но у нее был муж дебил

И нам пришлось расстаться.

* * *

А может быть, не прав я был?

Ведь если разобраться:

Ну эка невидаль, дебил,

Так что ж теперь, стреляться?

* * *

Нет, все же прав тогда я был,

Хоть и обидно было,

А то б он точно нас прибил,

Ну что возьмешь с дебила?



Я шел к Смоленской по Арбату…

Я шел к Смоленской по Арбату,

По стороне его по правой,

И вдруг увидел там Булата,

Он оказался Окуджавой.

* * *

Хотя он выглядел нестаро,

Была в глазах его усталость,

Была в руках его гитара,

Что мне излишним показалось.

* * *

Акын арбатского асфальта

Шел в направлении заката…

На мостовой крутили сальто

Два полуголых акробата.

* * *

Долговолосые пииты

Слагали платные сонеты,

В одеждах диких кришнаиты

Конец предсказывали света.

* * *

И женщины, чей род занятий

Не оставлял сомнений тени,

Раскрыв бесстыжие объятья,

Сулили гражданам забвенье.

* * *

– Ужель о том звенели струны

Моей подруги либеральной?! -

Воскликнул скальд, меча перуны

В картины адрес аморальной.

* * *

Был смех толпы ему ответом,

Ему, обласканному небом…

Я был, товарищи, при этом,

Но лучше б я при этом не был.

* * *

1990

* * *

Букет цветов

На рынке женщина купила

Букет цветов, букет цветов,

И мне, безумцу, подарила

Букет цветов, букет цветов.

* * *

И чтобы не увял он сразу,

Букет цветов, букет цветов,

Я тот букет поставил в вазу,

Букет цветов, букет цветов.

* * *

И вот стоит теперь он в вазе,

Букет цветов, букет цветов,

И повторяю я в экстазе:

„Букет цветов, букет цветов“.

* * *

Навек душа тобой согрета,

Букет цветов, букет цветов,

Лишь два отныне в ней предмета:

Один – букет, другой – цветов



В помойке роется старушка…

В помойке роется старушка

На пропитания предмет,

Заплесневелая горбушка -

Ее бесхитростный обед.

* * *

Горбушку съест, попьет из лужи,

Взлетит на ветку – и поет,

Покуда солнце не зайдет.

А там, глядишь, пора на ужин…



Гуляли мы по высшей мерке…

Гуляли мы по высшей мерке,

Ничто нам было нипочем,

Взлетали в небо фейерверки,

Лилось шампанское ручьем.

* * *

Какое время было, блин!

Какие люди были, что ты!

О них не сложено былин,

Зато остались анекдоты.

* * *

Какой вокруг расцвел дизайн,

Какие оперы лабали,

Каких нам не открылось тайн,

Какие нам открылись дали.

* * *

Какие мощные умы

Торили путь каким идеям.

А что теперь имеем мы?

А ничего мы не имеем.



Идет по улице скелет…

Идет по улице скелет,

На нас с тобой похож,

Ему совсем немного лет,

И он собой хорош.

* * *

Возможно, он идет в кино,

А может, из гостей,

Где пил игристое вино

И был не чужд страстей.

* * *

А может, дома сигарет

Закончился запас,

И в магазин решил скелет

Сходить в полночный час.

* * *

Идет себе, ни на кого

Не нагоняя страх,

И все в порядке у него,

Хоть с виду он и прах.

* * *

Идет он на своих двоих

Дорогою своей,

Идет, живее всех живых

И мертвых всех мертвей.



К NN

Твои глаза синее озера,

А может быть, еще синей,

Люблю тебя сильней бульдозера,

А может быть, еще сильней.



Как на площади Таганской…

Как на площади Таганской,

Возле станции метро,

Ветеран войны афганской

Мне в живот воткнул перо.

* * *

Доконала, вероятно,

Парня лютая тоска,

Мне тоска его понятна

И печаль его близка.

* * *

Жалко бедного афганца -

Пропадет за ерунду,

И себя мне жаль, поганца,

К превеликому стыду.



Как у нашей Яночки…

Как у нашей Яночки

На щеках две ямочки,

Сверху три волосика

И сопля из носика.



Картинка с рынка

Лежит груша -

Нельзя скушать.



Когда в вечернем воздухе порой…

Когда в вечернем воздухе порой

Раздастся вдруг щемящий голос флейты,

О днях прошедших, друг мой, не жалей ты,

Но флейты звуку сердце приоткрой.

* * *

Когда в вечернем воздухе порой

Раздастся вдруг призывный голос горна,

Ты сердце приоткрой свое повторно

Звучанью горна, друг бесценный мой.

* * *

Когда ж в вечернем воздухе порой

Раздастся вдруг громовый глас органа,

Не шарь в серванте в поисках нагана,

Но и органу сердце приоткрой.

* * *

И всякий раз так поступай, мой друг,

Когда очередной раздастся звук,

Не важен тут источник колебанья…

Ну, я пошел. Спасибо за вниманье.



Поймали арабы еврея…

Поймали арабы еврея

И стали жестоко пытать,

А ну, говори нам скорее,

Как звать тебя, мать-перемать.

* * *

Коль скажешь, дадим тебе злата,

Оденем в шелка и парчу,

Подарим портрет Арафата,

Короче, гуляй – не хочу.

* * *

Не скажешь – живым не надейся

Тюремный покинуть подвал.

Но имя герой иудейский

Сиона врагам не назвал.

* * *

Молчал до последнего вздоха,

Как те ни пытали его,

Он „р“ выговаривал плохо

И очень стеснялся того.



С улыбкой мимолетной на устах…

С улыбкой мимолетной на устах,

В поток различных мыслей погруженный,

Брожу порой в общественных местах,

Толпой сограждан плотно окруженный.

* * *

Как мне они физически близки,

Те, за кого пред небом я в ответе -

Солдаты, полотеры, рыбаки,

Саксофонисты, женщины и дети.

* * *

Предмет их лихорадочных надежд,

Весь замираю от стыда и муки,

Когда моих касаются одежд

Их грязные доверчивые руки.

* * *

Чем я могу помочь несчастным им,

Чего им ждать от нищего поэта,

Когда он сам отвержен и гоним,

Как поздний посетитель из буфета.



Тут как-то раз мне дали в глаз…

Тут как-то раз мне дали в глаз,

Вот, собственно, и весь рассказ.

* * *

1991

* * *

Баллада о гордом рыцаре

За высоким за забором

Гордый рыцарь в замке жил,

Он на все вокруг с прибором

Без разбора положил.

* * *

Не кормил казну налогом,

На турнирах не блистал

И однажды перед Богом

Раньше времени предстал.

* * *

И промолвил Вседержитель,

Смерив взглядом гордеца:

– С чем явился ты в обитель

Вездесущего отца?

* * *

Есть каналы, по которым

До меня дошел сигнал,

Что ты клал на все с прибором.

Отвечает рыцарь: клал!

* * *

Клал на ханжеский декорум,

На ублюдочную власть

И ad finem seculorum*

Собираюсь дальше класть.

* * *

Сохранить рассудок можно

В этой жизни только так,

Бренна плоть, искусство ложно,

Страсть продажна, мир – бардак.

* * *

Не привыкший к долгим спорам,

Бог вздохнул: ну что ж, иди,

Хочешь класть на все с прибором,

Что поделаешь, клади.

* * *

Отпускаю, дерзкий сыне,

Я тебе гордыни грех,

С чистой совестью отныне

Можешь класть на все и всех.

* * *

И на сем визит свой к Богу

Гордый рыцарь завершил

И в обратную дорогу,

Помолившись, поспешил.

* * *

И в земной своей юдоли

До седых дожив годов,

Исполнял он Божью волю,

Не жалеючи трудов.

* * *

*До скончания веков. (лат)



Бывало, выйдешь из трамвая…

Бывало, выйдешь из трамвая,

Бурлит вокруг тебя Москва,

Гремит музыка половая,

Живые скачут существа.

* * *

Цыгане шумною толпою

Толкают тушь по семь рублей,

Еврей пугливый к водопою

Спешит с еврейкою своей.

* * *

Дитя в песочнице с лопаткой

На слабых корточках сидит,

А сверху боженька украдкой

За всеми в дырочку следит

Озонную.



Нам тайный умысел неведом…

Василию Белову (другому)

Нам тайный умысел неведом

Того, в чьих пальцах жизни нить.

Однажды мы пошли с соседом

На хутор бабочек ловить.

* * *

Среди занятий мне знакомых,

А им давно потерян счет,

Пожалуй, ловля насекомых

Сильней других меня влечет.

* * *

Итак, мы вышли спозаранок,

Чтоб избежать ненужных встреч

И шаловливых хуторянок

Нескромных взоров не привлечь.

* * *

Ступая плавно друг за другом,

Держа сачки наперевес,

Мы шли цветущим майским лугом

Под голубым шатром небес.

* * *

„Была весна“ (конец цитаты).

Ручей поблизости звенел,

На ветках пели демократы,

Повсюду Травкин зеленел.

* * *

Вдруг из кустов раздался выстрел,

И мой сосед, взмахнув сачком,

Вначале резко ход убыстрил,

Но вслед за тем упал ничком.

* * *

Как написала бы про это

Газета „Красная звезда“:

„Кто хоть однажды видел это,

Тот не забудет никогда“.

* * *

Пробила вражеская пуля

Навылет сердце в трех местах.

Но кто же, кто же, карауля

Соседа, прятался в кустах?

* * *

Кто смерти был его причиной?

Чей палец потянул курок?

Под чьей, товарищи, личиной

Скрывался беспощадный рок?

* * *

Где тот неведомый компьютер,

Чьей воле слепо подчинясь,

Пошли с соседом мы на хутор

В тот страшный день и страшный час?

* * *

Смешны подобные вопросы,

Когда сокрытыя в тени,

Вращая тайныя колесы,

Шуршат зловещия ремни.

* * *

И мы – что бабочки, что мушки,

Что человеки, что грибы -

Всего лишь жалкие игрушки

В руках безжалостной судьбы.



Вчера явился мне во сне мужик…

Вчера явился мне во сне мужик,

Его был страшен и причудлив лик,

Глаза огнем горели, а из уст

Свисал сухой смородиновый куст.

* * *

Внезапный ужас члены мне сковал,

Видением сраженный наповал,

Не в силах удержать в коленях дрожь,

Я прошептал: – Ну ты, мужик, даешь!

* * *

Видал я разных мужиков во сне,

Порою адекватных не вполне.

Но ни один из них, клянусь крестом,

Не посещал меня во рту с кустом.

* * *

Мужик воскликнул: – Что за ерунда!

Попал я, вероятно, не туда.

Ты сплюнь-ка через левое плечо,

А я приснюсь кому-нибудь еще.

* * *

И он исчез, как был, во рту с кустом,

А я один лежал во сне пустом,

Пока забвенья черная река

Не поглотила на фиг мужика.



Девичья

Отпусти меня, тятя, на волю,

Не держи ты меня под замком.

По весеннему минному полю

Хорошо побродить босиком.

* * *

Ветерок обдувает мне плечи,

Тихо дремлет загадочный лес.

Чу, взорвалась АЭС недалече.

Не беда, проживем без АЭС.

* * *

Гулко ухает выпь из болота,

За оврагом строчит пулемет,

Кто-то режет в потемках кого-то,

Всей округе уснуть не дает.

* * *

Страшно девице в поле гуляти,

Вся дрожу, ни жива, ни мертва,

Привяжи меня, тятя, к кровати

Да потуже стяни рукава.



Колыбельная

Месяц светит, но не греет,

Только зря висит, сачок.

Засыпай, дружок, скорее,

Засыпай, мой дурачок.

* * *

Прислонившись носом к стенке,

В темноте едва видны,

Спят брюнетки и шатенки,

Спят евреи и слоны.

* * *

Свет на землю серебристый

Тихо льется с высоты,

Спят дантисты и артисты,

Рекетиры и менты.

* * *

Сквозь волнистые туманы

Продирается луна,

Спят бомжи и наркоманы,

Лишь путанам не до сна.

* * *

Спят, забывшись сном усталым,

Сладко чмокая во сне,

Спят под общим одеялом,

Спят на общей простыне.

* * *

Все заснуло в этом мире -

Тишь, покой да благодать,

Лишь скрипит в ночном эфире

Наша общая кровать.

* * *

Спи, мой милый, спи, хороший,

А не то с кровати сброшу,

Баю-баюшки-баю,

Спи спокойно, мать твою.



Кому-то эта фраза…

Кому-то эта фраза

Покажется пошла,

Но молодость как фаза

Развития прошла.

* * *

Беспечные подруги

Давно минувших дней

Уже не столь упруги,

Чтоб не сказать сильней.

* * *

А те, что им на смену

Успели подрасти,

Такую ломят цену,

Что господи прости.



КПСС антинародной…

КПСС антинародной

Покажем орган детородный!



Меня спросили на иврите:

Меня спросили на иврите:

– Вы на иврите говорите?

А я в ответ на чистом идиш:

– Ты че, в натуре, сам не видишь?!



На Павелецкой-радиальной…

А. Еременко

На Павелецкой-радиальной

Средь ионических колонн

Стоял мужчина идеальный

И пил тройной одеколон.

* * *

Он был заниженного роста,

С лицом, похожим на кремень.

Одет решительно и просто -

Трусы,

Галоши

И ремень.

* * *

В нем все значение имело,

Допрежь неведомое мне,

А где-то музыка гремела

И дети падали во сне.

* * *

А он стоял

Мужского рода

В своем единственном числе,

И непредвзятая свобода

Горела на его челе.



Не нам бродить по тем лугам…

Не нам бродить по тем лугам,

Не нам ступать на те отроги,

Где зреет дикий чуингам,

Пасутся вольные хот-доги.

* * *

Не с нашей трудною судьбой,

Во власть отдавшись томной неге,

Небрежно закурить плейбой,

Лениво отхлебнув карнеги.

* * *

Не наши стройные тела

Гавайским обдувать пассатам,

Не нас природа родила

Под небом звездно-полосатым.

* * *

А в том краю, где нас на свет

Произвела она когда-то,

Почти и разницы-то нет

В словах „зарплата“ и „заплата“.



Просыпаюсь с бодуна…

Просыпаюсь с бодуна,

Денег нету ни хрена.

Отвалилась печень,

Пересохло в горле,

Похмелиться нечем,

Документы сперли,

Глаз заплыл,

Пиджак в пыли,

Под кроватью брюки.

До чего ж нас довели

Коммунисты-суки!



Старинная казачья песня

Как в Ростове-на-Дону,

На Дону в Ростове

Встретил бабу я одну

С шашкой наготове.

* * *

Ой ты, конь мой вороной,

Звонкая подкова,

Уноси меня, родной,

Срочно из Ростова.

* * *

Ждут с тобой в родном дому

Жены нас да дети,

А в Ростове-на-Дону

Только шашки светят.



Только сел – звонят. Давай скорее…

Только сел – звонят. Давай скорее.

Тут у нас такое – обалдеешь.

Я такси хватаю. Мчимся пулей.

По дороге мужика сбиваем.

* * *

Приезжаем. Вроде все нормально.

Ну не то, чтоб прямо все в ажуре,

Но, по крайней мере, чисто внешне,

Чисто визуально, как обычно.

* * *

Я, как идиот, обратно еду.

По дороге в самосвал въезжаем.

Хорошо еще таксист был пьяный.

А иначе б – страшно и подумать.

* * *

Слава богу, жив еще остался,

Но пока мотался по больницам,

Дочка замуж вышла. За румына.

Только нам румынов не хватало.



Уронил я в унитаз…

Уронил я в унитаз

Как-то тут намедни

Свой любимый карий глаз.

Правый. Предпоследний.

* * *

Глянул он прощальным взором,

Голубиным оком

Прямо в душу мне с укором,

Уносясь потоком.

* * *

И с тех пор все снится мне

Ночью в тишине,

Как он там ресницами

Шевелит на дне.



Я раньше был подвижный хлопчик…

Я раньше был подвижный хлопчик,

Хватал девчонок за трусы,

Но простудил однажды копчик

В интимной близости часы.

* * *

Недвижность мною овладела

Заместо прежнего огня,

Ах, девы, девы, где вы, где вы,

Почто покинули меня?

* * *

Весь горизонт в свинцовых тучах,

Где стол был яств, стоит горшок,

Умчался фрикций рой летучих,

Веселый петинг-петушок,

* * *

Откукарекавшись навеки,

Вот-вот начнет околевать,

Подайте, граждане, калеке,

Подайте женщину в кровать.

* * *

1992

* * *

Ах, что за женщина жила…

А. Б.

Ах, что за женщина жила

У Курского вокзала,

Она и ела, и пила,

И на трубе играла.

* * *

Ходила голая зимой,

Любила Вальтер Скотта

И открывала головой

Никитские ворота.

* * *

Паря меж небом и тюрьмой,

Она в любом контексте

Всегда была собой самой,

Всегда была на месте.

* * *

Мы с нею не были близки

И рядом не летали,

Она разбилась на куски

И прочие детали.

* * *

А я, я что, я вдаль побрел,

Ушибленный виною,

Ее тифозный ореол

Оставив за спиною.



В одном практически шнурке…

В одном практически шнурке

Да с носовым платком

Из дома выйду налегке

Я, замыслом влеком.

* * *

Ступая с пятки на носок,

Пойду за шагом шаг,

Мину лужок, сверну в лесок,

Пересеку овраг.

* * *

И где-то через две строки,

А может, и одну,

На берег выберусь реки,

В которой утону.

* * *

Меня накроет мутный ил

В зеленой глубине,

И та, которую любил,

Не вспомнит обо мне.

* * *

Какой кошмар – пойти ко дну

В расцвете зрелых лет!

Нет, я обратно разверну

Свой гибельный сюжет.

* * *

Мне эти берег и река

Нужны как греке рак.

Неси меня, моя строка,

Назад через овраг.

* * *

Преодолей в один прыжок

Бездарный тот кусок,

Где прежде, чем свернуть в лесок,

Я миновал лужок.

* * *

Верни меня в родимый дом,

Откуда налегке

Ущербным замыслом ведом

Поперся я к реке.

* * *

Взамен того, чтоб в холодке,

Колеблем сквозняком,

Висеть спокойно на шнурке,

Прикрыв лицо платком.



Все накрылось медным тазом…

Все накрылось медным тазом,

Но покуда тлеет разум

Ощущения конца

Все же нету до конца.



Дружно катятся года…

Дружно катятся года

С песнями под горку,

Жизнь проходит, господа,

Как оно ни горько.

* * *

Елки-палки, лес густой,

Трюфели-опята,

Был я раньше мен крутой,

Вышел весь куда-то.

* * *

Ноу смокинг, ноу фрак,

Даже хау ноу,

У меня один пиджак

Да и тот хреновый.

* * *

Нету денег, нету баб,

Кончилась халява,

То канава, то ухаб,

То опять канава.

* * *

Пыльной грудою в углу

Свалена посуда,

Ходит муха по столу,

Топает, паскуда.

* * *

На гвозде висит Ватто,

Подлинник к тому же,

На Ватто висит пальто,

Рукава наружу.

* * *

У дороги две ветлы,

Вдоль дороги просо,

Девки спрыгнули с иглы,

Сели на колеса.

* * *

Не ходите, девки, в лес

По ночам без мамки,

Наберете лишний вес,

Попадете в дамки.

* * *

Не ходите с козырей,

Не ходите в баню,

Ты еврей и я еврей,

Оба мы цыгане.



Жизнь проходит как-то глупо…

Жизнь проходит как-то глупо,

Тусклы стали будни.

Съешь в обед тарелку супа

Да тарелку студня.

* * *

Ну еще стакан компота,

Два уже накладно.

Нет, неладно в жизни что-то,

Что-то в ней неладно.



Некомпетентность правит бал…

Некомпетентность правит бал,

Упала вниз боеготовность,

Цинизм вконец заколебал,

Заколебала бездуховность.

* * *

Споили начисто народ,

Идею свергли с пьедестала,

Вдов стало меньше, чем сирот,

Сирот практически не стало.

* * *

Наука полностью в огне,

Искусство там же, но по пояс.

Никто не моется в стране,

Лишь я один зачем-то моюсь.



Она лежала на кровати…

Она лежала на кровати,

Губу от страсти закусив,

А я стоял над ней в халате,

Ошеломительно красив.

* * *

Она мою пыталась шею

Руками жадными обнять,

Ей так хотелось быть моею.

И здесь я мог ее понять.



Опять к NN

И за что такую тлю

Я, козел, тебя люблю?



Провел я молодые годы…

Провел я молодые годы

На лоне девственной природы,

Природы девственной на лоне,

Режима строгого на зоне.

* * *

На зоне строгого режима,

На фоне полного зажима

Считал закаты и восходы

В местах лишения свободы.

* * *

И все моральные уроды,

И все духовные кастраты

Со мной считали те восходы,

Со мной считали те закаты.

* * *

И покидая мир греховный,

Перемещался в мир астральный

То вдруг один кастрат духовный,

То вдруг другой урод моральный.



Свой путь земной на две прошедши трети…

Свой путь земной на две прошедши трети,

Познав богатство, славу и гастрит,

Одно я понял – счастья нет на свете,

И зря народ насчет него шустрит.



Среди толпы мятежной…

Среди толпы мятежной

Какой-то неформал

На площади Манежной

Рога мне обломал.

* * *

Понятно, что свобода

Не падает к ногам,

Но что ж это за мода -

Чуть что, так по рогам?



Тик-так

На столе часы стоят,

Но на первый только взгляд.

На второй они идут,

Отмеряя ход минут.

* * *

Отмеряя ход минут,

По столу часы идут,

Вот до краешка дойдут

И оттуда упадут.

* * *

На пол часики упали

И лежат. На третий взгляд.

А на первый, как вначале

Было сказано, стоят.

* * *

Это что ж это такое?

И на что ж это похоже?

Ведь лежать не можно стоя

И стоять не можно лежа.

* * *

Можно ж нервный тик

Заработать так.

Тик-

Так.



Трудно тем на свете очень…

Трудно тем на свете очень,

У кого сосед маньяк,

Всю дорогу озабочен -

Где, когда, кого и как.

* * *

Тем живется много проще,

У кого сосед енот,

И мозги он прополощет,

И рубашку простирнет.

* * *

У кого сосед японец,

Тем легко на свете жить,

Можно запросто червонец

У японца одолжить.

* * *

У кого сосед Каспаров,

Тем не жизнь, а благодать,

Ведь с Каспаровым на пару

Можно партию сгонять.

* * *

Лучше всех тому живется,

У кого майор сосед,

Если вдруг война начнется,

Всех убьет, майора – нет.



Я вчера за три отгула…

Я вчера за три отгула

Головой упал со стула.

Поначалу-то сперва

Подписался я за два,

Но взглянув на эти рожи,

Нет, решил, так не пойдет,

И слупил с них подороже -

Я ж не полный идиот.

* * *

1993

* * *

Весь объят тоской вселенской…

Весь объят тоской вселенской

И покорностью судьбе,

Возле площади Смоленской

Я в троллейбус сяду „Б“.

* * *

Слезы горькие, не лейтесь,

Сердце бедное, молчи,

Ты умчи меня, троллейбус,

В даль туманную умчи.

* * *

Чтобы плыл я невесомо

Мимо всех, кого любил,

Мимо тещиного дома,

Мимо дедовских могил.

* * *

Мимо сада-огорода,

Мимо Яузских ворот,

Выше статуи Свободы,

Выше северных широт.

* * *

Выше площади Манежной,

Выше древнего Кремля,

Чтоб исчезла в дымке нежной

Эта грешная земля.

* * *

Чтоб войти в чертог твой, Боже,

Сбросив груз мирских оков,

И не видеть больше рожи

Этих блядских мудаков.



Иду я против топора…

Иду я против топора,

В руке сжимая лом

Как символ торжества добра

В его борьбе со злом.



Как хорошо, что мы успели…

Как хорошо, что мы успели.

А ведь могли бы опоздать,

Как хорошо, что все не съели,

И даже было что поддать.

* * *

И что положено вручили,

И был к столу допущен всяк.

Как хорошо, что проскочили,

Могли б и мордой об косяк.



Не доливайте водку в пиво…

Не доливайте водку в пиво,

Во-первых, это некрасиво.

А во-вторых, снижает слог,

А в-третьих, просто валит с ног.

* * *

Не прочищайте пальцем носа,

На это в свете смотрят косо.

Как светских тонкостей знаток,

Рекомендую всем платок.

* * *

Не зажимайте дам в парадном,

При здешнем климате прохладном

Столь безыскусный стиль сулит

Партнерам лишь радикулит.

* * *

Не гладьте брюки на ночь глядя,

Поскольку брюки на ночь гладя,

Придется снять их все равно,

Чтобы не выглядеть смешно.

* * *

Не доверяйте акушерам,

Они завидуют в душе вам.

Когда ж придет пора рожать,

Услуг их следует бежать.

* * *

Не ешьте курицу с соседом,

По понедельникам и средам.

А, впрочем, и в другие дни

Старайтесь есть ее одни.

* * *

Не все, прочитанное вами,

Возможно выразить словами,

Но тайный смысл заветных строк

И вам откроется в свой срок.



Не могу не вспомнить факта…

Не могу не вспомнить факта,

Происшедшего со мной,

На коне я ехал как-то

В день весенний выходной.

* * *

Ехал, значит, на коне я,

Ехал, стало быть, на нем,

У него я на спине я

Ехал я весенним днем.

* * *

Так и ехали мы двое,

По дороге семеня -

На спине я у него я,

Между ног он у меня.

* * *

Были мы душой одною,

Были телом мы одним,

То ли он ли подо мною,

То ли я ли по-над ним.



Ничего мне так не надо…

Ничего мне так не надо,

Ничего мне так не нужно,

Как гулять с тобой по саду

Органично, ненатужно.

* * *

Как забывши, час который

И какое время года,

Наслаждаться дивной флорой,

Достиженьем садовода.

* * *

Как, обняв тебя рукою,

Чувств отдаться Ниагаре,

Как упасть с тобой в левкои

В ботаническом угаре.

* * *

И волос твоих коснуться,

И, как контур, возбудиться,

И забыться, и уснуться,

И вовек не разбудиться.



Скороговорка

Три Петра и два Ивана,

Два Ивана, три Петра

Просыпались утром рано

И херачили с утра.

* * *

И завидовал им пьяным,

Двум Иванам, трем Петрам,

Трем Петрам и двум Иванам

Черной завистью Абрам.

* * *

1994

* * *

Будь я малость помоложе…

Будь я малость помоложе,

Я б с душою дорогой

Человекам трем по роже

Дал как минимум ногой.

* * *

Да как минимум пяти бы

Дал по роже бы рукой.

Так скажите мне спасибо

Что я старенький такой



Встретил как-то раз девицу…

Встретил как-то раз девицу

Я в саду среди ветвей,

Хвать ее за ягодицу -

Так и так, мол, будь моей.

* * *

Называй любую цену,

Я за ней не постою,

Хошь – в шелка тебя одену,

Хошь – в сосиску напою.

* * *

Отвечает дева юна:

Не губи, прошу добром,

Не отдам тебе иммуно-

Дефицитный свой синдром.

* * *

Я еще в начальной школе

Тот синдром приобрела

И с тех пор его для дроли

Все хранила, берегла.

* * *

Сохраняла что есть мочи,

Недотрогою росла,

И до первой брачной ночи

Донесла, не растрясла.

* * *

А как свадьбу мы сыграли,

Так наутро мил-дружка

В Красну Армию забрали,

В регулярные войска.

* * *

Служит милый на границе,

Служба близится к концу,

И ему ночами снится

Все, что следует бойцу.

* * *

Стыдно стало мне, ребята,

Застучала кровь в висках,

Ведь и сам давно когда-то

Я служил в погранвойсках.

* * *

И родимая сторонка

Так же снилась мне во сне,

И ждала меня девчонка,

И хранила верность мне.

* * *

И, простившись с недотрогой,

От стыда едва живой,

Я побрел своей дорогой

Путь-дорожкой половой.



Мне для Алки ничего не жалко…

А. Б.

Мне для Алки ничего не жалко, -

Кто бы там чего не говорил.

Я недавно Алке зажигалку

За пятнадцать тысяч подарил.

* * *

Чтоб сумела Алка искру высечь

От которой можно прикурить,

Мне пришлось ей за пятнадцать тысяч

Зажигалку эту подарить.

* * *

Приобрел я зажигалку эту

По такой неистовой цене,

Чтобы, прикуривши сигарету,

Вспоминала Алка обо мне.

* * *

На свои купил, на трудовые,

Те, что получил за этот стих.

Бабки, прямо скажем, – ломовые.

Алка, прямо скажем, стоит их.

* * ** * *

Сгущалась тьма над пунктом населенным…

* * *

Сгущалась тьма над пунктом населенным,

В ночном саду коррупция цвела,

Я ждал тебя, как свойственно влюбленным,

А ты, ты, соответственно, не шла.

* * *

Я жаждал твоего коснуться тела,

Любовный жар сжигал меня дотла,

А ты прийти ко мне не захотела,

А ты, смотрите выше, все не шла.

* * *

Полночный сад был залит лунным светом,

Его залил собою лунный свет.

Сказать такое – нужно быть поэтом,

Так написать – способен лишь поэт.

* * *

Поэт, он кратким должен быть и точным,

Иначе не поэт он, а фуфло.

Короче, я сидел в саду полночном.

А ты, как чмо последнее, не шло.



Я обычно как напьюсь…

Я обычно как напьюсь,

Головой о стенку бьюсь.

То ли вредно мне спиртное,

То ли просто возрастное.

* * *

1995

* * *

Кончилось время военных походов…

Кончилось время военных походов,

Мирное время берет свой разбег.

Крепни, великая дружба народов,

Ельцин и Клинтон – братья навек.

* * *

Выколем глаз, кто былое помянет,

Нам ли сегодня грустить о былом.

Клинтон и Ельцин сидят на диване,

Ельцин и Клинтон лежат за столом.

* * *

Клинтон и Ельцин кружат над планетой,

Людям земли посылая привет.

Есть ли картина прекраснее этой?

Этой картины прекраснее нет!

* * *

Мог ли когда-то об этом мечтать я?

Нет, и мечтать я об этом не мог!

Ельтон и Клинцин – сиамские братья,

Клинцин и Ельтон – наш общий итог.



Кто из нас не знает Мишку?

Кто из нас не знает Мишку?

Миша Мишин всем нам мил.

Замечательную книжку

Написал наш Михаил.

* * *

В зашибенном переплете,

Шрифт, бумага – все при ней,

Посильней, чем „Фауст“ Гете

И раз в десять посмешней.

* * *

Потерявши стыд и совесть,

Он во всей предстал красе,

Есть рассказы в ней и повесть,

Пьесы, очерки, эссе.

* * *

Пульс эпохи в книге слышен,

Слышен гул лихих годин,

Молодец, товарищ Мишин,

Извиняюсь, господин.

* * *

Он, мятежный просит бури,

Дышит гневом и тоской,

В нашей, блин, литературе

Он всего один такой.



Куда Россия подевалась?…

Куда Россия подевалась?

Неужто канула во мглу?

Вчера ведь только продавалась

На каждом что ни есть углу.



Мужчина к женщине приходит…

Мужчина к женщине приходит,

Снимает шляпу и пальто,

И между ними происходит,

Я извиняюсь, черт-те что!

* * *

Их суетливые движенья,

Их крики дикие во мгле,

Не ради рода продолженья,

Но ради жизни на земле.

* * *

И получив чего хотели,

Они, уставясь в потолок,

Лежат счастливые в постели

И пальцами шевелят ног.



Наш Ту-154…

Т. Догилевой

Наш Ту-154,

Смекалки русской буйный плод,

Над территорией Сибири

Вершил свой плановый полет.

* * *

Под самолетное гуденье

В момент набора высоты

Я погрузился в сновиденье,

Где фигурировала ты.

* * *

И лишь в него я погрузился,

Как вдруг, ну словно как живой,

Явился и не запылился

Мне незабвенный образ твой.

* * *

Короче говоря стихами,

На полном, так сказать, лету,

Дыша французскими духами,

Возник он прямо на борту.

* * *

Являя всю себя народу,

Ты, внешних данных не тая,

Передвигалась по проходу

(Аллитерация моя – И. И.).

* * *

В руках неопытных держала

Младенца ты не тем концом

И что-то смутно выражала

Своим неправильным лицом.

* * *

С подобным выраженьем каждый

Смотрел на мир тогда, когда

Бывал он матерью однажды

Или хотя бы иногда.

* * *

…Турбины мощные шумели,

Пилот в руке сжимал штурвал,

В салоне плакали и пели,

И кто-то даже вышивал.

* * *

Лишь я один не шевелился,

Боясь спугнуть волшебный сон,

Покуда он не удалился,

В другой проследовав салон.

* * *

Как жаль, что в некогда могучей,

В единой некогда стране

Столь яркий материнства случай

Увидишь разве что во сне.



Пастораль-2

Как увидишь над пашнею радугу -

Атмосферы родимой явление,

Так подумаешь, мать твою за ногу

И застынешь в немом изумлении.

* * *

Очарован внезапною прелестью,

Елки, думаешь, где ж это, братцы, я?

И стоишь так с отвисшею челюстью,

Но потом понимаешь: ДИФРАКЦИЯ.



Стихи мои, простые с виду…

Стихи мои, простые с виду,

Просты на первый только взгляд

И не любому индивиду

Они о многом говорят.

* * *

Вот вы, к примеру бы, смогли бы

В один-единственный присест

Постичь их тайные изгибы

И чудом дышащий подтекст?

* * *

Да я и сам порой, не скрою,

Вдруг ощущаю перегрев

Всей мозговой своей корою,

Пред их загадкой замерев.

* * *

В них разом густо, разом пусто,

А иногда вообще никак,

Но всякий раз из них искусство

Свой подает товарный знак.

* * *

Идет в моем культурном слое

Неуправляемый процесс,

Формально связанный с землею,

Но одобряемый с небес.



Я в детстве сильно поддавал…

Я в детстве сильно поддавал

И образ жизни вел развратный,

Я с детства не любил овал,

Но обожал трехчлен квадратный.

* * *

1996

* * *

Был ты, Лева, раньше бедный…

Л. Новоженову

Был ты, Лева, раньше бедный,

Лишь один имел пиджак,

Жил-тужил на грошик медный

И питался кое-как.

* * *

До зарплаты в долг канючил:

„Гадом буду, старичок“,

Да курил „Пегас“ вонючий,

Да вонючий пил „сучок“.

* * *

А теперь под облаками

Ты свой, Лева, правишь бал

И своими пиджаками

Всю Москву заколебал,

* * *

Ты меня измучил прямо,

Дырку сделал в голове,

Неизбежный, как реклама

На канале НТВ.

* * *

Каждый вечер, сидя дома,

Я в тебя вперяю зрак.

Ты – ведущий, я – ведомый,

Ты – начальник, я – дурак.

* * *

Впрочем, Лева, эта шутка

Нам понятна лишь двоим,

Симпатичен ты мне жутко

Внешним имиджем своим:

* * *

Скорбь библейская во взоре,

Неизбывный груз забот,

И вокруг чужое горе,

И оно тебя, Лева,

       глубоко по-человечески трогает.

* * *

Впрочем, Лева, наше слово

Всех больных не исцелит.

Ты ж не мать Тереза, Лева,

И не доктор Айболит.

* * *

Так что дуй по жизни, Лева,

Не взирая ни на что -

Все не так уж и фигово,

Пятьдесят – еще не сто.



Выхожу один я на дорогу…

Выхожу один я на дорогу

В старомодном ветхом шушуне,

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,

Впрочем, речь пойдет не обо мне.

* * *

На другом конце родного края,

Где по сопкам прыгают сурки,

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки.

* * *

Три ложноклассических японца -

Хокусай, Басё и Як-Цидрак

Сговорились до восхода солнца

Наших отметелить только так.

* * *

Хорошо, что в юбочке из плюша,

Всем известна зренья остротой,

Вышла своевременно Катюша

На высокий на берег крутой.

* * *

И направив прямо в сумрак ночи

Тысячу биноклей на оси,

Рявкнула Катюша, что есть мочи:

– Ну-ка брысь отседа, иваси!

* * *

И вдогон добавила весомо

Слово, что не сходу вставишь в стих,

Это слово каждому знакомо,

С ним везде находим мы родных.

* * *

Я другой страны такой не знаю,

Где оно так распространено.

И упали наземь самураи,

На груди рванувши кимоно.

* * *

Поделом поганым самураям,

Не дождется их япона мать.

Вот как мы, примерно, поступаем,

Если враг захочет нас сломать.



Ко мне тут киллер приходил…

Ко мне тут киллер приходил

Да видно дома не застал,

В прихожей только наследил,

Но я уж возникать не стал.



Мой друг, побудь со мной вдвоем…

Мой друг, побудь со мной вдвоем,

Вдвоем со мной наедине,

Чтоб каждый думал о своем -

Я – о себе, ты – обо мне.

* * *

Пусть в окружающей тиши,

Располагающей ко сну,

Две одинокие души

Сплетутся в общую одну.

* * *

Чтоб узел их связал двойной

В одно единое звено,

Мой друг, побудь вдвоем со мной

И я с тобою, заодно.

* * *

Мой друг, ты мне необходим,

Не уходи, со мной побудь,

Еще немного посидим

Вдвоем с тобой на чем-нибудь.



Одиноко брожу средь толпы я…

Одиноко брожу средь толпы я

И не вижу мне равного в ней.

До чего же все люди тупые,

До чего же их всех я умней.

* * *

Все другие гораздо тупее,

Нет такого, чтоб равен был мне.

Лишь один себе равен в толпе я.

Лишь один. Да и то не вполне.



Порой мне кажется, как будто…

Порой мне кажется, как будто

Вы в грезе мне являлись где-то,

Во что-то легкое обута,

Во что-то светлое одета.

* * *

С ленивой грацией субретки,

В призывной позе нимфоманки

Сидели вы на табуретке,

Лежали вы на оттоманке.

* * *

Причем ну ладно бы сидели,

Да пес с ним – хоть бы и лежали,

Но не меня в виду имели

И не меня в уме держали.

* * *

И не унизившись до просьбы,

Я вас покинул в экипаже,

Хотя и был совсем не прочь бы

И даже очень был бы даже.



Посмотришь с вниманьем вокруг…

Посмотришь с вниманьем вокруг

Не то что б с холодным, но все же,

Перо выпадает из рук,

Мороз продирает по коже.

* * *

Народ, закусив удила,

Ни страха не знает, ни меры,

Такие творятся дела,

Такие вершатся карьеры.

* * *

Словесности русской служить,

Призванье, понятно, святое,

Но хочется бабки вложить

Порою во что-то крутое.

* * *

Да что ж мне, в натуре, слабо

Служенье вконец не бросая,

Рабов продавать, как Рембо,

Курей разводить, как Исаев?

* * *

Но нет, не унижу стило,

De-lux свой раздолбанный т. е.

Мне бабки крутить западло,

Поскольку я нации совесть.



Уход отдельного поэта…

Уход отдельного поэта

Не создает в пространстве брешь,

В такой большой стране, как эта,

Таких как мы – хоть жопой ешь.

* * *

Не лейте горьких слез, мамаша,

Жена, не бейся об порог,

Тот, кто придет на место наше,

Создаст вакансию в свой срок.

* * *

И снова, натурально, слезы,

Транспортировки скорбный труд,

Друзей искусственные позы,

Шопен, опять же, тут как тут.

* * *

Но не прервется эстафета

И к новому придет витку,

В такой большой стране, как эта

(см. четвертую строку).

* * *

И новым женам и мамашам

Настанет свой черед рыдать…

А мы не сеем и не пашем,

За это можно все отдат



Я в юности во сне летал…

Я в юности во сне летал

И так однажды навернулся,

Что хоть с большим трудом проснулся,

Но больше на ноги не встал.

* * *

С тех пор лежу я на спине,

Хожу – ну разве под себя лишь.

Уж лучше б ползал я во сне.

Так ведь всего не просчитаешь.

* * *

1997

* * *

В тоске французы, в панике японцы…

В тоске французы, в панике японцы,

Поник зулус кудрявой головой,

Как с дуба рухнул индекс Доу-Джонса,

Что предвещает кризис мировой.

* * *

На биржах Рима, Токио, Парижа

Анархия, смятенье и разброд -

Курс акций опускается все ниже,

Накал страстей растет, наоборот.

* * *

Но лично я тревогу бить не стану -

Вселенский этот хипеш не про нас -

Что Джонс, что Доу нам по барабану,

Да нам и Джоуль с Ленцем не указ.

* * *

Все тихо-мирно в нашем огороде,

Нас греет свет далеких маяков,

Которые зажгли Сергей Мавроди

И незабвенный Леня Голубков.



Всем трем

Три раза в ЗАГС меня водили,

Три раза Мендельсон звучал,

Я извивался и кричал,

А вы глаза лишь отводили.

* * *

Рвалось к свободе естество

Мое высокое, а вам бы

Хотелось только одного -

Всем трем – заветной этой блямбы.

* * *

Как ненавижу я всех вас

И в ЗАГС вам гордого поэта

Не затащить в четвертый раз,

Чего б не стоило мне это.



Выпивать поэтам нужно в меру…

Выпивать поэтам нужно в меру,

А иначе портится рука.

Взять того же Пушкина, к примеру,

Или, я не знаю, Маршака.



Женщины носят чулки и колготки…

Женщины носят чулки и колготки

И равнодушны к проблемам культуры.

20 % из них – идиотки.

30 % – набитые дуры.

* * *

40 % из них – психопатки.

Это нам в сумме дает 90.

10 % имеем в остатке.

Да и из этих-то выбрать не просто.



Короткие встречи

Как-то в штрафной Марадону я встретил.

Первенства мира был, помню, финал.

Я сделал вид, что его не заметил,

Он сделал вид, что меня не узнал.

* * *

Встретил Толстого я как-то за плугом,

Оба отделались легким испугом.

С Папою Римским тут в лифте столкнулся

Прямо в разгаре рабочего дня.

* * *

Я отвернулся, и он отвернулся.

Я – от смущенья, он – от меня.

Мы с Ельциным встречались мало.

Все было как-то недосуг,

* * *

То он пролетом из Непала,

То я проездом в Кременчуг.

С Николаем встречался я Первым,

Петербургом гуляя сырым.

* * *

Он обычно здоровался первым,

А прощался обычно вторым.

Встретился с Лайзой я как-то Миннелли

На Павелецком вокзале у касс.

* * *

Оба в какой-то момент онемели,

Но подошла электричка как раз.

С N. встречали мы рассвет.

Я-то встретил, он-то нет.

* * *

На перекрестке встретясь с Пьехой,

Не мог поверить я глазам,

Махнул рукой – давай, мол, ехай,

И Пьеха резко по газам.

* * *

Почему-то с Вадимом Жуком

От жены я встречаюсь тайком,

Но при этом с женою Хаита

Почему-то встречаюсь открыто.



Ну сколько можно о говне…

Ну сколько можно о говне,

Давайте лучше обо мне.



Отвратительно, страшно, мохнато…

Отвратительно, страшно, мохнато,

Воплощая всемирное зло,

На восток расширялося НАТО

И до нас невзначай доползло.

* * *

Над страною нависло зловеще,

Заслонивши нам солнечный свет,

И зажало в железные клещи,

От которых спасения нет.

* * *

Мы тут сеяли мирно и жали,

Добиваясь рекордов в труде,

На соседей мы зла не держали,

Мы добром их держали в узде.

* * *

Достигали совместных успехов

И кормили их щедрой рукой,

Всяких разных поляков да чехов,

Что сдались нам незнамо на кой.

* * *

А теперь эти самые братья,

Не вернув миллиардных долгов,

Жадной сворой рванулись в объятья

Наших общих недавних врагов.

* * *

А раз так, мы должны, я считаю

Как один всей великой страной,

Обратив свои взоры к Китаю,

Повернуться к Европе спиной.

* * *

И, слегка наклонившись при этом,

Брючный пояс ослабить чуток…

Что и явится лучшим ответом

Расширеньям любым на восток.



Промышленность не может быть тяжелой…

Промышленность не может быть тяжелой.

Ей надлежит быть легкой и веселой.



Я как дурак его лоббировал…

Я как дурак его лоббировал,

В центральной прессе освещал,

А он жену мою зомбировал

И малолеток совращал.



Я человек язвительный и колкий…

Я человек язвительный и колкий

И в личном плане, говорят, непрост,

Но стоя здесь, у новогодней елки,

Произнести хотел бы добрый тост.

* * *

Пусть скажут, что объелся белены я,

Что мой светильник разума угас,

Я пью за вас, политики родные,

Поскольку кто-то должен пить за вас.

* * *

За вашу неустанную заботу,

Покуда в жилах кровь еще течет,

Я вам обязан по большому счету,

Хоть оплатить не в силах этот счет.

* * *

И как бы вас в газетах не пинали,

Я вам симпатизирую тайком,

Когда б не вы, кого б мы вспоминали,

По пальцам попадая молотком.

* * *

Позвольте же поздравить с Новым годом

От всей души ваш пестрый хоровод.

А то, что вам не повезло с народом -

Так мы другой подыщем вам народ.

* * *

1998

* * *

Авось

Я не ханжа, не фарисей

И твердо заявляю это -

Мы впереди планеты всей

Не только в области балета.

* * *

Чтоб не прервалась жизни нить,

Чтоб не накрыться медным тазом.

Мы пили, пьем и будем пить

Наперекор любым указам.

* * *

Ввиду отсутствия дорог,

Метафизическое пьянство

Есть не общественный порок,

Но пафос русского пространства.

* * *

Мы проспиртованы насквозь,

Внутри нас все перебродило,

Но знаменитое „авось“

Ни разу нас не подводило.



Американская эскадра…

Американская эскадра,

Всего живого злейший враг,

Грозится ядерные ядра

Обрушить снова на Ирак.

* * *

Она в Персидского залива

Затем вошла в морскую гладь,

Чтоб нефть багдадского разлива

В свой Вашингтон по трубам гнать.

* * *

Нет, господа, у вас не выйдет,

Придется вам умерить прыть.

Народы мира правду видят,

Ее ничто не в силах скрыть.

* * *

И вместе с вашим Пентагоном

Вы зарубить себе должны -

Ирак не станет полигоном

Для новой ядерной войны.

* * *

Дадим друзья, отпор разбою

Со стороны отдельных стран.

Народ Ирака, мы с тобою.

Аллах акбар! Но пассаран!



Борода

Чей портрет на стенке в школе

Под стеклом висел всегда?

Чья знакома нам до боли

С малолетства борода?

* * *

Кто попал однажды в точку,

Спирт водою разведя?

Кто за Блока выдал дочку

Без единого гвоздя?

* * *

Элементов всех таблицу

Кто увидел в страшном сне?

Кем Россия вся гордится,

А евреи – так вдвойне?

* * *

Чей из всех из юбилеев

Самый, дети, основной?

Это, дети, Менделеев,

Дмитрий Иваныч наш родной.



Винегрет

Что-то главное есть в винегрете.

Что-то в нем настоящее есть,

Оттого в привокзальном буфете

Я люблю его взять да и съесть.

* * *

Что-то в нем от холодной закуски,

Что-то в нем от сумы и тюрьмы.

Винегрет – это очень по-русски,

Винегрет – это, в сущности, мы.

* * *

Что-то есть в нем, на вид неказистом,

От немереных наших широт?

Я бы это назвал евразийством,

Да боюсь, что народ не поймет.



Дело пахнет керосином…

Дело пахнет керосином,

Чую, каша подгорит,

Снова Саша в небе синем

Белым дембелем парит.

* * *

Александр Иваныч Лебедь,

Чую, года через два,

Полканом тебе в Кремле быть,

Помяни мои слова.

* * *

Нам чего – мы только рады,

Под вождем, так под вождем,

Отожмемся, если надо,

Коли надо – упадем.

* * *

Прилетай же, бляха муха,

Из сибирского даля,

Чтоб скорей нам стала пухом

Вся советская земля.



День открытых дверей

Первым к нам пришел Василий,

Хоть его и не просили.

А потом пришел Олег -

Неприятный человек.

А потом пришел Аким,

Непонятно за каким.

А потом и Валентин,

Просто редкостный кретин.

А потом еще Вадим

(Девятнадцать раз судим).

А потом еще Андрей,

Хоть бы сдох он поскорей!

Навестил нас также Фима,

Хоть бы раз прошел он мимо.

А за ним ввалился Павел,

Три часа мозги всем парил.

Очень кстати и Ванек

Заглянул на огонек.

Тут же следом и Витек,

Этот сразу хоть утек.

Только дух перевели,

Как приперлась Натали,

Приведя подругу Шуру,

Феерическую дуру.

А потом нагрянул Стас,

Это был ваще атас!

А потом невесть откуда,

Неизвестно почему,

Вдруг возникла эта Люда,

(Люда – полное му-му).

А потом явился Марк

И по морде Люду – шварк!

А когда пришел Илья,

То не выдержал и я.

Все!



Мальчик Сережа подрастает быстро…

Мальчик Сережа подрастает быстро.

Вчера еще он был пионер,

Потом комсомолец, потом министр,

Сегодня Сережа – всем ребятам премьер.

* * *

Мальчик Сережа не похож на наших,

Мальчик Сережа совсем другой,

Мальчик Сережа слушается старших,

Головой кивает, шаркает ногой.

* * *

Но запомните, дети, слова правдоруба,

Пусть не станет это сюрпризом для вас -

У мальчика Сережи отличные зубы

И активный кислотно-щелочной баланс.

* * *

Любит Сережу дедушка Боря,

Ласковой рукою гладит по волосам,

И если не съест он Сережу вскоре,

То вскоре Сережа вас скушает сам.



Много лет ты славно правил…

Много лет ты славно правил,

Дорогой товарищ Коль.

На кого ж ты нас оставил,

Нас, прожорливую голь.

* * *

Твой приемник жесткий малый,

Не тебе, видать, чета,

Но в ментальности, пожалуй,

Он не смыслит ни черта.

* * *

Много ль надо человеку,

Чтоб не впасть ему в коллапс -

Яйки, курки, масло, млеко,

Ну еще, понятно, шнапс.

* * *

Так что мы и дальше рады

Ваши трескать пироги.

А советов нам не надо.

Для других прибереги.



Ну ты делов наделал, Билл…

Ну ты делов наделал, Билл,

Все Штаты на уши поставил,

Ты дядю Сэма оскорбил,

Который самых честных правил.

* * *

Вообще-то я и сам не прочь,

Но надо ж меру знать при этом,

Ведь у тебя жена и дочь

Плюс дом с Овальным кабинетом.

* * *

Вот наш, смотри, себя блюдет,

Он, правда, возрастом постарше.

Ему и в мысли не придет

Нырять под юбку секретарше.

* * *

И ты б два срока оттрубил,

Не погори на той Левински.

Похоже, Билл, твой час пробил.

А не веди себя по-свински!



Плач по атаману

Гей ты, Петр Афанасьич,

Удалой наш куренной,

Ты лежишь, упавши навзничь,

Из груди сочится гной.

* * *

По Донской степи ковыльной

Стелет сотня злой намет,

Телефон звонит мобильный,

Друга милого зовет.

* * *

Аль и впрямь даешь ты дуба,

Сердце греючи врагу,

Так кому ж теперь мы „любо!“

Грянем хором на кругу?

* * *

Кто, коня огревши плетью,

Рубанет жида сплеча

В атаманском кабинете

Под портретом Ильича?

* * *

Вороной твой „шестисотый“

Над тобой копытом бьет.

Весь ты век прожил босотой,

Все отдал ты за народ.

* * *

Ты весь Дон прошел с боями,

А оставил по себе

Лишь недвижимость в Майами

Да расписку в КГБ.



Страна моя не так уж и проста…

Страна моя не так уж и проста,

Как кое-кто наивно полагает,

Не подставляет каждому уста,

Не перед каждым ноги раздвигает.

* * *

Немало в ней таится разных „но“,

Неразличимых посторонним взором,

Ее понять от века не дано

Заезжим верхолазам-гастролерам.

* * *

Вся тайна, вся загадка, вся секрет,

Неразрешимый ни людьми, ни Богом…

Другой такой на целом свете нет.

И это, кстати, говорит о многом.



Сделай сам

Из куска цветной бумаги,

Взявши ножницы и клей,

Если хватит вам отваги,

Можно сделать пять рублей.

* * *

Это слабая подмога

Вашим детям и жене,

Пять рублей совсем немного -

Деньги нынче не в цене.

* * *

Можно, правда, сделать десять,

Но и десять не спасут,

Ведь за это срок навесить

Может вам народный суд.

* * *

Чтоб могли вы с потрохами

Суд народный закупить,

Нужно деньги ворохами

Круглый год туда носить.

* * *

Так что, братцы, в этом деле

Торопиться не резон,

Раз решили делать деньги,

Надо делать миллион.

1989

* * *

Это стихотворение несколько потеряло актуальность из-за галопирующей инфляции. Однако Игорь Иртеньев оперативно отреагировал на изменение ситуации. Все-таки, имидж поэта-правдоруба обязывает:

* * *

Эти пламенные строки

Много лет тому назад,

Возведя себя в пророки,

Написал я наугад.

* * *

Но не знал, чем обернется

Мой финансовый прогноз,

Что настолько сковырнется

Деревянный наш с колес.

* * *

Предлагаю старой феньки

Обновленный вариант -

Раз решили делать деньги,

Надо делать миллиард.

1998



Табель о рангах

Нет, не люблю я этих марсиан,

Народец, скажем прямо, хероватый,

К тому же пьющий, да и вороватый,

В отличие от нас, от россиян.



Такого кризиса…

Такого кризиса

Еще не видел свет.

П…ц уж близится,

А кризиса все нет.



Ходил недолго в президентах…

Ходил недолго в президентах

Михал Сергеич Горбачев.

Но был на разных континентах

Любим при этом горячо.

* * *

Простые люди всей планеты -

Я сам свидетелем тому -

Дарили мелкие предметы

На день рождения ему.

* * *

Он наихудшую систему

Из существующих систем

Разрушил, как тараном стену

До основанья, а затем

* * *

На радость порешил потомкам

Построить мир, где все равны,

Но тут придавлен был обломком

Той самой рухнувшей стены.

* * *

А дальше баррикады, танки,

Героев жуткое число…

Три дня трясло нас в лихоманке,

Но, слава Богу, пронесло.

* * *

А вскоре с гиканьем и плясом,

Под троекратное „ура“,

Смещен был лысый седовласым

По наущению двора.

* * *

Так и сошел со сцены Горби,

Так и покинул пьедестал.

Предметом всенародной скорби

Его уход отнюдь не стал.

* * *

И все ж сказать ему спасибо,

Хотя б подать ему пальто

Вполне мы, думаю, могли бы.

Да воспитание не то.



Хорошо, что рядом тот, кто за все в ответе…

Хорошо, что рядом тот, кто за все в ответе,

Кто на порку, чуть чего, первый кандидат.

Если в кране нет воды – виноваты эти,

Если в жизни счастья нет – этот виноват.

* * *

Скажем, сперли у кого кошелек с зарплатой,

Или на ногу упал чайник со стола,

Или грохнули в углу дедушку лопатой -

Это все как есть его, рыжего дела.

* * *

Всероссийский аллерген, он нам хуже грыжи,

Но пускай себе живет, полагаю я,

Потому что позарез нужен всем нам рыжий,

Сорока с немногим лет, мальчик для битья.

* * *

1999

* * *

Внешний вид товарный,

Внешний вид товарный,

Честные глаза,

Утвердили парня

С первого раза.

* * *

Генерал Степашин,

Козырной валет,

Генерал Степашин,

Черный пистолет.

* * *

Не гляди так строго,

Не гони понты,

Погоди немного -

Отдохнешь и ты.



Возьмем, товарищи, козла,

Возьмем, товарищи, козла,

Чей внешний вид весьма противен,

Его концепция гнила

И общий вектор негативен.

* * *

Теперь пойдем возьмем бобра,

Но – чтоб не рухнула плотина.

Его наружность пусть мокра,

Но сущность в целом позитивна.

* * *

Картины мировой разлом

Меж их проходит полюсами,

И мы в борьбе бобра с козлом

Должны свой выбор сделать сами.



Враскосяк

Пусть не тщатся русофобы,

Не постичь им нашу суть.

У России путь особый -

Из варяг да в греки путь.

* * *

Рюрик, тот что нами правил

В достославные года,

Впечатление оставил

У потомков навсегда.

* * *

Наглотавшись мухоморов,

Ибо зелья он не пил,

Проявлял державный норов,

Государственность крепил.

* * *

Всем в стране всего хватало,

Жизнью был доволен всяк,

А как Рюрика не стало,

Все поперло враскосяк.

* * *

Чтобы нынешнего века

Дотянуть нам до конца,

Не послать ли к братьям-грекам

За подмогою гонца?

* * *

Нам без импортной опеки

Не исправить общий крен,

А варяги или греки -

Не один ли, в общем, хрен.



Депутатская прощальная

Здесь с умным видом лысину скребя,

Четыре года я сидел подряд,

Как неохота выезжать мне из тебя

Охотный ряд, Охотный ряд.

* * *

Четыре года жил я, не тужил

И министерский получал оклад.

Ну, ты, в натуре, мне и удружил,

Охотный ряд, Охотный ряд.

* * *

Прощайте ж, тачки с номерами спец,

И спецбуфет, и праздничный наряд,

Слезайте, граждане, приехали, конец,

Охотный ряд, Охотный ряд.



За день до выборов

Закон велит сомкнуть уста,

Хоть просятся слова наружу,

Моя задача непроста -

Шаг в сторону – и сядешь в лужу.

* * *

Того я помню хорошо,

На нем я крепко фраернулся,

Я с ним в разведку бы пошел,

Чтоб он оттуда не вернулся.

* * *

А тот, ну типа, ну такой,

Весь из себя такой, короче,

Ему давно бы на покой,

А он опять лицом хлопочет..

* * *

А этот грозен и мордаст,

И все горюет о народе.

Я удивляюсь каждый раз -

С таким лицом – и на свободе.

* * *

Я лично выбрал бы того,

Хоть все в него швыряют комья,

Мужик он вроде ничего,

Ну, сами знаете, о ком я.

* * *

Его идеи мне милы,

Принципиальность всем известна.

А в общем, все они – козлы!

И мы не лучше, если честно.



Закончен творческий простой,

Закончен творческий простой,

И вновь, друзья, я с вами вместе,

Российский правдоруб простой,

Невольник НТВ и чести.

* * *

Мое разящее перо

К борьбе по-прежнему готово,

Все так же метко и остро

Мое решающее слово.

* * *

Защитник павших и сирот,

Бельмо в глазу бездушной власти,

Я всей душою за народ,

Поскольку сам народ отчасти.

* * *

Я весь ему принадлежу -

И в этом высшая награда.

На нем стоял, на нем сижу,

На нем и лягу, если надо.



Из хорватского дневника

Сказать по правде, никогда симпатии

Я к братии двуногой не питал,

Но прошлым летом, будучи в Хорватии,

К хорватам это чувство испытал.

* * *

Открытые, беспечные, наивные,

Простые, как дубовая кора?

Я полюбил их песни заунывные

И медленные танцы у костра.

* * *

Они едят душистые корения

И лакомятся медом диких пчел?

Я им читал свои стихотворения

И это, кстати говоря, прочел.

* * *

Исполненный высокого служения,

Я, бремя белых тяжкое неся,

Дал им азы таблицы умножения,

При том, что мне она известна вся.

* * *

А на прощанье лидеру их племени,

Чтоб родины поднять авторитет,

Торжественно вручил я бюстик Ленина,

А он мне – банку „Гиннесса“ в ответ.



Из хорватского дневника II

На полу стоит кроватка,

Маленькие шишечки,

А на ней лежит хорватка,

Маленькие сисечки.



Как это исстари ведется

Как это исстари ведется

И в жизни происходит сплошь,

Он незаметно подкрадется,

Когда его совсем не ждешь.

* * *

И ты узришь в дверном проеме

Его суровые черты

Во всем пугающем объеме

Их абсолютной полноты.



„Коммерсант“ сегодня – не просто газета,

„Коммерсант“ сегодня – не просто газета,

„Коммерсант“ – это ужас сплотивший нас.

Я всю свою звонкую силу поэта

Тебе отдаю, атакуемый класс.

* * *

Кинут властью, раздавлен дефолтом,

На „Фольксваген гольф“ поменявший джип,

Серпом – по яйцам, по пальцам – молотом

Сполна получивший, ты, верю, – жив!

* * *

Тебе ли быть истории шлаком?

Не ты ли удачу держал за грудь?

Путь твой, отмеченный твердым знаком,

Сегодня единственно верный путь.

* * *

Шагай же вперед, generation P,

Как завещал великий Пелевин,

Дружбу свою с газетой крепи,

Читай „Коммерсант“ без унынья и лени.

* * *

Хочу, чтоб ты из широких штанин,

Из рук отцов приняв эстафету,

Не шприц доставал бы, не кокаин,

А газету. Причем, не любую – но эту!



Лежишь бессонными ночами

Лежишь бессонными ночами

И вспоминаешь со стыдом,

Как пил вчера со сволочами

И приглашал мерзавцев в дом.

* * *

А завтра те же мизерабли,

Хоть повод вроде не даешь,

Тебе протягивают грабли,

И, что ж вы думаете? Жмешь.



Максимыч справный был служака

Максимыч справный был служака,

Все вроде делал по уму,

Как и положено, однако

Не пофартило и ему.

* * *

Хотя в его сужденьях резких

Порою громыхал металл,

Он избегал движений резких,

Он вообще их избегал.

* * *

Он улыбался крайне редко,

Был нрав его местами крут,

Таких берут с собой в разведку,

Хотя и не таких берут.

* * *

Он дипломатом был неслабым,

Он все планету облетел,

А если тяготел к арабам,

То кто же к ним не тяготел.

* * *

Непроницаемый как Будда,

На мир взирая тяжело,

Он все надеялся на чудо,

Но чуда не произошло.



Международные бандиты

Международные бандиты

Всех рангов, видов и мастей,

Пытались навязать кредиты

Стране застенчивой моей.

* * *

Хоть ей выламывали руки

И раздевали догола,

Она терпела молча муки,

Но, стиснув зубы, не брала.

* * *

И все же, опоив дурманом,

Под сладкий рокот МВФ,

Кредит всучили ей, обманом

Сопротивленье одолев.

* * *

Кто ж соблазнив ее халявой,

Потом использовал вовсю?

Французик жалкий и вертлявый,

Плешивый щеголь Камдессю.

* * *

Простоволосая, босая,

Она лежала на стерне

И, губы черные кусая,

Сжимала деньги в пятерне.

* * *

Напрасно вкруг нее сомкнувшись,

Толпились подлые враги,

В надежде, что она, очнувшись,

Начнет им возвращать долги.

* * *

Но нет, не такова Россия,

Она свободна и горда.

Ей можно что-то дать насильно,

Но взять обратно – никогда.



Моя неизбывная вера…

Моя неизбывная вера

Незнамо в кого и во что

Достигла такого размера,

Что еле влезает в пальто.

* * *

Такого достатка картины

Рисует рассудок больной,

Что пламенный лох Буратино -

Печорин в сравненье со мной.

* * *

И глаз не смыкая бессонных,

Мечтаю всю ночь в тишине,

Как в белых солдатских кальсонах

Спешит мое счастье ко мне.



Народ. Вход-выход

Когда я вышел из народа,

Мне было двадцать с чем-то лет.

Оставлен напрочь без ухода,

Небрит, нечесан, неодет,

Я по стране родной скитался

Пешком, голодный и худой,

Сухою корочкой питался,

Сырою запивал водой.

Но годы шли, летели годы,

Короче, где-то через год,

Наевшись досыта свободы,

Решил я вновь войти в народ.

Ему я в пояс поклонился,

Как пионеры Ильичу:

Прости, народ, я утомился

И снова быть в тебе хочу.

Прими меня в свои объятья,

Свои холщовые порты,

Готов за это целовать я

Тебя, куда укажешь ты.

Прости мне прежние метанья,

Мои рефлексии прости,

Прости фигурное катанье

На трудовом своем пути.

Ты дан навеки мне от Бога,

Ты мой навеки господин.

Таких, как я, довольно много,

Таких, как ты, – всего один.

Кто есть поэт? Невольник чести.

Кто есть народ? Герой труда.

Давай шагать с тобою вместе

По жизни раз и навсегда.

Так я стенал, исполнен муки,

В дорожной ползая пыли,

И, видно, пламенные звуки

Куда положено дошли.

Внезапно распахнулись двери

С табличкой „Enter“ т. е. „Вход“,

И я, глазам своим не веря,

Увидел собственно народ.

Он мне совсем не показался,

Хоть дело было ясным днем,

Он как-то сильно не вязался

С расхожим мнением о нем.

Он не был сущим и грядущим

В сиянье белоснежных крыл,

Зато он был довольно пьющим

И вороватым сильно был.

Я ослеплен был идеалом,

Я в облаках всю жизнь витал,

А он был занят черным налом

И Цицерона не читал.

Он не спешил в мои объятья,

И тут я понял, что народ

Есть виртуальное понятье,

Фантазии поэта плод.

И понял я, что мне природа

Его по-прежнему чужда,

И вновь я вышел из народа,

Чтоб не вернуться никогда.



О, дай воспеть мне силы, муза…

О, дай воспеть мне силы, муза,

Как натянули мы француза,

Последний ухвативши шанс,

В тот славный день на Стад де Франс.

* * *

Мы долго молча отступали,

Очки теряя на бегу,

И, наконец, туда попали,

О чем при детях не могу.

* * *

Но тут пружина распрямилась,

И, катастрофу упредив,

Явил Господь внезапно милость,

Свое наличье подтвердив.

* * *

Ликуй, великая Россия!

Твои отважные сыны,

Полураздетые, босые,

Не абы как, не хоть бы хны,

* * *

Но в самом логове злодея

Ему вогнали в сердце кол.

Так славься ж, Русская идея,

Под гордым именем Футбол.



От униженья и обиды…

От униженья и обиды

Тряслась страна буквально вся,

Следя, как прихвостни Фемиды

Сломить пытались Михася.

* * *

Но не дождался враг добычи,

И показав Фемиде хрен,

Откинулся намедни с кичи

Простой российский бизнесмен.

* * *

И снова дышится легко нам,

И сердце рвется к облакам,

Наш бизнес чист перед законом,

Поскольку он в законе сам.



Прелюдией Баха хоральной…

Прелюдией Баха хоральной

Наполнив квартиры объем,

Душой ощущаю моральный

Последнее время подъем.

* * *

Казалось всегда – на фига нам

Унылый напев немчуры,

А ныне, пленен Иоганном,

Иные постиг я миры.

* * *

За ангелов дивное пенье

У райских распахнутых врат,

За дивные неги мгновенья

Спасибо, далекий камрад.

* * *

Затянут рутины потоком,

Воюя за хлеба кусок,

Я редко пишу о высоком,

Хотя интеллект мой высок.

* * *

Но чувствую в области паха

Предательский я холодок,

Едва лишь прелюдии Баха

Заслышу протяжный гудок.



Средь шумной халявной тусовки…

Средь шумной халявной тусовки,

Где запросто вилки крадут,

Я встретил небесной фасовки

На диво стерильный продукт.

* * *

В углу притулившись несмело

На периферии стола,

Она нечто постное ела

И легкое что-то пила.

* * *

Взирая на хрупкое чудо,

Мешая с бурбоном вино,

Я думал – откуда, откуда

Она здесь, вернее, оно?

* * *

Что общего в ней с этим местом,

Где зверя витает число?

Каким, извиняюсь, зюйд-вестом

Ее в сей вертеп занесло?

* * *

Меж тем запустили цыганов,

В гостиной затеяли штос,

И рядом стоящий Зюганов

Влепил мне дежурный засос.

* * *

И я, человек закаленный

И трезвый не то чтоб всегда,

Поймав ее взгляд изумленный,

Покрылся румянцем стыда.

* * *

Вот так, среди адского чада,

Свой свет несказанный лия,

Явилася мне Хакамада,

Не спетая песня моя.



Я всю Америку проехал…

Я всю Америку проехал

Буквально вдоль и поперек,

Но, хоть убей меня, не въехал,

Кому там нужен Игорек.

* * *

Нет, никому он там не нужен

Как гражданин и как поэт,

Там каждый лишь собой загружен,

А до меня им дела нет.

* * *

Они устроены иначе

В связи с отсутствием корней,

Пусть в чем-то нас они богаче,

Но в чем-то главном мы бедней.

* * *

Я заработал там не много,

Хотя немало повидал,

Была оправдана дорога,

Чего никто не ожидал.

* * *

И вот теперь я снова дома,

Среди родных берез и стен.

Мне все до боли здесь знакомо

И незнакомо вместе с тем.

* * *

Вернулся я к родным пенатам,

Где, подведя итог земной,

Седой патологоанатом

Склонится молча надо мной.



Я пережил внезапный шок…

Я пережил внезапный шок

И в землю чуть не врос,

Когда с подарками мешок

Раскрыл мне Дед Мороз.

* * *

Оттуда выпрыгнул презент

Весь новенький такой,

Я, говорит, твой президент,

Причем не только твой.

* * *

Ну, ты мне, дед, и удружил,

Да ладно б только мне -

Такой подарок подложил

На Новый год стране!

* * *

Зачем тебе, несчастный дед,

Открыл я сдуру дверь?

С тебя, понятно, спросу нет,

А мне с ним жить теперь.

* * *

2000

* * *

Баллада о железном наркоме

Москве товарищ Каганович

Нанес неслыханный урон,

И за сто лет не восстановишь

То, что разрушил за год он.

* * *

Привык он действовать нахрапом,

Колол рукою кирпичи,

Недаром сталинским сатрапом

Его дразнили москвичи.

* * *

Давно его истлели кости

В могиле мрачной и сырой,

Гуляет ветер на погосте

Ненастной зимнею порой.

* * *

Но раз в году, в глухую полночь,

Нездешней силою влеком,

Встает из гроба Каганович,

Железный сталинский нарком.

* * *

Встает буквально раз за разом

Покойный член Политбюро,

И всякий раз подземным лазом

В метро ведет его нутро.

* * *

Вот в освещенные просторы

Ступает он из темноты,

К нему привыкли контролеры,

Его не трогают менты.

* * *

Ему спуститься помогают.

– Здорово, деда, – говорят.

Его уборщицы шугают

И добродушно матерят.

* * *

Глядит вокруг суровый Лазарь,

Волнения не в силах скрыть,

Ведь это он своим приказом

Народ метро заставил рыть.

* * *

Кто, как не он, рукой железной

Людские массы в бой ведя,

Осуществил сей план помпезный,

Дабы порадовать вождя.

* * *

Глуша коньяк, дрожа от страха,

Тащил свой груз он как ишак,

Не раз ему грозила плаха,

Не раз светил ему вышак.

* * *

Кто укорить его посмеет,

Что избежал он топора?

А что он с этого имеет?

Участок два на полтора.

* * *

Он, лбом своим пробивший стену,

Согнувший всех в бараний рог,

Дал имя метрополитену,

Но, правда, отчества не смог.

* * *

…Вновь погружается в потемки

Наркома черная душа,

Вокруг товарищи потомки

Спешат, подошвами шурша.

* * *

Их дома ждет холодный ужин

И коитус, если повезет.

И, на хер никому не нужен,

Нарком на кладбище ползет.



Благодарен вам, папаша…

Благодарен вам, папаша,

Вы, папаша, мне как мать,

Но поддержка эта ваша,

Как помягче бы сказать…

* * *

Если вдруг чего-то надо,

Будем рады подсобить,

А работу – лучше на дом,

Чтобы ноги зря не бить.



Ветерок полощет флаги…

Ветерок полощет флаги,

Всюду шутки, песни, смех,

Здравствуй, наш чудесный лагерь,

Ты на свете лучше всех!

* * *

Повара здесь не воруют,

Не лютуют опера,

До обеда отфильтруют -

И свободен до утра.

* * *

Мы живем себе, не тужим,

Мы тут все – одна семья,

С надзирателями дружим,

Конвоиры нам друзья.

* * *

Мы довольны жизнью нашей

И не ведаем забот,

Нас тут кормят вкусной кашей,

Каждый день дают компот.

* * *

И конфеты, и печенье,

И кино, и домино:

Что сказать вам в заключенье?

Очень нравится оно!



Компартия с «Медведем»…

Компартия с „Медведем“ -

Надежные друзья,

Мы едем, едем, едем

В далекие края.

* * *

Ведет наш бронепоезд

Веселый машинист,

Везет нас в красный пояс,

Хоть сам не коммунист.

* * *

Везет нас всем кагалом

За сотую версту.

По шпалам, блин, по шпалам,

По рельсам, блин, ту-туу!



Хорошо ли это или плохо…

Хорошо ли это или плохо,

Плохо это или хорошо…

Что рядить – закончилась эпоха,

И со сцены дедушка ушел.

* * *

Был актером дедушка масштабным,

Хоть нетвердо текст читал порой,

Мир следил с вниманьем неослабным

За его отвязанной игрой.

* * *

Приводя в отчаянье помрежей

И суфлеров доводя до слез,

Он резвился с грацией медвежьей

И такое с этой сцены нес!

* * *

Мы над ним тут всласть поизмывались,

На углу на каждом понося,

Но при этом деда не боялись -

Вот в чем загогулина-то вся.

* * *

Он ушел, не требуя оваций,

Как обычно, всех врасплох застав,

Дальше – перемена декораций,

Дальше – труппы сменится состав.

* * *

Дальше – не успеешь оглянуться,

Как, былые вспомнив времена,

В свой черед за публику возьмутся -

Больно распоясалась она.

* * *

2001

* * *

К первой годовщине Официального сайта

Пока не требует поэта

К священной жертве интернет,

Он весь дитя добра и света -

Красавец, умница, брюнет.

Иную видим мы картину,

Когда поэт на склоне дней

Вдруг попадает в паутину

И словно муха бьется в ней,

И каждый пользователь может

Его использовать сполна.

Вот что, друзья, меня тревожит,

Лишая отдыха и сна.

* * *

2002

* * *

Довольно топтаться тебе на пороге…

Довольно топтаться тебе на пороге,

Входи в мою горницу, брат-белорус,

Пока ещё здравствует наш колченогий,

Идущий на убыль бумажный союз.

* * *

Пускай он вид анемичный и квёлый,

С пути его злая беда не свернёт,

И солнце с небес ему задницей голой

Сквозь черные тучи хоть раз, да сверкнёт.



За новый КоАП!

Я легитимно за рулём

Могу отныне пить,

Никто меня большим рублём

Не будет больно бить.

* * *

Я справедливости алкал,

И вот она она,

Я поднимаю свой бокал

И пью его до дна.

* * *

Забудем о былой вражде,

Хорошие мои,

Пью за тебя, ГИБДД,

(По-старому ГАИ).

* * *

За то, что враг мой вечный, мент,

Стал брат отныне мне,

Что истины настал момент,

И что она – в вине!



К годовщине „Газеты“

Я много странствую по свету,

Вдоль по планете голубой,

И каждый раз беру „Газету“,

Подругу верную, с собой.

* * *

Она мне помощь и отрада,

Замена сердцу и уму,

В ней всё, что человеку надо,

А надо многое ему.

* * *

Её читаю я в трамвае,

Ей развожу костёр в лесу,

С друзьями детства выпивая,

На ней же режу колбасу.

* * *

„Газетой“ свёрнутой на даче

Из мух я выбиваю дух,

В „Газету“ воблу заворачи-

ваю от тех же самых мух.

* * *

Повсюду место есть „Газете“,

И всё ж есть главное одно -

Читатель рифмы ждёт „в клозете“,

Но не дождётся всё равно.



Как доносят нам скрижали…

Как доносят нам скрижали,

На дворе росла трава,

А на той траве лежали

Испокон веков дрова.

* * *

Никого не раздражали,

Не мешали никому,

Но кому принадлежали,

До сих пор я не пойму.

* * *

Мог бы кто-то, предположим,

Предъявить на них права,

Но чудесным даром Божьим

Почитала их молва.

* * *

Лично я про то не слышал,

Но твердили все окрест,

Мол, дрова – знаменье свыше,

И судьбы счастливый перст.

* * *

Потому-то старожилы,

Дорожа своим добром,

Их ночами сторожили,

Кто с колом, кто с топором.

* * *

Только как они не бдели,

Обходя дозором двор,

Но в ночи не углядели,

Как туда прокрался вор.

* * *

И однажды на рассвете,

Лишь забрезжил он едва,

Прибежали в избу дети

С диким криком: „Где дрова?!“.

* * *

Всё бы вроде честь по чести,

Нарушений явных нет -

Вот он двор, трава на месте,

Только дров простыл и след.

* * *

Равно, кстати, как и татя,

Что злодейство совершил

И небесной благодати

Бедных жителей лишил.

* * *

…И поникли головою

Старожилы с этих пор,

И порос бурьян-травою,

И пришёл в упадок двор.

* * *

И в умах настала смута,

И в делах пошел разброд.

…Сильно, знать, мешал кому-то

Мой бесхитростный народ.

* * *

Рассказал я эту сказку,

Дабы, вывод сделав свой,

Наконец сорвал он маску

С закулисы мировой.



Как я жару переношу?

Как я жару переношу?

Как и положено, на даче,

Где строки данные пишу,

Поскольку не могу иначе.

* * *

Хожу по даче наг и бос,

Как древнегреческие боги,

Гоняю оборзевших ос

В своем бревенчатом чертоге.

* * *

Воды ни капли нет с утра,

И к вечеру дадут едва ли,

Жара на то и есть жара,

Чтоб людям воду не давали.

* * *

Её уже неделю нет,

Хоть ты в лепешку расшибайся,

Намедни заходил сосед,

Ругали Грефа и Чубайса.

* * *

Ведь если в кране нет воды,

Не надо объяснять народу,

Ни то, куда ведут следы

Ни имя тех, кто выпил воду.

* * *

Я от жары едва живой,

Нет сил уж на ногах держаться.

…Уйти бы в бизнес теневой,

И в той тени да отлежаться.



Когда грядущее темно…

Когда грядущее темно

Для большинства мужчин,

Тогда из всех искусств кино

Опять становится важнейшим.

* * *

Идет борьба добра со злом

В стране огромными шагами,

Не постоим же за баблом,

Как не стояли за деньгами.

* * *

Пора, товарищи, всерьёз

Решать проблему кинозала,

Чтоб фабрика, так скажем, грёз

План, как положено, давала.

* * *

Чтоб был расширен и обдолблен

Любой, досель простой, экран.

И лишь тогда среди колдобин

Мы обретем дорогу в храм.



Опа-опа-опа-опа…

Опа-опа-опа-опа,

Ламца-дрица-гоп-ца-ца!

Веселись-гуляй Европа!

Жди, Америка, конца!

* * *

Пролетел я мимо кассы,

Не касаяся земли,

Ой, вы, баксы, мои баксы,

Как меня вы подвели!

* * *

А копил бы, скажем, евро,

Как практичные друзья,

Ан, глядишь, и стал бы первый

На деревне парень я.



Орёл

Такого, бл…ь, как я орла

Мир сроду не видал!

Я „спрайт“ херачил из горла

И „твиксом“ заедал.



Чудное виденье

Было холодно и жутко,

На дворе мороз трещал,

Шел по улице малютка,

Он замерз и обнищал.

* * *

Лишь пальтишко немудрено,

Согревало бедну плоть,

А „Растишку от Данона“

Не послал ему Господь.

* * *

Спят родители в могиле,

Спят, объяты вечным сном,

Все вокруг о нем забыли,

О несчастном и больном.

* * *

Но недаром говорится,

Что в Рождественскую ночь

Может всякое случиться

С тем, кому страдать невмочь.

* * *

Вдруг в ночи блеснули фары,

И огромный черный ЗИЛ,

Прижимаясь к тротуару,

Рядом ним затормозил.

* * *

Словно чудное виденье,

Вышним светом осиян,

Восседал в нем на сиденьи

Повелитель россиян.

* * *

И стакан смирновской водки

Сам наливши до краев,

Он подал в окно сиротке,

Низших жителю слоев.

* * *

И целуя крепко в губы,

Как законную жену,

Снял с плеча соболью шубу

А за ней еще одну.

* * *

И умчалась в ночь машина,

И рассеялся гипноз,

И пропал во тьме мужчина

В белом венчике из роз.

* * *

Рад поздравить с Новым годом

Население страны,

Этим славным эпизодом

Вдохновляться мы должны.

* * *

Можно жизнью насладиться

И покончить с нищетой,

Если вовремя родиться

В нужном месте сиротой.

* * *

2003

* * *

Зря обидел я Альфреда…

В ответ на статью в „Известиях“.

Зря обидел я Альфреда,

Ради красного словца,

Непохож на людоеда

Ни с какого он конца.

* * *

Обаятельный мужчина

Зрелых лет, в расцвете сил,

Никогда он сроду чина

„Штурмбаннфюрер“ не носил.

* * *

Лишь запаса лейтенантом

Стал, закончив ЛГУ,

В чем могу поклясться Кантом,

И нисколько не солгу.

* * *

И в рядах зондеркоманды

Не провел Альфред ни дня,

Сионистской пропаганды

Это грязная стряпня.

* * *

Непорочен, как невеста

Он, невинная душа,

От продажи „Связьинвеста“

Не присвоил ни гроша.

* * *

И трёхкомнатной квартиры

Не оттяпал наш пострел,

И бичом своей сатиры

Зря Альфреда я огрел.

* * *

Видно сильно я занесся,

Обуян гордыней злой,

И облил партайнгеноссе

Незаслуженной хулой.

* * *

Люди все по сути братья

С незапамятных годов,

И слова свои забрать я

Хоть сейчас назад готов.

* * *

Сам являясь иноверцем,

Тяжкий крест всю жизнь несу

И готов любить всем сердцем

Немца-перца-колбасу.

* * *

Стихи разных лет

* * *

Беззащитные

То ли им на нас там наплевать,

То ли не на тех мы уповали…

В общем, плохо стали подавать,

Раньше как-то лучше подавали.

* * *

Не могу, хоть ты убей, понять,

Отчего они там жмутся, гады,

Может, место стоит поменять

Или позу обновить нам надо?

* * *

А иначе, целый век сиди

Беззащитной Божьею коровкой,

Чахлое дитя свое к груди

Прижимая ядерной головкой.

* * ** * *

Бросаться такими словами…

* * *

Бросаться такими словами

Сегодня нельзя, генерал,

И я, окажись я вдруг вами,

Другие б слова подобрал.

* * *

В детали вдаваться не буду,

Но было бы проще всего

Назвать пахана бы „иудой“

И „бандою“ банду его.

* * *

Сегодня в обычной газете

Такое возможно читать,

Что даже на стенке в клозете

Не каждый рискнет начертать.

* * *

И вы, генерал, бы спросили,

С присущею вам прямотой,

У той же „Советской России“,

У „Правды“, к примеру, же той:

* * *

– И как же под страшным зажимом

Вы так наловчились, друзья:

Бороться с преступным режимом,

Чтоб хрен подкопался судья?!



В Москве довелось мне родиться…

В Москве довелось мне родиться,

И в этом души моей боль,

Поскольку любимой столице

Навару от этого ноль.

* * *

А будь президент я, допустим,

Навар получился б густой,

Родись я хоть в той же капусте,

Хоть в Бутке, допустим, же той.

* * *

Я б голос народа услышал,

Я вник бы в глубинную суть,

Не весь из народа я вышел,

А только по самую грудь.

* * *

Уж я землякам порадел бы,

По мере отпущенных сил,

Обул, накормил бы, одел бы

И медом бы всех напоил.

* * *

Любимых уральских умельцев

Своих бы не бросил в беде:

Борис Николаевич Ельцин,

Ну что б вам родиться везде!



Взметнул восторг электоральный

Взметнул восторг электоральный

На высшую ступень его,

Теперь он самый натуральный,

А не какое-то и. о.

* * *

Кому-то вид его противен,

А я люблю таких ребят -

Подтянут, выдержан, спортивен,

Открытый лоб и ясный взгляд,

* * *

Что наподобие рентгена

Пронзает души и тела.

По мне – уж лучше он, чем Гена,

Раз Грише фишка не легла.

* * *

Страна застыла на распутье,

Руководителя избрав,

Читатель ждет уж рифмы „Путин“,

Ну что сказать, товарищ прав.

* * *

Кумира, разом сотворив мы

По воле собственной себе,

Не заслужили лучшей рифмы,

Чем подполковник КГБ.



Власть, как положено, ворует…

Власть, как положено, ворует,

На то и выбрали ее,

Народ в колоннах марширует,

Пытаясь выгрызти свое.

* * *

Как и положено поэту,

Имея все и всех в виду,

И я в хвосте колонны где-то

Плетусь, рифмуя на ходу.

* * *

И красный, словно Дед Мороз,

Но в белом венчике из роз,

Партийный лидер впереди

В казенной черной Ауди.



Вот и конец нашим бедам…

Вот и конец нашим бедам,

Ждет нас всеобщий подъем.

Вместе с богатым соседом

Дружной семьей заживем.

* * *

Новых успехов добьемся,

Злобных врагов победим,

Вот уж „зубровки“ напьемся,

Бульбы ужо поедим.

* * *

Будет победа за нами

Проискам всем вопреки,

Снова разгоним парламент,

К ружьям привинтим штыки.

* * *

В царстве любви и покоя

Вновь обретем благодать,

Свергнув могучей рукою

Все, что успели создать.



Вот уж что у нас в полном порядке…

Вот уж что у нас в полном порядке,

Так уж это аспект правовой.

В этом плане мы в первой десятке,

Просто лидер, считай, мировой.

* * *

Мы права экспортировать можем,

То есть что значит – можем? Должны!

Этим самым, глядишь, и поможем

Поддержать государству штаны.

* * *

Чтоб продукт валовой наш утроить,

Чтобы жить наконец-то начать,

Надо вышек кругом понастроить

И права человека качать.



Все реже пользуюсь трамваем

Все реже пользуюсь трамваем,

Все чаще пользуюсь такси.

Я стал настолько узнаваем -

Хоть маску черную носи.

* * *

Питомец муз, певец свободы,

Любимец кошек и собак -

И рад бы выйти я из моды,

Да не выходит все никак.

* * *

Пятнадцать лет уж минет скоро,

Как вознесен людской молвой

Через леса, поля и горы

Влачу я тяжкий рейтинг свой.

* * *

Вершу свой подвиг благородный,

Здоровью причиняя вред,

Дубиною любви народной

До глубины души согрет.



Всходит месяц чинно…

Всходит месяц чинно

Над большой страной,

Голые мужчины

Спят во тьме ночной.

* * *

Только я одетый,

Стоя на посту,

Охраняю этой

Ночи красоту.



Города похожи друг на друга…

Города похожи друг на друга,

Будь то Душанбе или Сидней,

Или та же самая Калуга,

Впрочем, речь сегодня не о ней.

* * *

Несмотря на внешнее несходство,

Но об этом следующий раз,

Главное в них – внутреннее сходство,

Вот что их роднит на первый глаз.

* * *

Есть у них в любое время года -

Лето, осень или же зима,

Все что только нужно для народа,

А народу главное – дома.

* * *

В каждом доме этажей немало,

У меня их около восьми,

Раньше это сильно отвлекало,

А теперь – хоть хлебом не корми.

* * *

…Или, например, возьмем Воронеж,

Впрочем, что с Воронежа возьмешь,

И с балкона толком не уронишь,

И на стенку сходу не прибьешь.

* * *

…Да, чуть не забыл, наземный транспорт.

С этим просто полный караул,

Тут на Майне приезжал во Франкфурт,

Так никто и глазом не моргнул.

* * *

…А вообще-то здесь у нас неплохо,

Кормят так, что просто на убой,

Суп дают на завтрак из гороха,

Кто спускает воду за собой.

* * *

Над рекой в пруду склонилась ива,

За рекой заката синева,

Вот и все, родная. Будем живы.

С добрым утром. Говорит Москва.



Дал маху Виктор наш Степаныч…

Дал маху Виктор наш Степаныч,

Вконец расслабившись, забыл

Привычно помолиться на ночь,

За что с утра наказан был.

* * *

Судьба Степаныча щадила.

Уравновешенный такой,

Пять лет по проволоке ходил он,

Махая пухлою рукой.

* * *

Но вдруг внезапно закатилась

Его счастливая звезда,

И первый раз не получилось,

Не получилось как всегда.

* * *

Судьба с политиком играет,

Крапленых карт ее не счесть,

То вознесет, то покарает,

Все у нее в запасе есть.

* * *

И край работы непочатый,

И путь широкий впереди,

И сзади четкий отпечаток,

И яркий орден на груди.



Два месяца они там упирались…

Два месяца они там упирались,

Скажи спасибо, что еще не год,

На славу ребятишки постарались,

И вот созрел ночей бессонных плод.

* * *

Не зря в тиши умельцы колдовали,

Решительные сделаны шаги,

Теперь они свой мозг отцентровали,

И можно дальше пудрить нам мозги.



Дождусь ли?

Дождусь ли пламенного мига

На склоне лет,

Когда единственная книга

Увидит свет?

* * *

Слова, что с уст моих слетали

И душу жгли,

Осуществленными в металле

Увижу ли?

* * *

Неужто станут документом

Моей судьбы

Сугубо личные моменты,

Казалось бы?

* * *

Ужель понять сумеет каждый

Из всех из вас,

Как я страдал высокой жаждой

И сколько раз?

* * *

И все, что было трепетаньем

Души больной,

Духовным станет пропитаньем

Страны родной?



Должникам

Не будем к должникам строги,

Пока у нас на жизнь хватает.

Им трудно отдавать долги -

Счастливцы в облаках витают.

* * *

О, как прекрасен их полет,

Лишенный низкого расчета,

До наших мелочных забот

Им нету никакой заботы.

* * *

Покуда мы, как дураки,

Их у подъезда ждем часами,

Парят беспечно должники

Под голубыми небесами.

* * *

Нам не подняться к облакам,

Мы, видно, что-то упустили.

Простим же нашим должникам,

Как нам они давно простили.

* * *

Глядим из ямы долговой,

Реестр горестный листая,

Как высоко над головой

Парит свободная их стая.



„Жизнь человека – это дар…

„Жизнь человека – это дар,

Причем, что характерно, Божий“,

Сказал наш главный коммунар

И главный теоретик тоже.

* * *

С трудом смирив свой гордый нрав,

Что временами столь неистов,

Я признаю, товарищ прав,

Пора прищучить атеистов.

* * *

Позор – клонировать людей,

Наш человек богоподобен

И лишь отъявленный злодей

На эти гадости способен.

* * *

А с тех, кто соблазнил умы

Идеей сей богопротивной,

С них непременно спросим мы

Со всею строгостью партийной.



Задержимся на частном эпизоде…

Задержимся на частном эпизоде,

Что повернул истории сюжет.

Представим на минуту, что Володе

Окончить дали б университет.

* * *

Студент Ульянов стал бы адвокатом

На радость многочисленным родным,

Поскольку быть здоровым и богатым

Приятнее, чем бедным и больным.

* * *

Забивши клин на пролетариате

С его вульгарной классовой борьбой,

Он по утрам пил кофий бы в халате

Из чашечки с каемкой голубой.

* * *

С Надюшей летом ездил бы на воды,

Играл бы в буриме в кругу коллег

И вечно жил бы в памяти народа,

Как глубоко приличный человек.



К 40-летию Евгения Бунимовича

Не ищу я милостей монарших

И толпы признанья не ищу,

Поселюсь-ка я на Патриарших,

Бороду лопатой отращу.

* * *

   Пусть жлобы живут на Патриарших,

   Я и на Сивашской не грущу.

* * *

Н2О в асфальтовом квадрате

Приравняв к квадрату a+b,

Буду сибаритствовать в халате,

Воздавая похвалы судьбе.

* * *

   Буду сибаритствовать в кровати,

   Подавая кофе сам себе.

* * *

Жаль, что не дано мне поселиться

Для литературного труда

В центре историческом столицы

Близ литературного пруда.

* * *

   На хрена, скажите мне, селиться

   Возле идиотского пруда,

   Где противно даже утопиться,

   До того там грязная вода.

* * *

За кривой ухмылкой пряча горечь,

Признаю, скрывая боль в груди,

Ты один на свете – Бунимович,

А таких, как я, – хоть пруд пруди.

* * *

   Что любой сегодня – Бунимович,

   А таких, как я, – пойди-найди.

* * *

Ты сегодня молод и нахален,

Рвешь, подлец, колготки на ходу,

Я ж, как этот пруд, патриархален

И в тираж, того гляди, сойду.

* * *

   Я сегодня молод и нахален,

   Ты немолод, робок и пархат,

   И хоть с виду ты патриархален,

   Но в семье царит матриархат.

* * *

Отсырел в пороховницах порох,

И суставы при ходьбе хрустят.

Слава тем, кому сегодня сорок!

Горе тем, кому под пятьдесят!

* * *

   Сух в моих пороховницах порох,

   И глаза по-прежнему блестят,

   Мне вчера исполнилось семь сорок,

   Попрошу налить сто пятьдесят!



Казалось, кризис миновал,…

Казалось, кризис миновал,

Но тут дождались мы обвала.

Недолго киндер танцевал,

Недолго музыка играла.

* * *

Не дали порулить дитю.

А был он вроде честный малый,

И снова денежки тю-тю,

А что всего тошней, пожалуй,

* * *

Так это старое кино

С концом известным всем заране…

Механик пьян, кругом черно

И те же мырды на экране.



Как прекрасно, что первое мая…

Как прекрасно, что первое мая

Удалось нам в сердцах сохранить,

Есть преемственность в этом прямая,

Неразрывной традиции нить.

* * *

Несмотря на невзгоды и беды,

Этот праздник с годами не чах,

В этот праздник несли наши деды

Наших юных отцов на плечах.

* * *

Время шло, а порою летело,

Незаметно отцы подросли

И продолжив великое дело,

Нас на крепких плечах понесли.

* * *

А с годами и мы повзрослели,

И теперь уже наши сыны

С полным правом на шею нам сели

В светлый праздник труда и весны.



Каков итог недели?

Каков итог недели?

Итог недели прост -

Нас снова поимели,

Как в гриву, так и в хвост.

* * *

Но мы покажем хрен им

Со всею прямотой,

Поскольку только крепнем

От процедуры той.



Кого и как, и где мочить…

Кого и как, и где мочить -

Есть дело внутреннее наше,

Не вам нас, господа, учить,

Как расхлебать крутую кашу.

* * *

Ничто Российскому ремню

Сегодня помешать не в силе,

Да, напороли мы Чечню,

Зато вы сербов накосили.

* * *

Что наша жизнь? Игра в войну,

Как пел один в „Пиковой даме“.

Такие бабки на кону,

А мы о неприятном с вами.



Кому-то в этот день ни холодно, ни жарко…

Кому-то в этот день ни холодно, ни жарко,

Для многих он простой листок в календаре,

А для меня в году желанней нет подарка -

Торчит Октябрь во мне, как Ленин в Октябре.

* * *

Любой свой в жизни шаг я мерю этой датой,

Сверяю с Октябрем и мысли, и дела.

Пишу ль в ночи стихи, бреду ль домой поддатый

Или в парной сижу в чем мама родила.

* * *

И пусть его враги в бессильной злобе хают,

Но как сказал поэт, что всех живых живей:

„Октябрь уж наступил, уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей“.



Кто активный? Кто стабильный?

Кто активный? Кто стабильный?

Кто в любое время дня?

Кто всегда такой мобильный

Наготове у меня?

Это он, это он,

Мой веселый чудозвон.

* * ** * *

Листья желтые медленно падают…

* * *

Листья желтые медленно падают

В нашем богом забытом саду,

Ничего меня больше не радует,

Даже цирк на Охотном ряду.

* * *

Ощущение общей усталости,

Да и вид у артистов несвеж:

Не любому под силу до старости

Выходить колесом на манеж.

* * *

Но, боюсь, не придется расстаться нам.

Вопреки уговорам врачей,

Снова рвется к цветам и овациям

Нерушимый союз циркачей.

* * *

Боевой их накал не снижается,

Предстоят нам веселые дни,

Наше шоу, друзья, продолжается,

Новый цирк зажигает огни.



Минуло семь всего лишь лет…

Минуло семь всего лишь лет,

С тех пор как гордо

Он им швырнул свой партбилет

Буквально в морду.

* * *

Как шел он через этот зал,

Расставшись с ксивой.

Жене я, помнится, сказал:

– Какой красивый!

* * *

Увидишь, он еще придет,

Не минет года.

Такой чувак не пропадет,

Не та порода.

* * *

И он ушел, покинув съезд

На вольный выпас,

Он твердо знал – свинья не съест,

А Бог не выдаст.

* * *

У всей планеты на виду,

Шарахнув дверью,

В свою кремлевскую звезду

Он свято верил.



Много разных тайн непознанных…

Много разных тайн непознанных

У истории на дне.

Вот и с Павликом Морозовым

Дело темное вполне.

* * *

В той истории трагической

Не понять нам нипочем,

Был фигурой он эпической

Или мелким стукачом.

* * *

Но копаться в деле Павлика,

Пыль глотая не хочу,

А пойду-ка я поставлю-ка

За мальчоночку свечу.

* * *

За его за душу детскую,

Что сгубили на корню,

И за нашу власть Советскую,

Чтоб ее сто раз на дню.

* * *

А кулацкую компанию,

Если б я в то время жил,

Во-первых строках с папанею

Сам бы первым заложил.



Моника дала…

Моника дала

Ненароком Биллу,

И пошла волна,

Набирая силу.

Подлый этот Старр

Только ждал момента,

Нанести удар

В спину Президента.

Есть еще одна

Версия скандала -

Вроде как жена

Старру не давала.

Раскрутили СМИ

Тему эту споро,

Хлебом не корми

Гнусную их свору.

Билл туда-сюда,

Что-то делать надо

И решил тогда

Жахнуть по Багдаду.

Тут уж удила

Закусила Дума,

Дело довела

До большого шума.

И козе под хвост

ОСВ заткнулось,

Словом, в полный рост

Дума оттянулась.

И Саддам бандит

Да и Билл не лучше,

Но теперь кредит

Хрен-то мы получим.

Рухнули стропила,

Дом сгорел дотла…

Ох, некстати Биллу

Моника дала.



Мы с тобой, правительство родное…

Мы с тобой, правительство родное,

В этот трудный для отчизны час,

Повышая цены на спиртное,

Можешь вновь рассчитывать на нас.

* * *

Понимаем, повышенье это,

Как ни крой его, ни поноси,

Служит укреплению бюджета,

То есть, процветанию Руси.

* * *

Чтоб врачу, шахтеру, инженеру

Вовремя зарплату заплатить,

С пониманьем встретим эту меру,

Стиснув зубы, дальше будем пить.

* * *

Роста экономики добиться -

Вот девиз сегодняшних властей,

Если скажут до чертей напиться,

Всей страной напьемся до чертей.

* * *

Проложить дорогу к райским кущам

Можем мы лишь только сообща.

Да помогут пьющие непьющим,

На себе их волоком таща.



На душе, товарищи, такое…

На душе, товарищи, такое,

Что наружу выплеснуть не грех.

Звонкой поэтической строкою

Левых сил приветствую успех.

* * *

Неудачи нас не подкосили,

Паровоз наш вновь летит вперед.

Нынче в ногу с трудовой Россией

Трудовая Англия идет.

* * *

Красный флаг над Эйфелевой башней

Рвется ввысь, как символ перемен,

Водрузил его наш друг бесстрашный

Лионель, прошу пардон, Жоспен.

* * *

Всюду торжествует дело наше,

Как бы ни злословили враги.

Снова революция на марше,

Мир сегодня с левой встал ноги.



Набирает силу летняя жара…

Набирает силу летняя жара,

Трудовая подошла к концу страда,

Депутаты, как из дома детвора,

Разлетаются из Думы кто куда.

* * *

Потянулся отдыхающих поток,

Выбирай маршрут по вкусу, депутат,

Кто на запад, кто на юг, кто на восток,

Кто на север. Нет. На север? Виноват.

* * *

Их счастливей в целом мире не найти,

Детской радостью наполнены сердца,

Им открыты все дороги, все пути

И оплачены при этом в два конца.



Назови мне такую обитель…

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы наш рядовой потребитель

Ни за что, ни про что не страдал.

* * *

Взять к примеру, того же меня бы,

Чтоб за ним далеко не ходить,

Я и сам потребляю неслабо,

Что и сам же готов подтвердить.

* * *

И в процессе того потребленья,

Что никак не стремится к нулю,

Сплошь и рядом одни оскорбленья

От своих же сограждан терплю.

* * *

То амбре им мое не по нраву,

То им слух мои режут слова…

По какому такому по праву

Мне мои ущемляют права?

* * *

Во всемерной нуждаясь защите,

Я дождался Всемирного дня.

Вы, товарищ, меня не тащите,

Отпустите, товарищ, меня.



Нам избирательное право…

Нам избирательное право,

Сказать по правде, ни к чему.

Сия мудреная забава -

Помеха русскому уму.

* * *

На кой нам эти бюллетени,

Опросы, списки, округа,

Когда без этой хренотени

Заходит за мозгу мозга.

* * *

И я бы памятник поставил

На Красной площади в Москве

Тому, кто нас бы всех избавил

От лишней дырки в голове.



Нам обвинения с Иваном…

Нам обвинения с Иваном

Признать в свой адрес нелегко,

Иван ни разу не был пьяным,

Он пил лишь сок да молоко.

* * *

И я, равняясь на Ивана,

За дело трезвости борец,

Давно не поднимал стакана,

Не тыкал вилкой в огурец.

* * *

Тянулось время без просвета,

Года катились под уклон,

Как вдруг потребовал поэта

К священной жертве Аполлон.

* * *

Заказ мне обломился срочный,

Как будто с неба канул гром -

Черкизовский завод молочный

Восславить пламенным пером.

* * *

Как там в пакеты разливают

То, что на завтрак люди пьют…

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

* * *

Что отомстит мне так жестоко

Неуправляемый подтекст,

От шуток с этой подоплекой

Я б отказался наотрез.

* * *

Поэт всегда за все в ответе,

Прости, любимая страна,

Что не сумел в простом пакете

Я разглядеть двойного дна.



Не Англия, не Турция…

Не Англия, не Турция,

Не Клинтон-паразит,

Проклятая коррупция

Россию поразит.

* * *

Грозит нас сила черная

Разрушить изнутри,

Вставай, страна огромная,

Вставай, глаза протри.

* * *

Пора настала грозная,

В поход зовет труба.

Идет борьба серьезная,

Нанайская борьба.



Не выношу ночной горшок

Не выношу ночной горшок

За неприятный запашок.



Не мешайте мне лежать…

Не мешайте мне лежать…

Старость нужно уважать.

И года мои не те,

Чтоб елозить на тахте.



Не рядовая это дата…

Не рядовая это дата,

Не просто день календаря.

Мы восемь лет бредем куда-то

И материм поводыря.

* * *

И пусть он мелет, наш Емеля,

Что видит свет в конце туннеля.

Но в том, что это красный свет

И у ежа сомнений нет.



Не шофером, не гипнотизером…

Не шофером, не гипнотизером,

Не шахтером, на худой конец,

Нет, мечтал быть с детства прокурором

Я, худой, веснушчатый малец.

* * *

Представлял, как строгий, неподкупный,

Я сижу, затянутый в мундир,

Повергая в трепет мир преступный,

Да и прочий, заодно уж, мир.

* * *

И как он идет, шатаясь, к двери,

Старый, кривоногий и хромой,

Весь приговоренный к высшей мере,

С детства ненавистный, завуч мой.



Невиданной доселе масти…

Невиданной доселе масти,

Досель неведомых пород

Вдруг появился этот плод

На самой верхней ветви власти.

* * *

Такой загадочный гибрид

Не в силах объяснить наука

В названье явный привкус лука,

Что многим портит аппетит.

* * *

Да ну и мать бы их етит.

Возможно, в чем-то я и груб,

Но что попишешь – правдоруб.

* * *

Пошел шестой по счету год,

Как этот плод настырный зреет,

Но все никак не покраснеет

И все никак не упадет.



Об отношении к Курилам…

Об отношении к Курилам

Мы все задуматься должны,

Оно является мерилом

Гражданской совести страны.

* * *

Иной из нас в душевной лени

Нет-нет, да и махнет рукой,

Отдать, мол, их к едрене фене,

Один хрен пользы никакой.

* * *

Но гневно голос возвышая,

Я так скажу ему в ответ:

– Возможно, польза небольшая,

Но и вреда большого нет.

* * *

Пускай политики решают,

Не будем в это дело лезть.

А мне Курилы не мешают,

И пусть уж будут, раз уж есть.



Об этом, товарищ, не вспомнить нельзя…

Об этом, товарищ, не вспомнить нельзя,

А вспомнить не стоит труда.

В одном комитете служили друзья,

Центральным он звался тогда.

* * *

Советский народ они дружно вели

Под знаменем взад и вперед

И даже представить себе не могли,

Что фишка другая попрет.

* * *

Внезапно штурвал отпустил рулевой,

О чем-то задумавшись вдруг,

И судно накрыло волной штормовой,

И все потемнело вокруг.

* * *

И оба покинули борт корабля,

Но каждый на шлюпке своей,

Но что характерно – опять у руля

Встал каждый из наших друзей.

* * *

Обоих года не согнули дугой,

Лишь только добавив седин,

И в полном порядке один и другой,

И каждый себе господин.

* * *

И все, чем мужчине пристало блистать

В избытке у каждого есть -

Красивое имя, высокая стать,

Ум, совесть, короче, и честь.



Они неделю тут трендели…

Они неделю тут трендели,

А мы неделю напролет

У телевизоров сидели

И вслух гадали, чья возьмет.

* * *

А в довершение картины

У них в мозгу возник сюжет,

Как к ним из знойной Аргентины

Приедет доктор Пиночет.

* * *

А мы по вековой привычке,

От дедов перешедшей в нас,

Смели с прилавков соль и спички

И мыла взяли про запас.

* * *

Не первый раз нас тут обули,

И все бы было ничего,

Но что хохлам в футбол продули -

Вот что обиднее всего!



Откровенно говоря…

Откровенно говоря,

После выпада такого,

Я б на месте главаря

Тоже кликнул постового.

* * *

Но чуток повременив,

Пусть их, думаю, бранятся,

Нам-то с вами что до них,

Что ли нечем нам заняться?

* * *

Будем живы – не помрем,

Подскребемся по сусекам,

Что с царем, что с главарем,

Лишь бы только не с генсеком.



Подражание тезке

Все черней мой становится юмор

Год от года и день ото дня.

Я вчера чуть от смеха не умер,

Когда вы хоронили меня.



Похоже, день критический…

Похоже, день критический

Тот самый наступил,

И к жизни политической

Я резко поостыл.

* * *

Напрасны все старания,

Угас былой запал,

Исчезло вдруг желание,

И тонус враз упал.

* * *

Прочь, прочь, структуры властные,

Объелся вами всласть,

В объятья ваши страстные

Мне больше не упасть.

* * *

Нет более поганого

Удела, чем в кровать

Пустить к себе Зюганова

С Чубайсом ночевать.

* * *

На ниве политической

Нет сил уже служить.

Отныне эротической

Я жизнью стану жить!



Похоже, чувствую, не врут…

Похоже, чувствую, не врут

Глубокой старины преданья -

Способен стать обычный фрукт

Предметом самовозгоранья.

* * *

Жаль, забывает кое-кто

И кое-где у нас порою,

Про то, как яблоко (не то)

Сгубило ненароком Трою.

* * *

Непрочен мир, что нам дарим,

Он хрупок и местами тонок,

В нем может мирный мандарин

Рвануть сильней, чем сто лимонок.

* * *

И пусть я цитрусы люблю,

Но личный интерес отринув,

Я зубы намертво сцеплю,

Но обойдусь без мандаринов.

* * *

Я за Содружество боюсь.

Вопрос поставлен – или-или.

Без мандаринов перебьюсь,

Чтоб нас они не перебили.



Про Семена

Есть у нас в квартире дядя,

Он известен в доме всем.

У него во лбу семь пядей.

На неделе пятниц семь.

* * *

Семимильными шагами

По квартире ходит он,

За семью живет замками

И зовут его Семен.



Прости-прощай, ушедший век двадцатый…

Прости-прощай, ушедший век двадцатый,

Здорово-здравствуй, двадцать первый век!

Я поздравляю с грандиозной датой

Сограждан, современников, коллег.

* * *

Столетия итоги подбивая,

Отмечу, что народ непобедим,

Уверен, что нас вывезет кривая

Из места, где мы столько лет сидим.

* * *

И мы, едва сведя концы с концами,

Задравши хвост победною трубой,

Рванемся вновь на тройке с бубенцами,

Оставив все народы за собой.

* * *

Что вам сказать в конце тысячелетья?

Тысячелетье в целом удалось.

Дай Бог, чтоб не последним было третье,

А там и дальше пронесет, авось.



Пусть продукты на исходе…

Пусть продукты на исходе,

Пусть кончается вода,

Чувство юмора в народе

Не иссякнет никогда.

* * *

Даже смерть нам не помеха,

Ну а если вдруг помрем,

То, скорей всего, от смеха

С нашим дедом Щукарем.



Романс на двоих

Я спою о безумной любви,

О крушении хрупких надежд.

Ты, Колян, там фанеру вруби

Да высокие малость подрежь.

* * *

О прогулках по саду в ночи,

О луне, утонувшей в пруду,

Ты звучи, моя запись, звучи,

Я в тебя как-нибудь попаду.

* * *

О сияньи волос золотом,

О венке, что из роз тебе сплел…

Ты чего там, уснул за пультом?

Ты ж меня подставляешь, козел!

* * *

О губах твоих алых, как мак.

О зубах твоих белых, как лед.

Это ж крупная лажа, чувак,

Это ж с бабками полный пролет.

* * *

О словах, от которых я пьян,

О немеркнущем чувстве святом.

Все. Линяем отсюда, Колян,

За базар я отвечу потом.



Скрывали правду долго, но довольно!

Скрывали правду долго, но довольно!

Упала с глаз народа пелена.

Политика в России – алкогольна,

Не зря ее проводят с бодуна.

* * *

Но я ее такую одобряю,

Поддержку выражая ей свою

И в целом руководству доверяю,

Поскольку сам давно и прочно пью.

* * *

Ну я поэт, допустим, но любого

Спросите гражданина у ларька,

Он скажет, социальная основа

Политики как никогда крепка.

* * *

И лишний раз нас в этом убеждает,

Наполнив сердце радостным теплом

Тот факт, что это дело обсуждают,

Собравшись, честь по чести, за столом.



Сообщаю вам интимно…

Сообщаю вам интимно,

По секрету, тет-а-тет,

Чтой-то вдруг нелегитимно

Стало мне на склоне лет.

* * *

Паспорт есть и в нем прописка,

Плюс работа и семья,

Но, похоже, в зоне риска

Оказался, братцы, я.

* * *

Вдруг в роддоме по запарке,

Что случается вполне,

Ненароком санитарки

Поменяли бирку мне.

* * *

Я растерян, я в смятенье,

Намекните мне хотя б,

Вдруг я вовсе не Иртеньев,

А какой-нибудь Хоттаб.

* * *

Вдруг покажет картотека,

Что я вождь боевиков,

Что родился у Казбека,

Вскормлен грудью облаков.

* * *

И мечусь я по квартире

В ожиданье крайних мер.

Вдруг начнет мочить в сортире

Наш решительный премьер.



Соответствуя в чем-то друг другу…

Соответствуя в чем-то друг другу,

Не припомню за давностью в чем,

Мы с тобой по весеннему лугу

Шли, к плечу прикасаясь плечом.

* * *

Между нами любовь начиналась

И наметилась было почти.

Юность, юность, куда ты умчалась,

За вопрос неуместный прости.

* * *

Но тебя я запомнил такую -

В белом платье, почти босиком.

Потому это все публикую.

Без утайки,

Как есть,

Целиком.



Спаянные общим идеалом…

Спаянные общим идеалом,

По понятьям поделивши нал,

Под семейным ватным одеялом

Почивали власть и криминал.

* * *

Положив супругу-криминалу

Голову на крепкое плечо,

Власть его любовно обнимала

И дышала в ухо горячо.

* * *

Так они и спали б тихой сапой,

Одеялко мирно теребя,

Если б криминал мохнатой лапой

Вдруг его не дернул на себя.

* * *

Всю-то ночку, лежа с милым рядом,

Власть во сне от холода тряслась

И во тьме, белея голым задом,

Не смыкала до рассвета глаз.



Старый барабанщик,…

Старый барабанщик,

Старый барабанщик,

Старый барабанщик

Крепко спал,

Он проснулся,

Перевернулся,

И указ тотчас издал.

* * *

Всю свою команду,

Всю свою команду,

Всю свою команду -

За порог.

Чтобы знали

И не забывали,

Кто у нас тут царь и бог.

* * *

Старый барабанщик,

Старый барабанщик.

Старый барабанщик,

Наш пахан,

Ищет хмуро,

Чью еще бы шкуру

Натянуть на барабан.



Стоит могила

Стоит могила

Незнамо чья,

А все же мило,

Что не моя.



Страна у нас, товарищи, большая…

Страна у нас, товарищи, большая,

За что средь прочих слава ей и честь.

В ней можно жить друг другу не мешая,

Поскольку место, слава богу, есть.

Так отчего же два достойных мужа,

Сединами покрытые уже,

И властью облеченные к тому же,

На самом дальнем нашем рубеже

Взамен того, чтоб в солнечное завтра

Вести своих сограждан за собой,

Не сдерживая юного азарта,

Сцепились, увлеченные борьбой?

А мы следим лишь, разводя руками,

За схваткой двух враждебных лагерей,

Что битыми чревата черепками

И жутким видом порванных ноздрей.



Только было мы настроились…

Только было мы настроились

Запасать себе гробы,

Братья-сербы успокоились,

Слава Богу, без пальбы.

* * *

Но опять запахло порохом

Посреди планеты всей -

Это снова дал всем шороху

Наш старинный друг Хусейн.

* * *

Просто жить уже не хочется.

Так достали, что беда.

И когда ж все это кончится…

Да, боюсь, что никогда.



Удивительные вещи

Каждый вечер регулярно

Кто-то, крадучись тайком,

Ходит с лестницей пожарной

И огромным молотком.

* * *

Из бездонного кармана

Вынимает горсть гвоздей

И в ночное небо прямо

Забивает их, злодей.

* * *

А наутро, взявши клещи,

Выдирает их, ворча.

Удивительные вещи

Происходят по ночам!



Философическое

Пока душа не отлетела,

Как светло-белый самолет,

Она имеет форму тела,

Внутри которого живет.

* * *

Метафизического газа

Полна телесная сума,

И это не пустая фраза,

А вывод крепкого ума.

* * *

Все, чем, считается от века,

Богат и славен индивид,

Есть эманация молекул,

Душа из коих состоит.

* * *

Амбивалентная по сути,

Она из множества путей

Себе избрала перепутье

Свободы, Славы и Страстей.

* * *

В координатной этой точке

Пересечения всех драм

Душа, расставшись с оболочкой,

Стартует вверх

К иным мирам.

* * *

И там,

Во мраке вечной ночи,

Не зная отдыха и сна,

Она рыдает и хохочет,

Надежд несбывшихся полна,

* * *

Поправ физические нормы,

Экстраполирует в века,

Как символ неизбывной формы

Существования белка.



Человек я закрытого типа…

Человек я закрытого типа,

Маскирующий сущность свою.

Существую неброско и тихо,

В ресторанах посуду не бью.

* * *

Не трудясь на общественной ниве,

Промышляя на частных полях,

Я с рождения в любом коллективе

На четвертых и пятых ролях.

* * *

Сексуален, по отзывам, в меру,

(Тут поправка на длительный стаж),

Но при этом, заметьте, гетеро,

Что сегодня – почти эпатаж.

* * *

По ночам, имитируя тягу

К демонстрации снов наяву,

Покрываю словами бумагу

И к утру с наслаждением рву.

* * *

Родом я из советских плебеев,

Неизбывных в труде и в бою,

Есть сосед у меня, Конобеев,

Я с ним водку по пятницам пью.



Чтоб облегчить процедуру прописки…

Чтоб облегчить процедуру прописки,

Я, всенародно любимый поэт,

Взятку был вынужден дать паспортистке

В виде позорной коробки конфет.

* * *

Кто-то поморщится – тоже мне тема,

Мало ли всякой кругом ерунды.

Нет, – возражу я, – вся наша система

В ней отразилась, как в капле воды.

* * *

Если уж ЖЭКи так низко упали,

Где на казенных сидят пирогах,

Что ж говорить о паденьи морали

В так называемых властных кругах.

* * *

Всюду проникли коррупционеры,

В Думе сегодня их – каждый второй,

Надо принять неотложные меры,

В бой нас веди, Константин Боровой!

* * *

Больше мириться мы с этим не вправе,

Надо вязать их, злодеев, подряд!

Тут одного отловили в Варшаве,

Где-то еще одного, говорят.

* * *

Пусть поэтический голос мой зычный

Всем возвестит, что настал наконец

Не Сосковец им какой-то частичный,

А окончательный, полный Кобец.



Я наравне со всей страною…

Я наравне со всей страною,

Как гражданин, желаю знать,

О чем там шепчется с женою

Мой Президент, ложась в кровать.

* * *

Исправно я плачу налоги,

Так что ж, нельзя мне в темноте,

Калачиком свернувшись, в ноги

Приткнуться к царственной чете?

* * *

Не мылюсь к ним под одеяло,

Что было б явно через край.

Вчера мне гласности хватало.

Сегодня слышимость давай.



Я признаюсь вам, ребята…

Я признаюсь вам, ребята,

С чувством легкого стыда,

Что законов шариата

Не учил я никогда.

* * *

Мариотта, правда, с Бойлем

И Люссака, хоть он Гей,

Проходил я в средней школе,

Но не помню, хоть убей.

* * *

Было б здорово, однако,

Если б мы бы всей землей

По законам Гей-Люссака

Дружной зажили семьей.

* * *

Я б своей центральной властью

Отменил бы шариат,

Но с годами вот к несчастью

Стал здоровьем слабоват.

* * *

Что поделаешь, обидно,

Но судьбы не миновать.

Остается мне, как видно,

Только щеки надувать.

* * *

А законы шариата

Со статьями УПК

По законам диамата

Не стыкуются пока.

* * *

Проза

* * *

Интервью

Главный редактор журнала Игорь Иртеньев, дав очередное интервью очередному журналисту, подумал о том, как непроста жизнь интервьюера. Иногда ради встречи с интересным живым человеком тому приходится отправляться на арктическую станцию, пересекать пустыню, пробираться через непроходимые джунгли, покорять недоступную горную вершину, сплавляться по бурной горной речке. А еще он подумал, как непросто уметь наладить контакт с собеседником, чтобы он полностью раскрепостился, так суметь поставить вопрос, чтобы собеседник раскрылся с самой неожиданной стороны. И еще Иртеньев подумал о том, что вот те, кто берет интервью, получают гонорар, а те, кто дает интервью, гонорар не получают. И еще Иртеньев подумал, что денег сильно не хватает. Подумав как следует обо всем этом, Иртеньев остановил свой взгляд на потолке, а затем на заместителе главного редактора Геннадии Попове. который сидел тут же и тоже думал о чем-то своем.

– Гена, – обратился к нему Иртеньев.

– А? – откликнулся Попов.

– Я у тебя сейчас интервью возьму.

– Бери, – согласился Попов.

– Значит, так. Ты на работу когда нормально ходить будешь?

– Хочешь, я расскажу тебе одну поучительную историю? Много лет тому назад в дальнем глухом лесу жил один маленький мальчик. Он плохо питался, к тому же не помнил как он там оказался. Он не помнил свою мать, не знал кто его отец. Он даже не знал своего настоящего имени и откликался на любое. Прошло много времени. Мальчик вырос на свежем воздухе. Стал красивым, сильным и богатым мужчиной. Он построил себе дом и купил машину. Его любили какие были женщины, у него было много друзей. Но по-прежнему он не знал своего настоящего имени. И звали его кто как. И вот однажды он проходил мимо одной бедной женщины. Все глаза ее были залиты слезами. „Кто ты?“ – спросил мужчина. „Я твоя мать,“ – сказала женщина и заплакала еще сильней. Мужчина хотел спросить как его зовут и дать женщине много денег. Но что-то сдержало его и он прошел мимо. И по сей день он не знает своего имени и откликается на любое. Если тебе станет тяжело в жизни, вспомни эту честную и суровую историю.

– Хорошо. Что-то я сбился с мысли.

– Ты хотел меня о чем-то спросить.

– Да. Какие твои творческие планы? Следующий выпуск журнала ты когда собираешься сдавать?

– Вот ты спросил меня и я вспомнил одну честную и непростую историю. Жил один парень. У него была девушка. Они собирались пожениться, но им негде было жить, а денег на жилье не было. И тогда этот парень поехал наемником на ближайшую маленькую войну. Где честно проливал кровь. И когда он вернулся с войны, он был весь израненный. На его мужественном теле не было буквального живого места. И он захотел увидеть свою девушку и сказать ей: „Вот я и вернулся. Я еще живой. Теперь у нас есть деньги. Мы можем купить квартиру и жить вместе“. Но девушка уже вышла замуж за другого парня. Который не поехал на войну, а жил себе спокойно здесь. И тогда наш парень сказал себе: „Никогда, – слышишь? – никогда я больше не пойду на войну“. И он сдержал свое слово и женился на другой девушке. Вот такая история.

– Гена, я давно хотел тебя спросить: а ты воевал? Или, может, участвовал в боевых действиях?

– Ты задал по-настоящему больной вопрос.

– Я специально.

– Как мало мы знаем о войнах, как поверхностно…

– Я спросил.

– Нет, я не воевал.

– Дезертировал?

– Я несколько раз обращался с просьбой отправить меня на передовую.

– И что?

– Отказывали под тем предлогом, что в то время не было передовых, поскольку не было боевых действий.

– А когда были?

– А когда были, я никуда не обращался.

– Гена, одно время велись разговоры, что ты член масонской ложи?

– Ну это не простой вопрос.

– Я знаю.

– Дело в том, что одно время я действительно был активным членом этой ложи, а потом меня исключили. Это было шумное дело. Все средства массовой информации об этом писали.

– Сейчас уже можно сказать правду: за что тебя исключили?

– Если честно, за неуплату членских взносов и за связь с коммунистами..

– С коммунистами?

– Ну да, я же был еще и членом КПСС. А денег на все взносы не хватало.

– А ты сидел?

– Сидел. И довольно часто.

– Я имею в виду: ты в тюрьме сидел?

– Нет. В тюрьме нет. Была возможность, но я отказался.

– А как же твой юмористический рассказ „Моя жизнь на нарах“? Неужели все выдумано?

– Нет, конечно. Чтобы написать по-настоящему юмористический рассказ, нужно все пережить самому. Поэтому я обратился в Министерство Внутренних Дел, чтобы они, пока я собираю материал для рассказа, выделили мне место в камере.

– И тебе пошли навстречу?

– Да. Руководство МВД охотно откликнулось на мою просьбу. Сначала они долго смеялись, хотя еще и не читали моего рассказа, а потом выделили мне отдельные нары.

– Помогло?

– Еще как! Буквально за считанные минуты я написал очень смешной рассказ. И заодно много узнал о жизни. Я познакомился там с честными настоящими парнями, которые научили меня смеяться и веселить других. Хочешь я вот прямо сейчас тебя рассмешу?

– Лучше как-нибудь в следующий раз. Ты знаешь, мы в редакции получаем много писем и всех интересует один вопрос: есть ли у России свой особый путь?

– Есть, конечно, только вряд ли она по нему пойдет.

– Твой любимый поэт?

– Поэт – Пушкин, писатель – Толстой, художник – Васнецов. Резервная тройка: Лермонтов, Достоевский, Саврасов.

– Каким ты видишь будущее России?

– Уверен: Россия в ближайшее время займет достойное место среди развитых стран, если, конечно, не окажется в числе самых слаборазвитых.

– Твои личные планы?

– Уйти сегодня с работы пораньше.

– Гена, скажи мне откровенно, как мужчина мужчине: тебе приходилось прибегать к услугам проститутки?

– Видишь ли, как к проститутке нет, а так да.

– В смысле?

– Один раз проститутка помогла мне перейти дорогу. Ну и так – по мелочи.

– Спасибо за откровенный ответ. А, между нами, тебе приходилось изменять любимой женщине?

– Честно?

– Иного от тебя не жду.

– Была весна 1968 года. Листва только-только покрыла ветви деревьев, почти по-летнему припекало солнышко, всюду была слышна птичья трель… Мы встретились глазами. И как электрический ток прошел между нами. Наши губы слились в страстном порыве. Наши тела переплелись так, что невозможно было понять кто где…

– Я понял.

– Наши руки…

– Понятно.

– Нет, ты не представляешь, буквально каждой клеткой мы чувствовали друг друга…

– Я представляю. Может. сменим тему?

– Такое невозможно представить: ее волосы разметались по траве, глаза были полузакрыты, платье…

– Хватит! Я думаю этой чувственной и возвышенной историей лучше и закончить это интервью. Гена, спасибо за откровенные ответы.

– Спасибо за интересные вопросы.



Сюрприз

– Ни за что не догадаешься, что я приготовил тебе в подарок, – хитро прищурившись, сказал папа, входя в Никитину комнату и держа руки за спиной.

Сердце Никиты сладко заныло, голос от волнения пропал, он еле слышно прошептал:

– Неужели автомат?

Папа прищурился еще хитрее и отрицательно помотал головой.

– Конструктор! – радостно выпалил Никита и, не выдержав, захлопал в ладоши.

– М-м, – сказал папа, почти зажмурив глаза от еле сдерживаемого торжества.

– Бадминтон! – не веря своему счастью, закричал Никита и подпрыгнул чуть ли не до потолка.

У папы от смеха потекли из глаз слезы.

– Все равно не догадаешься, – сказал он и, достав руку из-за спины, показал Никите покрасневший от напряжения кукиш.

1980



Записка

Как-то в начале января Сквозняков, доставая из почтового ящика газету, обнаружил вчетверо сложенную бумажку. Будучи от природы человеком любопытным, Сквозняков бумажку развернул. Черным фломастером там было написано: „Через год“. И все. Ни числа, ни подписи. Повертев загадочную записку в руках, Сквозняков скомкал ее и бросил за батарею. А что еще делать с такой запиской?

Спустя некоторое время зима кончилась, уступив свое место весне. А потом и весна кончилась.

И вот как-то в начале лета Сквозняков, доставая из ящика газету, вновь обнаружил там вчетверо сложенный листок.

Развернув его, он прочитал: „Через полгода“.

Тут он вспомнил, что уже получал подобную записку полгода назад. Сопоставив факты, Сквозняков уловил во всем этом определенную тенденцию, суть которой, однако, осталась для него неясной. Записку он на этот раз не выбросил, а, напротив, положил в карман пиджака. Потом он уехал в отпуск, потом еще много всякого произошло, и в конечном итоге Сквозняков про записки забыл.

И вот однажды, в начале осени, Сквозняков, по обыкновению доставая из ящика газету, опять обнаружил там знакомую бумажку. Нужно ли говорить, что ее вид возбудил в Сквознякове острое чувство любопытства? Не нужно. Развернув листок, он прочел: „Через три месяца“. Но что „через три месяца“ и почему „через три месяца“, было совершенно неясно. По крайней мере, из содержания записки это никак не вытекало. С этого дня в душе Сквознякова поселилась тревога. Он стал замкнут и угрюм. Впервые он ощутил себя не полноправным гражданином, а ничтожной пылинкой в безжалостной игре роковых стихий. „Что я?“ – думал, бывало, Сквозняков, глядя на свое мрачное отражение в зеркале институтского лифта. „Что они?“ – горько размышлял он, всматриваясь в беспечные лица коллег. „Что все мы?“ – кричала его душа и, не находя ответа, металась в тесных своих пределах.

А время шло, и в первых числах декабря, когда лед уже сковал гладь водоемов, а последние птицы улетели в страны с более высокой среднегодовой температурой, Сквозняков достал из рокового ящика новую записку. „Через месяц“ – вот что было там написано на этот раз. В преддверии неизбежного Сквозняков взял из кассы взаимопомощи четыреста двадцать рублей, выправил у знакомого врача бюллетень с невразумительным диагнозом и пустился в бешеный разгул. До сих пор завсегдатаи кафе „Ветерок“, расположенного рядом с его домом, ежатся, вспоминая, что отчебучивал терзаемый роковыми предчувствиями Сквозняков.

Четыре недели пролетели как один день. Четыре недели вошедший в штопор Сквозняков не подходил к зловещему ящику, а когда наконец открыл его, то среди вороха газет отыскал вещий листок. Строчки заплясали перед его глазами, слились в один хоровод, а когда наконец распались, образовали: „Сегодня“. Силы покинули его. Цепляясь за перила, Сквозняков поднялся к себе в квартиру, лег на диван и, накрыв голову подушкой, забылся тяжелым сном.

Когда он проснулся, на часах было десять. Стояло сухое морозное утро. По улице в разных направлениях двигался транспорт, люди спешили по своим делам. Он побрился, принял душ и надел чистую рубашку. На душе было пусто и светло. Сквозняков позавтракал, оделся и, насвистывая что-то, спустился вниз. Открыв ящик, он достал оттуда свежую газету. Из газеты выпал вчетверо сложенный листок. Продолжая насвистывать, Сквозняков развернул его. Знаете, что там было написано? Там было написано „Вчера“. Вот что там было написано! Повертев глупую бумажку в руках, Сквозняков небрежно скомкал ее, бросил за батарею и пошел жить дальше.

1982



Николай – мужик что надо

Я вошел в троллейбус, сел на свободное место, достал из кармана газету и погрузился в текст. Некоторое время спустя, почувствовав чей-то пристальный взгляд, я поднял глаза и увидел сидящего напротив мужчину. Его лицо показалось мне знакомым. Мы явно виделись, причем совсем недавно. Но где? Похоже, что и он мучительно искал ответ на этот вопрос,

– Здравствуйте, – сказал я на всякий случай.

– Добрый день, – радостно подхватил он. – Как дела?

– Идут помаленьку. А у вас?

– Тьфу-тьфу, не сглазить, пока все в порядке.

Мы одновременно замолчали, доброжелательно разглядывая друг друга. Говорить было решительно не о чем, но и прервать начавшуюся беседу казалось неприличным.

И тут я вспомнил, где мы встречались. Это произошло на одном дне рождения, куда я попал совершенно случайно. Судя по всему, его появление тоже не относилось к разряду запланированных. Во всяком случае, новорожденный, имя которого начисто вылетело у меня из головы, тихо спросил у жены, показав вилкой в его сторону:

– Ты не знаешь, что это там за тип в клетчатой рубашке?

– Наташка привела, – не разжимая губ, ответила жена. – А это кто? – в свою очередь поинтересовалась она, покосившись на меня.

– Кажется, с Цыплаковыми пришел.

– Дождутся у меня твои Цыплаковы. А заодно и Наташка.

– Что делать, – вздохнул виновник торжества, – не гнать же их теперь.

В тот вечер мы вступали с ним в контакт дважды. В первый раз я передал ему салат из тертой моркови, во второй – стряхнул пепел на его пиджак. И вот теперь судьба столкнула нас вновь.

Молчание между тем становилось невыносимым.

– Что ни говорите, а приятный парень Николай, – неожиданно для себя выпалил я, каким-то чудом вспомнив имя хозяина.

– Николай – мужик что надо, – с энтузиазмом поддержал он, – умница, прекрасный товарищ.

– Пользуется уважением в коллективе, – подбросил я полено в костер вновь разгоревшейся беседы.

– В каком коллективе? – осторожно переспросил он, пытаясь исподволь выяснить степень моей осведомленности.

– В любом, – не растерялся я. – В какой бы коллектив судьба ни забросила нашего друга Николая, он немедленно начинает пользоваться там уважением.

– А любовью?

– Любовью он не пользуется. Во всяком случае, в личных интересах. Но это не означает, что Николая не любят. Его любят за отвагу, доброту иѕ как это, – пощелкал я в воздухе пальцами, почувствовав, что полено догорает.

– Душевную щедрость, – подсказал он, – Николай – человек необычайно щедрой души,

– Щедр до безрассудства, – поддержал я, вспомнив, как Николай подкладывал мне в тарелку заливного окуня. – Готов отдать всего себя буквально первому встречному.

– А как вы думаете, Николай принципиален?

Он явно пытался переложить тяжесть беседы на мои плечи. Но не тут-то было.

– Принципиален ли Николай? – задумчиво переспросил я. – А почему, позвольте узнать, вы задали мне этот вопрос? У вас есть основания для сомнений?

– Ни малейших. Просто мне хотелось, чтобы вы на каком-либо примере ярко проиллюстрировали эту черту его характера.

– Пожалуйста. Однажды я встретил Николая в очереди за квасом и попросил пропустить меня вперед. Он с негодованием отклонил мое предложение. На недоуменный вопрос „почему?“, он с гордостью ответил: „Из принципа!“.

– В этом весь Николай, – восхищенно прошептал мой собеседник. – Вы, кстати, когда выходите?

– Через три остановки.

– Однако. А я через четыре. Итак, на чем мы закончили?

– Если мне не изменяет память, речь шла о принципиальности Николая. Попытайтесь вспомнить, чем еще вам дорог этот человек.

– Он в совершенстве владеет рядом европейских языков.

– Например?

– Английским, французским, немецким со словарем, кажется, итальянским. Впрочем, насчет последнего я не уверен.

– А вам не кажется, что он много курит? – обеспокоено спросил я.

– Честно говоря, это его увлечение внушает мне серьезные опасения. А вам?

– Разумеется, – с жаром согласился я. – Николая срочно нужно спасать. Любой ценой.

– Завтра же позвоню ему и скажу, чтобы бросал.

– Я сделаю это сегодня же. Извините, – вздохнул я, – но мне нужно выходить. Было приятно вновь встретиться с вами.

– Мне тоже. Как все-таки здорово, когда у твоих друзей такие замечательные друзья.

Мы тепло пожали друг другу руки, и я вышел.

Провожая взглядом обогнавший меня троллейбус, я увидел в окне своего недавнего собеседника. На его лице было написано облегчение. Вероятно, он думал о Николае. Я погрозил троллейбусу кулаком и зашагал к дому.

1985



Сцена у фонтана

Однажды я гулял по парку, и ко мне подошел какой-то дядя с фотоаппаратом на шее. На голове у него была белая шапочка с козырьком, а на рукаве – повязка с надписью „фото“.

– Хочешь сфотографироваться? – спросил меня дядя.

– Не знаю, – сказал я.

– Как это не знаешь? Такой хороший мальчик, а не знает, хочет ли он сфотографироваться. Вот я, когда был маленьким, очень любил сниматься. Ну-ка давай я тебя щелкну на память о нашей встрече, а потом ты скажешь мне свой адрес, и я вышлю тебе снимки по почте. Знаешь, как мама с папой обрадуются.

Я подумал, что маме с папой действительно может быть приятно. Они у меня такие вещи любят.

– Ладно, – говорю, – куда мне встать?

Дядя поставил меня спиной к фонтану и отошел на несколько шагов.

– Стой смирно и смотри в объектив, – сказал он, – сейчас вылетит птичка.

– Не вылетит, – сказал я.

– Это еще почему? – удивился дядя.

– Потому что там впереди линза.

– Ишь ты, – сказал дядя, – акселерат, понимаешь. Ладно, тогда просто так смотри. Только не шевелись.

– Не шевелиться я не могу. Это будет неестественно. Вы лучше выдержку поменьше поставьте.

– Чего-о?

– Выдержку. При этой освещенности должно хватить.

– С тобой никакой выдержки не хватит, – сказал дядя, но выдержку все-таки перевел.

– Готов? – спросил он.

– Я-то готов, а вот вы, по-моему, нет. Диафрагму нужно приоткрыть. На одно деление.

Дядя достал из кармана большой платок и вытер лоб. Потом перевел диафрагму.

– Можно?

– Что-то мне по свету не нравится. Рисунка как-то не чувствуется. Вы немножко правей встаньте, а я на вас развернусь.

– Он еще мне будет указывать, где стоять, – возмутился дядя. – Я на этом месте стоял, еще когда твоя мамка под стол пешком бегала. Молод еще, понимаешь!

Он полез в карман, достал из жестяной коробочки какую-то белую таблетку и положил под язык. Потом встал на то место, которое я ему показал.

– Ну теперь-то можно?

– На фоне фонтана? – спросил я. – Может вы туда еще кадку с фикусом поставите? Так теперь даже на рынках не снимают. Ракурс нужно искать. Выразительную точку.

– Стар я уже твои точки искать. Семья у меня. Внуки тебе ровесники. Ладно, говори, где тебя снимать, только побыстрее. У меня план двести рублей в день, а я с тобой тут уже на триста наговорил.

– Давайте я спрячусь за дерево, потом вы меня позовете, я высунусь, и тут вы меня снимете.

– Надоели мне твои фокусы, – сказал дядя, – прячься где хочешь.

Потом он записал мой адрес и говорит:

– Слушай, а ты не торопишься?

– Нет.

– Тогда, может, ты меня щелкнешь разок? Сколько лет работаю, хоть бы раз кто снял.

– Давайте, – говорю.

– Только, пожалуйста, без этих ракурсов. По-нашему, по-простому. Эх, жаль, фикуса нет. Ничего, к следующему сезону пробьем.

Он встал к фонтану руки по швам, развернул плечи, надул живот и, вытаращив глаза, крикнул:

– Давай!

Я нажал на спуск, и тут вдруг из аппарата вылетела птичка. Честное слово! А может, просто воробей в это время пролетал.

Я не знаю.

1983



Сколько будет четырежды три?

Я уже очень давно просил папу пойти со мной на Птичий рынок, но у него все не было времени. И вот в воскресенье за завтраком он, как бы между прочим, спросил у мамы:

– Есть у нас какие-нибудь претензии к нашему сыну?

– Да вроде бы нет, – задумчиво сказала мама, – если не считать, конечно, этой ужасной привычки разговаривать с набитым ртом.

– Ну, это дело поправимое. А в остальном все в порядке?

– По-моему, да, – сказала мама, – а к чему ты, собственно, клонишь?

– Я клоню к тому, что решил поехать с ним сегодня на Птичий рынок.

– Ура! – закричал я.

– И что же вы там собираетесь купить? – спросила мама дрогнувшим голосом.

– Ну почему обязательно что-то покупать? Погуляем на свежем воздухе, познакомимся с представителями фауны.

– Между прочим, один такой представитель сегодня утром сгрыз мои шлепанцы, – сказала мама и посмотрела на эрделя Тотошу, который лежал в углу и делал вид, что эти слова к нему не относятся.

– Ладно, – сказал папа, – это все детали. Главное, что я принял решение, а своих решений, как вам известно, я не отменяю никогда. Одевайся, и поехали.

…Мы ходили по рынку уже два часа, когда в самом дальнем углу у забора я увидел дядю в длинном пальто и смешной вязаной шапочке с помпоном. Из-за пазухи у него торчала голова попугая.

– Извините, пожалуйста, – сказал я, – как называется ваш попугай?

– Ара, – сказал дядя.

– А он говорить умеет?

– Он все умеет. Он даже таблицу умножения знает.

– Не то что некоторые, – сказал папа. – А как его зовут?

Попугай отвернулся и уткнулся в лацкан дядиного пальто.

– Гриша его зовут, – сказал дядя. – Гриша хорошая птичка. Возьмите, задешево отдам.

– А характер у него как? – спросил папа.

– Изумительный характер. С таким характером человека не найдешь, не то что попугая.

– Добрый, значит? – обрадовался папа. – Гриша добрая птичка, да? – и погладил попугая по голове.

Попугай резко повернулся и клюнул папу в руку.

– Эй, ты чего? – крикнул папа. – Ты чего это, брат, дерешься?!

– Играет, – объяснил дядя, – он у меня игрун редкостный. Возьмите, не пожалеете.

– Ну пусть хоть что-нибудь скажет, – попросил я.

– Гриша, скажи мальчику – какое сегодня число?

Попугай презрительно посмотрел на меня и отвернулся.

– Гриша, – ласково попросил дядя, – ну будь умницей, скажи нам, какое сегодня число.

При этом он незаметно показал попугаю кулак. Но я заметил. И попугай, по-моему, тоже.

– Замерз, наверное, – сказал дядя. – Мы тут с утра стоим. Ничего, дома отогреется и такое вам расскажет!

– А он меня слушаться будет? – спросил я.

– О чем разговор, конечно. Он у меня знаете какой послушный! Правда, Гриша?

В ответ попугай отрицательно помотал головой.

– Что-то я не ощущаю особенного энтузиазма с его стороны, – сказал папа.

– Может, он больной? – испугался я.

Попугай закатил глаза и свесил голову на бок.

– Врет он все, – сказал дядя, – здоров как бык. Ну-ка, хватит придуриваться!

– Я все понял, – сказал папа. – Он просто не хочет, чтобы вы его продавали. Правда, Гриша?

Попугай кивнул головой.

– Может, он к вам привык? – спросил я.

Попугай опять кивнул и потерся о дядин шарф.

– Вообще-то, пожалуй, это к лучшему, – сказал папа, – представляешь, что бы он нам дома устроил?

Попугай закивал изо всех сил и оторвал помпон на дядиной шапочке.

– Вот-вот, – сказал папа, – примерно это я и имел в виду.

– Ну ладно, – вздохнул дядя, – ничего не поделаешь, пошли домой. Век мне с тобой, видно, маяться.

– Ур-ррра! – закричал попугай, – Гр-р-риша хор-ррроший!! Мор-р-рально здор-р-ров!! Четыр-режды тр-рри тр-ринадцать!!!

– Между прочим – двенадцать, – сказал я.

– Это он от радости, а так-то знает, – сказал дядя и зашагал выходу.

1985



Точность – вежливость королей

В воскресенье утром мы решили с папой пойти в парк культуры.

– Тыщу лет там не был, – сказал папа, – последний раз, помню, мы с мамой туда ходили. На первом курсе. Сперва я ее на лодке катал, а потом в кафе угощал шоколадным пломбиром.

– Если мне не изменяет память, – сказала мама, – на лодке тебя в основном катала я. Как только мы оттолкнулись от берега, выяснилось, что ты совершенно не умеешь грести. А пломбир, и это я помню абсолютно точно, был вовсе не шоколадный, а обыкновенный сливочный.

– Кто там из нас не умел грести, мы не будем уточнять по педагогическим соображениям, – сказал папа. – Что же касается пломбира, то он, кажется, действительно был сливочный, но зато с шоколадной подливкой.

– С какой бы подливкой он ни был, – сказала мама, – обед будет готов к трем часам. Прошу не опаздывать.

…Ох и здорово мы отдохнули в тот день! И на качелях покачались, и на каруселях покрутились, и мороженого поели. А когда шли к выходу, папа, кивнув на деревянный павильончик с яркой вывеской, как бы между прочим произнес:

– А не зайти ли нам в тир?

Мне никогда раньше не приходилось бывать в тире, и я изо всех сил закричал:

– Конечно, зайти! Вот здорово! Ура!

– В самом деле, – сказал папа, – отчего бы двум еще не старым мужчинам не испытать меткость глаза и твердость руки столь доступным способом?

В павильончике было пусто. За деревянным барьером сидел дядя в парусиновой кепке. Перед ним была газета с кроссвордом, а на газете стояла банка с квашеной капустой. В левой руке он держал вилку, а в правой – химический карандаш.

– День добрый, – сказал папа. – Не дадите ли нам, любезнейший, шесть пулек? По три на брата.

– Восемнадцать копеек, – сказал дядя. – Остров в Эгейском море из четырех букв, вторая „р“, – и, не отрываясь от кроссворда, протянул нам ровно шесть блестящих от масла пулек.

– Каждый делает по три выстрела, – сказал папа, – кто победил, тот молодец.

– А кто нет? – спросил я.

– А кто нет, тот огурец. Ты, кстати, стрелял когда-нибудь из духовушки?

– Нет, – честно признался я.

– Это тебе не из рогатки по стеклам шмолять. Тут, брат, целая система. Сейчас я тебе все объясню, а ты запоминай. Сперва, переламываешь ствол, потом вставляешь туда пульку, далее отводишь ствол в прежнее положение. После этого упираешься локтем в барьер, совмещаешь мушку с прорезью прицельной планки и плавно тянешь на себя спусковой крючок. Усек?

– Усек.

– Ну и отлично. У вас ружья как пристреляны? – обратился он к дяде.

– По центру, – буркнул дядя, – семнадцать вниз. Венгерский живописец.

– Центрального, стало быть, боя, – пояснил папа, – а то еще бывают под обрез. Ладно, поехали. Стреляю в ту утку. А ты?

– А я в мельницу.

– Эх, – крякнул папа, – где мои семнадцать лет? – и нажал крючок. Пулька отскочила от потолка и попала в банку с капустой.

– Шесть вдоль, – сказал дядя, – крайняя степень увлечения чем-нибудь.

– Механизм заело, – объяснил папа, – ничего, это бывает.

Я зажмурил левый глаз. Ружье было тяжелым и качалось вверх-вниз. Когда оно на мгновенье остановилось, я изо всех сил дернул крючок. Крылья мельницы несколько раз повернулись в одну сторону, а потом быстро завертелись в противоположную.

– Случайность, – сказал папа, покосившись в мою сторону, – настоящее мастерство приходит с годами. Носорога видишь?

– Вижу, – сказал я.

– Больше не увидишь, – пообещал папа и вдребезги разнес плинтус.

А я, прицелившись как следует, попал в африканского слона.

– Совпадение, – сказал папа, – но задатки есть.

– „Чревовещание“ как пишется? – спросил дядя, поплевав на кончик карандаша.

– Не говорите под руку, – рассердился папа, – прицелиться, понимаешь, как следует не дадут. Сбиваю самолет! Трубка два. Прицел ноль.

– Ложись! – крикнул дядя и бросился на пол, но совершенно напрасно, потому что пуля угодила в лампочку сбоку.

– Папа, а можно мне попробовать в самолет? – попросил я.

– Валяй, – согласился папа, – только ты его в жизни не собьешь. Уж если я не смог…

Он не успел договорить, как самолет уже заскользил вниз по натянутой проволоке.

– Это уже не совпадение, – сказал дядя, – это уже привычка. Молодец, мальчик! Продолжать будете?

– Извините, – сказал папа с достоинством, – но нас к обеду ждут. К пятнадцати ноль-ноль. А точность, как известно, вежливость королей. Так что всего доброго.

– Бывайте, – кивнул дядя, – двенадцать вдоль. Индийский полярный исследователь.

1985



Концерт на малой эстраде

В воскресенье мы с папой гуляли в парке и зашли в шахматный павильон.

– Уважаемый, – обратился к папе старичок в полотняном костюме, – а не сгонять ли нам партийку-другую?

– Отчего же, – вежливо ответил папа, поправляя очки. – Только я, знаете ли, в этом деле не большой специалист. Вот шашки – дело другое.

– Все мы тут не Каспаровы, – хмыкнул старичок, – присаживайтесь, сделай те милость. Я уже и фигуры расставил.

– Ты погуляй, пока мы с товарищем отношения выясняем, – сказал папа, – а потом подходи. Смотри только – без фокусов!

Я дошел до конца аллеи, обошел тир, где мы были с папой в прошлый раз, вышел к деревянному мостику через пруд и вдруг услышал объявление по радио: „Уважаемые граждане отдыхающие! Сейчас на малой эстраде нашего парка начнется выступление артиста филармонии Федоровского. Приглашаются все желающие. Повторяю…“

Я спросил у продавщицы мороженого, где находится эта малая эстрада, и через несколько минут оказался у небольшого деревянного помоста. Перед ним стояло несколько длинных скамеек. Народу не было никого, только большая ворона клевала оставленный кем-то стаканчик из под мороженого. На помосте стоял стул, а на нем сидел человек с большой трубой. Труба была похожа на свернутый пожарный шланг. Только медный. Это, наверное, и был артист филармонии Федоровский.

Я сел рядом с вороной и приготовился слушать.

– Что ж, – сказал артист, обращаясь ко мне, – будем считать, что это и есть все желающие. Ну, здравствуйте. Это твоя ворона?

– Нет, – сказал я, – общая. А как называется ваша труба?

– Бас-геликон, – сказал артист и почему-то вздохнул. – Однако пора начинать. У меня сегодня еще три концерта. Григ. „Пер Гюнт“. „В пещере горного короля“.

При первых же звуках ворона перестала клевать и внимательно уставилась на сцену. Закончив играть, Федоровский встал и поклонился. Я изо всех сил захлопал в ладоши, а ворона крикнула „Кар-р-р!“.

– Ну как, – спросил артист, – нравится?

– Да, – сказал я. – Главное – громко.

– Ничего не поделаешь. Такой инструмент. У флейты, конечно, звук нежнее. Да и таскать ее легче. Но у флейтистов свои проблемы. Ладно, не буду утомлять тебя профессиональными тонкостями. Верди когда-нибудь слышал? Марш из оперы „Аида“?

– Нет, – честно признался я.

– Сейчас услышишь. Гляди-ка, нашего полку прибыло.

И точно. Откуда ни возьмись, прилетела вторая ворона и уселась рядом с первой.

Федоровский надул щеки и заиграл: бу-бу, бу-бу, бу-бу-бу-бу, бу-бу-бу-бу-бу-бу.

Я представил, как мы всем отрядом идем под эти бодрые звуки в какую-нибудь даль, и стал притоптывать ногами в такт музыке. Марш был замечательный. И, когда он закончился, я даже не смог сразу остановиться и еще некоторое время продолжал топать.

– Стой, раз-два! – сказал артист и, достав из кармана платок, вытер им свое большое лицо. – Что бы тебе еще такое сыграть героическое? „Варяг“ знаешь?

– Конечно, – обрадовался я, – как раз то, что надо!

– А слова помнишь?

– Еще бы! „Наверх вы, товарищи, все по местам…“

– Отлично. Ну, три-четыре.

У меня вообще-то слух неважный. И чтобы это было не так заметно, я всегда стараюсь петь очень громко. Тогда все обращают внимание на голос, а про слух как-то забывают.

Я пел так громко и старательно, что не заметил, как начался дождь. Артист тоже увлекся. Дождь становился все сильнее, вороны куда-то улетели, а мы с ним все продолжали.

– Грандиозно, – сказал артист, закончив и выливая из геликона воду. – В следующий раз для такой погоды специально прихвачу водосточную трубу. Что бы ты хотел послушать в заключение нашей творческой встречи?

– „Пусть бегут неуклюже…“

– Сильная вещь, – похвалил Федоровский, – что ж, рискнем.

„Мальчик Дима десяти лет, – послышался вдруг металлический голос откуда-то сверху, – тебя ждет папа у центрального входа“.

– Это не тебя, случайно? – спросил Федоровский.

– Меня, – вздохнул я.

– Ну иди, чего сидишь, – сказал он, как мне показалось, немного обиженно.

– А как же песня?

– В другой раз.

– Но вы же обещали.

– Ладно, так и быть. Но потом беги к отцу.

Когда я прибежал к входу, папа ходил там большими кругами, словно тигр в клетке.

– Где ты болтаешься?! – напустился он на меня. – Я тут, можно сказать, себе места не нахожу.

– Артиста Федоровского слушал. На малой эстраде. Марш Аиды из оперы „Пер Гюнт“. А как ты со старичком тем сыграл?

– Обыграл он меня два раза. Зато я его потом в шашки семь раз подряд. Или даже восемь.

1986



Трансцендент в трамвае

Действующие лица: Пассажир, Контролер

Пустой салон трамвая. За окнами темно.

На сиденье рядом с кассой, приникнув к черному стеклу, сидит единственный пассажир. К нему подходит Контролер.

КОНТРОЛЕР. Ваш билет, гражданин.

ПАССАЖИР. Билет? Какой билет?

КОНТРОЛЕР (строго). Вы оплатили свой проезд, гражданин?

ПАССАЖИР (с горькой иронией). Оплатил… Для этого, друг мой, нужны деньги, а у меня их нет. (Продолжает горячечно.) У меня нет денег, нет родных, друзей. Я один в этом чужом, незнакомом мне городе. Вам когда-либо случалось оказаться одному в чужом городе? Если нет, вы меня просто не поймете, да и зачем меня понимать – кто я для вас? Жалкий бродяга, без роду без племени, затертая игральная кость в руках безжалостного рока!..

КОНТРОЛЕР (дурея). Гражданин! Сейчас же покажите ваш билет, или я доставлю вас куда следует.

ПАССАЖИР. Конечно, что вам стоит вытащить несчастного из последнего пристанища, безжалостно скрутить, сомкнуть на его запястьях позорные оковы и под улюлюканье разнузданной черни бросить в гулкое подземелье, где с потолка сочится вода, а пол усеян крысиным пометом. (Вдруг с неожиданным воодушевлением.) Но взгляни на меня попристальнее. Ведь ты брат мне. Пусть разным молоком мы вспоены, но дышим мы одним воздухом, нам светит одно солнце, какие бы тучи ни затягивали этот вечный свод, и один вселенский вихрь овевает наш утлый шар, бешено мчащийся в хладном мраке.

КОНТРОЛЕР (из последних сил противясь распаду сознания). Гражданин, перестаньте морочить мне голову. Если у вас нет билета, платите штраф, или я действительно приму меры.

ПАССАЖИР (с отчаянной решимостью). Ну нет. Живым я вам не дамся. Пусть на мне бедное платье и род мой не знатен, но рука тверда и клинок, слава Всевышнему, еще не сросся с ножнами. Извольте встать в позицию, сударь! Да не будет нам помехой тряский экипаж! Тому порукой былые абордажные схватки на ускользающей из-под ног палубе, когда глаза застилает багровый туман, из груди вырывается хриплый клекот, а в ушах стоит леденящий хохот демонов бури. Какое оружие выбираете? Шпагу, рапиру, палаш? Мне, признаться, более по сердцу шпага. Рапира с ее лживым изяществом несет на себе печать придворного коварства. Что ни говорите, это оружие дворцовых переворотов. Палаш, напротив, прям и бесхитростен, но грубые раны, оставляемые им, более всего напоминают следы мясницкого топора. Остается шпага – оружие честных солдат и лихих бретеров. Итак, выбирайте.

КОНТРОЛЕР (окончательно ополоумев). Ладно, пусть будет шпага. Но где я ее возьму?

ПАССАЖИР Я отдам вам свою.

КОНТРОЛЕР. А вы как же?

ПАССАЖИР Пустяки.

КОНТРОЛЕР (упирается). Я так не могу.

ПАССАЖИР Хорошо. Давайте сначала я, а потом вы.

КОНТРОЛЕР. А если вы меня сразу убьете?

ПАССАЖИР. Тогда вопрос решится сам собой.

КОНТРОЛЕР. Может быть, вы просто возьмете билет? Если у вас нет денег, я одолжу.

ПАССАЖИР (в сторону). Не пристало дворянину одалживаться у податного! Хотя в худые времена случалось мне одалживаться и у кабатчиков. Впрочем, все мы слуги его величества… (Контролеру). Идет, мой бедный друг. Развязывайте свой кошель. Судя по вашему потрепанному платью, он не так уж туг, но истинная добродетель бежит, как известно, роскошных одежд, в то время как за дворцовыми стенами так часто свивает себе гнездо порок. Но что за странные монеты вы мне даете? Ни в одной из известных мне стран – а я их на беспокойном своем веку повидал, поверьте, немало, – так вот, повторяю, ни в одной из них я не держал в руках подобных монет. Постойте, постойтеѕ (Приглядывается к контролеру, потом к монетам, потом опять к контролеру.) Кто вам их дал?

КОНТРОЛЕР. Не помню. Какая разница?

ПАССАЖИР. Что значит – какая разница? Да с этими деньгами вас схватят в первой же корчме. Ну-ка, показывайте остальные.

Контролер, трясясь от страха, протягивает кошелек.

ПАССАЖИР (роясь в кошельке). Так и есть. Все до одной фальшивые. Ну что с тобой сделать? Довести до городских ворот, а там сдать в караул, где тебя безжалостно скрутят, сомкнут на твоих запястьях позорные оковы и под улюлюканье разнузданной черни бросят в гулкое подземелье, где с потолка сочится вода, а пол усеян крысиным пометом?..

Возница, гони!

КОНТРОЛЕР (стуча от ужаса зубами, валится на пол). Умоляю, не губите меня! Я сам не ведаю, что творю. Это какое-то помрачение. Ради всего святого, отпустите меня с миром. Какой ужасный город! Бежать, бежать!

ПАССАЖИР (смеясь). Твои лицемерные мольбы, кажется, тронули мое сердце, бездельник. Ладно. Если через десять минут ты будешь у городских ворот, считай, что ты родился в сорочке. Я, так и быть, отвернусь. (Отворачивается.) Возница, выпусти его!

Контролер пулей вылетает из трамвая.

ПАССАЖИР (роясь в кошельке контролера). Семьдесят, восемьдесят, рубль. Что он, на паперти, что ли, стоял? Ага, вот еще бумажные. Пятерка, правда рваная. Итого, шесть рублей. (Подходит к водителю.) Шеф, какое сегодня число? Третье? Еще месяц кататься. Дай-ка, пожалуй, единый.

1979



Про человека

У одного человека было две головы. Одна – правая, другая – левая.

Правая, как у большинства людей, была развита больше. Левая, соответственно, меньше.

И вот эту свою левую голову человек любил, как любят слабого ребенка. Он кормил ее шоколадными конфетами, покупал ондатровые шапки, а стриг исключительно в салоне „Чародейка“. Будь его воля, и банты бы ей вплетал, но это было бы уже слишком, поскольку он был мужчина, и вдобавок уже немолодой.

А вот правую голову человек держал в черном теле. Она давилась столовскими гуляшами и пятый год ходила в облезлой кроличьей шапке. Человек мыл ее хозяйственным мылом, а стриг за пятнадцать копеек под полубокс. Надо ли говорить, что от такой жизни она часто болела, и за это хозяин не любил ее еще больше.

Однажды летом человек пошел купаться. Он доплыл до середины реки и перевернулся на спину. Левая голова моментально наглоталась воды. Казалось, беды не миновать, но правая голова не подкачала. Она набрала полные легкие воздуха и изо всей силы закричала: „Тонем!“. Но, сообразив, что это звучит странно, поправилась: „Тону!“.

Когда человека вытащили на берег, левая голова была совсем плоха. Но правая сделала ей искусственное дыхание по методу „рот в рот“, и та пришла в себя.

С тех пор человек пересмотрел свое отношение к правой голове. Он купил ей новую собачью шапку, моет яичным шампунем и стрижет под польку. Правда, не в „Чародейке“, а в парикмахерском салоне на улице Панферова. Но это тоже очень хороший салон. И, рассказывая о своей истории знакомым, каждый раз не устает повторять: „Нет, что ни говорите, одна голова, конечно, хорошо, но две все-таки лучше!“.

1979



Звезда Капюшонова

Поздним вечером Капюшонов вместе с женой Зинаидой возвращался со дня рождения шурина. Погуляли хорошо. Уже перед самым уходом Капюшонов и шурин заспорили, кто сильнее, и пошли на кухню бороться руками. Шурин пытался жухать и все норовил свободной рукой ухватиться за табуретку, но Капюшонов все равно положил родственника.

Вечер был на редкость теплый, и супруги решили прогуляться пешком. Дойдя до подъезда, Капюшонов опустился на скамейку:

– Ты, Зинаида, поднимайся, а я пока воздухом здесь подышу.

Капюшонов достал из пачки сигарету, не спеша размял ее, затянулся. Ему было хорошо. В голове медленно, как золотые рыбки в аквариуме, тыкаясь о стенки, плавали толстые, добродушные мысли. Легкий ветерок шевелил редеющие капюшоновские волосы, приятно щекотал затылок. Он погладил себя по животу, и тот, словно сытый домашний кот, довольно заурчал в ответ на хозяйскую ласку. Для ощущения полного единения с природой Капюшонов снял туфли и остался в одних носках.

– „Санни, – донеслась из чьего-то раскрытого окна не первой свежести запись, – ай лав ю“.

„Эх, Саня, Санек…“ – размягченно подумал Капюшонов.

Черное небо, раскинувшееся над ним, не пугало его своей бездонностью, скорее наоборот. Ставшие привычными полеты космических экипажей сделали его, несмотря на черноту, совсем домашним. Чем-то вроде чердака в капюшоновском доме. Поэтому он поглядел вверх с некоторым превосходством. Был конец лета, и звезды, словно созрев, непрерывно падали, косо прочерчивая во всех направлениях ночное небо. Рядом с ним на лавку сели двое.

– Смотри, звезды так и сыплются, – сказала девушка. – Давай загадаем желание.

– Давай, – согласился парень. – А какое?

Она что-то прошептала ему на ухо, и оба рассмеялись.

– Идет, – согласился парень, и в это время еще одна светящаяся точка чиркнула по небу.

– Успел?

– Успел, – И они опять засмеялись.

„Мне, что ли, попробовать?“ – подумал Капюшонов. Он откинулся на спинку и стал ждать оказии. Прошло пять минут, десять. Ничего. Звездопад прекратился так же внезапно, как в одно мгновенье на всем скаку прекращается вдруг проливной дождь. Движение в небе замерло одновременно и во всех направлениях. Парень с девушкой давно ушли, а Капюшонов, задрав голову, неотрывно вглядывался в ночное небо и постепенно наливался злобой. В аквариуме у него забурлило.

„Это что же выходит, – думал он. – Теперь, значит, простому человеку и желание изъявить нельзя. Им, стало быть, можно, а нам, стало быть, нельзя. Тут целый день за баранкой гнешься, а эти только в дискотеках своих полы трамбуют, и им, выходит, пожалуйста“.

Возмущение переполнило Капюшонова. Выбрав посреди неба подходящую звезду, он мысленно приказал ей: „Падай!“.

Звезда и не подумала стронуться с места.

– Падай, кому говорят! – страшным голосом закричал про себя Капюшонов, и в этот момент звезда, словно сорвавшись с невидимого гвоздя, заскользила вниз.

„То-то же, – удовлетворенно подумал Капюшонов, – нет чтобы сразу“.

Первое желание не заставило себя ждать.

– Для начала машину новую получить надо. Старую Колька-сменщик совсем раздолбал. В прошлом месяце еле сто сорок заработал, да слесарям еще за ремонт двадцатку отстегнул.

Звезда, набирая скорость, неслась к земле.

– Погодь, – приказал звезде Капюшонов, – тут подумать надо.

Звезда послушно замедлила ход, а Капюшонов погрузился в раздумья. За тридцать восемь лет жизни желаний у него накопилось немало, и требовалось выбрать самые заветные.

– Чтоб Зинаиде отпуск летом дали, тогда на юг вместе махнем.

Прошлым летом он отдыхал отдельно от жены, в желудочном санатории по горящей путевке. Тощища была смертная, хоть вой. Поселили его с двумя очкариками. Целый день они толкали друг другу про какие-то поля, а что они растят на тех полях, Капюшонов, сколько ни слушал, в толк взять не мог. Еле дождался конца срока.

– Чего бы еще такое загадать? – он почесал затылок и опять задрал голову вверх. Звезда была уже на уровне телевизионных антенн, натыканных на крыше его дома.

„С собаками чтоб не шлялись“, – пронеслось в голове, Собак Капюшонов не любил, а из живой природы больше всего уважал огурцы. А звезда уже тем временем скрылась за домом.

– И бачок, бачок, чтоб не тек, – плачущим голосом закричал Капюшонов, чувствуя, что его мысленная энергия уже на исходе.

За домом что-то сочно шлепнулось, словно упал большой бутерброд с колбасой. Капюшонов, крякнув, нагнулся, обул туфли и пошел домой спать.

1980



Критерий

Недавно у нас собрание было. Среди прочих решался вопрос, кому из коллектива предоставить право приобрести автомобиль „Запорожец“. Была предложена кандидатура лаборанта Кряквина. Говорят, мол, ударник, и работает давно, и с точки зрения моральных качеств сомнений тоже не вызывает. Председатель спрашивает:

– Какие будут мнения?

– Поставить! – все кричат.

А я смотрю из четвертого ряда на этого Кряквина и вижу: что-то в нем не то. То есть вроде и одет нормально, и туфли на нем отечественные, а есть в нем что-то такое, неуловимое. В глазах, может, а может, и не в глазах, но есть, одним словом.

Я тогда встаю и говорю:

– Я не знаю, кто как, товарищи, но я бы, например, с Кряквиным в разведку не пошел.

И сел.

Кряквин тут же вскочил, галстук на себе рванул, руками махать начал. Сразу стало видно, что это за человек. А тут у него от волнения еще и голос сел.

– Не надо мне, – сипит, – вашего „Запорожца“!

Понятно, что не надо. Кто ж его теперь тебе даст, горемыке?

С тем и разошлись.

Но, чувствую, что ко мне после этого собрания как-то уважительнее относиться стали. В дверь первым пропускают. За советами обращаются. В жилищную комиссию избрали.

Проводим мы как-то заседание. Рассматриваем заявление экономиста Низрюхиной об улучшении ее жилищных условий. Она проживает с мужем и двумя детьми в однокомнатной квартире. Работает на предприятии восемь лет.

– Какие будут мнения? – спрашивает председатель.

– Поставить! – все кричат.

А я сижу за длинным столом на угловом стуле, смотрю на эту Низрюхину и вижу – не тот она человек. То есть вроде бы все у нее как у всех, а вместе с тем что-то не то.

– А ваше мнение, товарищ Верзаев? – спрашивает меня председатель.

– Дело, конечно, ваше, товарищи, – говорю, – но лично я бы с экономистом Низрюхиной в разведку не пошел.

Растерялась Низрюхина, глазом заморгала, губы у ней задрожали.

– Почему это, – говорит, – Верзаев, вы бы со мной туда не пошли?

А я в ответ только руками развел – в том смысле, что сердцу, мол, не прикажешь.

Тут все как-то немножко поостыли и решили с улучшением Низрюхиной пока повременить. А через полгода меня избрали в другую комиссию.

Сижу я как-то в торце стола, провожу заседание. Обсуждается кандидатура инженера Черноплодова на предмет его туристической поездки по странам Средиземноморья. Вроде бы по всем показателям товарищ подходит. А я на него смотрю – и весь он у меня как на ладони. Поднимаюсь я с председательского места и говорю:

– Я не знаю, товарищи, какие будут мнения, только я бы с товарищем Черноплодовым в разведку не пошел. Не пошел бы я с товарищем Черноплодовым в разведку!

И сделал Черноплодову окорот.

Выхожу я после заседания из своего кабинета. Гляжу, стоит Черноплодов у окна. Головой к стеклу прижался. В руке окурок догорает, к пальцам подбирается. Жалко мне его стало, и думаю я про себя: „И чего ты, дурак, разнюнился? Да я бы и без тебя в разведку не пошел. Чего я там забыл, в разведке этой?!“.

1980



Каждый охотник желает знать, где сидит фазан

Четыре дня выступал в городе Калачаеве известный иллюзионист Альберт Замарин. Каждый вечер зал калачаевского Дворца культуры был переполнен до отказа, однако всем желающим места все равно не хватало. И тогда работники местного радио решили пригласить Замарина к себе в студию, чтобы дать всем своим землякам возможность если не увидеть, то хотя бы услышать выступление замечательного артиста.

В назначенное время все сознательное население Калачаева сгрудилось у радиоприемников. Сердца калачаевцев радостно трепетали в ожидании предстоящего чуда. И лишь одно сердце оставалось холодным и бестрепетным. Принадлежало оно кладовщику Грелкину – человеку в силу своей профессии материалистическому и ни в какие чудеса не верящему. С ранних лет Грелкин решил для себя, что все на свете фокусники – обыкновенные жулики либо, в лучшем случае, халтурщики. И теперь, отравленный ядом скептицизма, он сидел у приемника вместе со своей женой Зинаидой, в отличие от него сгоравшей от нетерпения.

Наконец раздался щелчок включаемого микрофона, и…

– Добрый вечер, дорогие зрители. Виноват, слушатели, – начал Замарин. – Сейчас я покажу вам, вернее, расскажу, короче говоря, сейчас я исполню свой первый номер. Передо мной на столике лежит обычная шляпа. В ней, как вы сами… В общем, в ней ничего нет, поверьте мне на слово. А сейчас слушайте внимательно Раз, два, три! Ап! Я достаю из нее живого зайца.

Восхищенные слушатели дружно захлопали у своих приемников, и только Грелкин процедил сквозь зубы:

– Все врет. Уши он оттуда достал. От мертвого осла. Нет там никакого зайца, и шляпы тоже нет.

Зинаида толкнула мужа в бок, а Замарин, откланявшись, приступил к исполнению следующего номера.

– У меня в руке обычный газетный лист. Теперь внимание – я рву газету на мелкие клочки. Готово. А сейчас следите за моими руками. Раз, два, три! – И в следующий момент Замарин неуловимым движением развернул перед потрясенными слушателями абсолютно целую газету.

Город взорвался аплодисментами.

– Не было у него никакой газеты, все липа, – сплюнул Грелкин.

– Заткнись, – отрубила жена.

В этот вечер Замарин был явно в ударе. Решительно все удавалось ему. По ходу программы студию постепенно заполняли гирлянды живых цветов, аквариумы с золотыми рыбками, целая стая голубей и даже начальник местной пожарной охраны, непостижимым образом оказавшийся в рукаве иллюзиониста. Калачаевцы были вне себя от восторга.

– И в заключение, – сказал Замарин, – я исполню номер, который был отмечен специальным призом жюри на международном конкурсе в Болонье. Номер называется „Каждый охотник желает знать, где сидит фазан“. Сразу предупреждаю – с фазаном он никак не связан. Каждое слово в названии соответствует цвету шарика. Всего шариков семь. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Все эти шарики я буду поочередно извлекать из своего правого уха и жонглировать ими в воздухе. Когда я достану последний, фиолетовый, свет в студии погаснет, шарики же, наоборот, зажгутся и будут прыгать в воздухе как бы сами собой, оставляя в темноте разноцветные следы. Те, кто успел побывать на моем выступлении, знают, как это красиво, тех же, кто не имел такой возможности, я призываю довериться собственному воображению. Итак, начинаем. В руках у меня, как обычно, ничего нет. Раз! – И из уха фокусника появился красный шарик. – Два! – Вслед за ним выскочил оранжевый. – Три! – Желтый. – Четыре! – Зеленый. – Пять! – Голубой. – Шесть! – Синий.

Шесть разноцветных шариков плясали в его руках. Город замер. Сделав эффектную паузу, Замарин выкрикнул:

– Семь!

Но тут же осекся – фиолетового шарика не было.

– Извините, товарищи, накладка, – запинаясь, пробормотал иллюзионист. Сердца калачаевцев захлестнула теплая волна сочувствия.

„Не волнуйся, – мысленно подбадривали они своего любимца, – попытайся еще раз. Мы тебе верим, и ты не можешь нас разочаровать“.

Словно уловив этот мощный импульс, Замарин вновь шагнул к микрофону:

– Я повторяю номер. Внимание, начали. Раз! Я достаю из уха красный шарик. Два – оранжевый…

– Лапшу он оттуда достает, – злорадно шепнул Грелкин, но жена не слышала его. Мысленно она была рядом с артистом.

– …три – желтый, четыре – зеленый, пять – голубой, шесть – синий…

В городе прекратилось всякое движение.

– …Семь! – отчаянно крикнул Замарин.

Фиолетового шарика опять не было.

– Извините, товарищи. Видимо, непривычная обстановка слишком подействовала на меня. Мой коронный номер у меня не получился…

– Факир был пьян, – ловко сострил Грелкин, но наткнулся на испепеляющий взгляд жены.

Щелкнул микрофон, наступила тишина. Грелкин встал с дивана, с хрустом потянулся, и в этот момент что-то упало из его уха на пол, прямо к ногам жены.

– Смотри, Паша! – закричала она, нагибаясь. – Шарик! Фиолетовый! Нашелся все-таки!!!

– Чего раскудахталась, – цыкнул на жену Грелкин. – Он же в моем ухе нашелся, а не в его. Правильно я тебе говорил – все они халтурщики.

1981



Проверка

В дверь позвонили, я открыл. На пороге стояли двое. Один высокий, в вязаной коричневой кепке, в сером пальто с каракулевым воротником, в красно-зеленом мохеровом шарфе, коричневых диагоналевых брюках и черных ботинках с развязанными шнурками. Второй не помню в чем.

В вязаной шапке достал из кармана блокнот, послюнявил палец, открыл нужную страницу.

– Вы Дудов Никанор Степанович?

– Я, – ответил я.

– Родились 25 мая 1936 года?

– Точно.

– Место рождения – город Острогожск Воронежской области?

– Он самый.

– Русский?

– Русский.

– С 1955 по 1958 год проходили службу в рядах Советской Армии?

– Проходил.

– После окончания службы с января 1959 по апрель 1967 года работали водителем механизированной колонны Новоогурцовского автокомбината?

– Работал.

– В 1963 году поступили на первый курс заочного отделения автомеханического института?

– Поступил.

– 26 декабря 1963 года вступили в брак с гражданкой Тимофеевой Анной Петровной, после брака принявшей фамилию Дудова?

– Вступил.

– 14 марта 1965 года у вас родилась дочь Дудова Эльвира Никаноровна?

– Родилась.

– В июне 1965 года вам была предоставлена двухкомнатная квартира, где вы и проживаете в настоящее время?

– Была.

– Окончив в 1970 году заочное отделение автомеханического института, вы перешли на должность инженера по технике безопасности с окладом 140 рублей в месяц?

– Перешел, но на 135.

– Точно помните, что не 140?

– Точно.

– Действительно не он, – сказал первый и плюнул в сердцах на пол.

– А я тебе что говорил? А ты – „он, он…“ – И второй тоже плюнул на пол в то же самое место.

– Извини, друг, ошибка вышла, – сказал первый.

Они повернулись и пошли вниз по лестнице. Один высокий, в вязаной коричневой кепке, в сером пальто с каракулевым воротником, в красно-зеленом мохеровом шарфе, коричневых диагоналевых брюках и черных ботинках с развязанными шнурками. Второй не помню в чем.

1981



Мягкий характер

Я, вообще-то, жизнью своей доволен. Единственное, что мне в себе не нравится, – характер у меня слишком мягкий. Никому ни в чем отказать не могу. На базу идти – Мухин. Газету стенную делать – Мухин. Билеты лотерейные распродавать – опять Мухин. А отказать людям не могу, внутри что-то не позволяет.

Как-то подходит ко мне Полатьев, технолог наш.

– Слушай, – говорит, – Мухин, тут у меня дело к тебе одно есть.

– Какое? – спрашиваю, а сам чувствую, что опять меня о чем-нибудь попросит. И точно. Как в воду глядел.

– Понимаешь, – говорит, – человека тут одного убить надо. Сделаешь, а? Кроме тебя некому.

„Понятно, – думаю, – что некому. Куда бы вы без Мухина делись?“

– Какого, – спрашиваю, – человека? Я его хоть знаю?

– Да знаешь, конечно. Главбух наш, Севастьянов.

– Это лысый, что ли, такой? На четвертом этаже работает?

– Ага, на четвертом. Ну как, выручишь?

– Ладно, – говорю, – выручу. Что с вами поделаешь.

Поднимаюсь на четвертый этаж, вхожу в отдел. Сидит Севастьянов за столом, накладные подписывает. Увидел меня, голову поднял.

– Вы ко мне? – спрашивает.

– К вам.

– Слушаю вас.

– А чего тут, – говорю, – слушать?

Беру со стола дырокол – и хвать главбуха по голове. Он со стула упал и лежит. Я подошел к нему, нагнулся. Пульс пощупал.

Все нормально вроде.

Нет пульса.

Прихожу обратно в отдел.

– Ну как? – спрашивает Полатьев, а сам улыбается.

– Нормально, – говорю.

– Что „нормально“?

– Убил.

– Кого убил?!

– Как кого? Главбуха нашего. Севастьянова. Лысый такой. На четвертом этаже работал. Вы же сами попросили. Забыли, что ли?

– Ты что, с ума сошел?! Я же пошутил.

– А я откуда знал. Вы сказали, я сделал. Хороши шутки.

– Что же делать теперь?

– А я почем знаю? Раньше надо было думать.

В общем, кое-как замяли мы это дело.

А через месяц к нам нового главбуха взяли.

Но с тех пор перестали меня дергать.

По пустякам.

1981



Вы здесь не стояли

Моя очередь в кассу уже подходила, когда прямо передо мной внезапно вырос он.

– Вы здесь не стояли, – возмутился я, пытаясь вытеснить нахала из очереди.

– Ошибаетесь, – уверенно отразил он мою попытку, – я занял очередь десять минут назад и отошел, а вы подошли уже позже.

Я стоял пять минут, но на всякий случай возразил:

– Это вы ошибаетесь. Я стою здесь полчаса и вас в глаза не видел.

– А я стою здесь час и вас тоже что-то не припоминаю.

– А я занял очередь еще до обеда.

– А я пришел к открытию.

– А я с вечера занял.

– А я здесь уже неделю стою.

– А я – месяц.

– А я – еще с прошлого года.

– А я – с позапрошлого.

– А я как институт окончил, так здесь и встал.

– А я – в десятом классе.

– А я – в первом.

– А я – еще в детском саду.

– Как вам не стыдно врать, – не выдержал я, – этот магазин всего неделю как открылся.

– А вы зачем врете?

– Потому что я здесь стоял.

– И я стоял.

– Хорошо. На чем мы остановились?

– На том, что я стоял здесь еще в детском саду.

– А я – в яслях.

– А я как родился, так сразу сюда и встал.

– А я еще не родился, когда сюда встал. Вернее, мать моя встала. Как раз за месяц до моего рождения.

– А моя – за семь.

– А моя – за девять.

– А моя – за десять.

– Касса, за ряженку больше не пробивайте, – крикнула продавщица.

– Вообще-то, – вздохнул он, – если честно, то моя мать здесь не стояла. Она тогда в Воронеже жила.

– А моя – в Соликамске.

– И в яслях я здесь не стоял, – потупился он.

– А я – в детском саду, – признался я.

– А я – в первом классе.

– А я – в десятом. Я, по правде, всего восемь окончил.

– А я после школы в армию пошел. В авиации служил.

– А я – на флоте.

– А я потом летное училище окончил.

– А я – мореходку.

– А меня потом в отряд космонавтов зачислили.

– А я флотом командовал.

– Граждане, больше не стойте, – крикнула продавщица.

– Ну что, полетели? – вздохнул он.

– Поплыли, – вздохнул я.

Мы вышли из магазина и пошли по жизни каждый своим путем.

1981



Добродеев и Негодяев (поучительная история)

Эта история, несмотря на внешнюю незатейливость, глубоко поучительна, поскольку в доступной форме объясняет читателю возможные последствия того или иного поступка.

В переполненный трамвай, номер которого по понятным причинам здесь не указывается, вошла скромно одетая пожилая женщина с хозяйственной сумкой в руках. Оплатив свой проезд, она прошла в салон и остановилась рядом с передним сиденьем, на котором расположились двое физически крепких молодых людей. Один из сидящих носил фамилию Негодяев, второго звали Добродеевым. Оба они работали в одном и том же учреждении, название которого по вышеизложенным причинам здесь указано быть не может.

При виде пожилой женщины молодой человек по фамилии Негодяев демонстративно отвернулся к окну и с преувеличенным вниманием углубился в созерцание городского пейзажа, который, к слову сказать, никакими особенными красотами не отличался. Просто Негодяеву не хотелось уступать место женщине, поэтому он так и поступил.

Добродеев же не только не последовал примеру своего невоспитанного сослуживца, но, напротив, принял в судьбе женщины живейшее участие, а именно: проворно поднялся и со словами: „Садитесь, мамаша, я постою“, – уступил женщине приличествующее ее преклонному возрасту место.

Пожилая женщина случайно оказалась волшебницей. И последствия этого факта не замедлили в скором времени сказаться на судьбе как Добродеева, так и, в равной степени, Негодяева.

Буквально через месяц после описываемого здесь случая Добродеев женился на скромной работящей девушке, которая, кстати говоря, ехала в том же трамвае, но в прицепном вагоне. Через десять месяцев у них родился очаровательный мальчуган, получивший имя Толик, в честь водителя трамвая, которого они специально разыскали через городское управление пассажирского транспорта, а еще через год – двойняшки, Мишенька и Машенька. Они живут в уютной двухкомнатной благоустроенной квартире. По воскресеньям Добродеев с Люсей (так зовут его жену) оставляют детей на попечение Анны Кузьминичны (так зовут Люсину маму) и идут в кино. После окончания сеанса они иногда заходят в расположенное неподалеку кафе-мороженое и едят там вкусный сливочный пломбир, политый вареньем. Придя домой, Добродеев провожает Анну Кузьминичну до остановки, а вернувшись, слушает вместе с Люсей грампластинки.

С Негодяевым же волшебница обошла сурово. Когда, проехав две остановки, она вышла, на ее место села женщина, дорого, но безвкусно одетая. Она оказалась директором вагона-ресторана, в прошлом неоднократно судимой. Негодяев, как уже, наверно, догадался проницательный читатель, спустя некоторое время женился на ней. Но судьба его сложилась совершенно иначе. То есть она, вообще-то говоря, никак не сложилась, и, более того, полетела под откос. Негодяев ушел из родного учреждения, где проработал восемь лет, и устроился поваром в вагон-ресторан, которым заведовала его жена. Теперь они вдвоем колесят по железным дорогам, пытаясь построить свое личное благополучие на основе умышленного недовложения продуктов в порционные блюда. Деньги пусть и немалые, но накопленные нечестным путем, как это обычно бывает, не приносят им счастья.

В „Тойоте“, на которую Негодяевы заработали в очередном рейсе Андижан – Москва, заедает левый „дворник“, да и кондиционер, прямо сказать, оставляет желать… Дом на взморье отнимает уйму времени, и в довершение всего (и тут уж ему никуда не деться) Негодяев в последнее время начал заметно лысеть.

1982



Про Колю и его маму

Анна Михайловна последний раз целует сына и выходит на перрон.

– До свидания, мама, – говорит на прощанье Коля, – не волнуйся, все будет в порядке.

Анна Михайловна не первый раз провожает сына к бабушке в Анапу, но всегда остро переживает предстоящую разлуку. Шутка ли сказать, двое суток предстоит провести мальчику в поезде без родительского присмотра. Правда, она уже договорилась с Колиной соседкой, пожилой учительницей Валентиной Ивановной, чтобы та присмотрела за сыном. И все-таки материнское сердце не может успокоиться.

Анна Михайловна подходит к окну и слегка барабанит пальцем по стеклу. В окне появляется Коля. Теплая волна захлестывает Анну Михайловну при виде сына.

„Какой стал, – думает она, украдкой смахивая слезу, – совсем взрослый“.

– Яблоки обязательно помой, – говорит Анна Михайловна. – Я мыла, но ты еще раз ополосни. На всякий случай.

Коля послушно кивает. За пять лет он уже привык, но все-таки каждый раз чувствует себя немножко неловко.

– Может, ты пойдешь, – говорит он, – я, честное слово, нормально доеду.

– Что ты, Коленька, – машет на него руками мать, – я же потом себе места не найду.

Поезд трогается. Анна Михайловна неловко семенит вслед за вагоном.

– Пирожки я положила тебе сверху. Не ешь всухомятку, подожди, когда принесут чай.

– Хорошо, мама, – соглашается Коля. Ему очень хочется съесть пирожок именно сейчас, не дожидаясь никакого чая, но с мамой лучше не спорить, это он знает твердо.

Перрон качается, но Анна Михайловна не отстает от поезда. Бежать нелегко, мелкий гравий забивается в боты, но она не обращает на это внимания.

– Огурцы обязательно почисти! – кричит Анна Михайловна. Грохот колес порой заглушает ее голос, поэтому ей приходится напрягаться.

– Ладно! – кричит Коля.

Ему слегка неудобно перед соседями, но что поделаешь, такая уж у него мама.

Поезд постепенно набирает ход. За окнами проносятся дома, платформы, колхозные поля.

– На остановках не выходи, – кричит Анна Михайловна, уступая колею встречному товарняку, – ты можешь отстать от поезда! Я сказала Валентине Петровне, чтобы она за тобой присмотрела, но ты все равно постарайся не выходить.

– Хорошая у тебя мама, – одобрительно говорит Валентина Петровна, – заботливая.

Она приветливо машет Анна Михайловне рукой, затем показывает в сторону Коли: мол, не волнуйтесь, все будет в порядке.

На подъеме Анна Михайловна слегка обгоняет состав и, пока он преодолевает сложный участок, поправляет выбившуюся из-под платка прядь волос.

За окном темнеет. Проводница разносит по купе горячий чай.

– Не пей сразу, – доносится из ночи голос Анны Михайловны, – пусть немного остынет. Пойди пока вымой руки.

– Ну ладно, Валентина Петровна, я вас до Курска провожу и – домой, – кричит Анна Михайловна, – мне завтра вставать рано, да и годы уже не те. А вы уж тут присмотрите за ним. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, – отвечает Валентина Петровна и заботливо поправляет висящую на вешалке Колину курточку.

1982



Железная игра

Я стоял в тамбуре, рассеянно наблюдая за сменой ландшафта.

– Далеко едете? – послышалось за моей спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял плотный мужчина в синем тренировочном костюме с белой полосой – традиционной униформе путешествующих по стальным магистралям. Я ответил и в свою очередь поинтересовался:

– А вы?

Удовлетворив таким образом острый взаимный интерес, мы разом замолчали.

– Ты спортсмен? – спросил он, смерив меня оценивающим взглядом.

– Бывший.

– Заметно, – несколько двусмысленно констатировал он.

– Что бывший? – слегка обиделся я.

– Что спортсмен, – примирительно ответил он. – Я, между прочим, тоже бывший спортсмен, – добавил он, пытаясь навести переправу.

Я пригляделся к нему повнимательнее. Выпуклая грудь, короткая шея, крепкие ноги, мощные бицепсы.

– Штангист? – спросил я.

– Что, заметно? – польщенно улыбнулся он.

– Рыбак рыбака…

– Вы, значит, тоже?

Я с достоинством кивнул.

– В каком весе?

– Закончил в полусреднем. А вы?

– Аналогичный случай. Что-то ваше лицо мне знакомо. А как ваша фамилия?

Я назвался.

– Так это, значит, вы и есть. Ну дела! А я Беляков из Читы. Между прочим, должен был выступать с вами во Львове в семьдесят четвертом на первенстве „Трудовых резервов“. Но на сборах потянул дельтовидную, и вы стали чемпионом. Ничего не скажешь, повезло тогда вам.

– Что значит „повезло“? – обиделся я. – Мне в тот год равных не было.

– Зря вы так. Если б не травма, я бы вас наверняка там обошел.

– Не уверен.

– Зато я уверен. Надо же, как все вышло. Да я б в толчке у вас и сейчас выиграл, – азартно воскликнул он.

– Прямо здесь? – усмехнулся я.

– Да хоть здесь!

– Вы, наверное, и штангу с собой в чемодане возите?

– Зачем мне ее возить. Я бы вас одной психологической подготовкой задавил. Что, не верите?

– Не верю.

– Тогда заказывайте.

– Что заказывать?

– Начальный вес. Мы сейчас с вами соревнование проведем. Но мысленно.

– То есть как „мысленно“?

– А очень просто. Прежде чем взять какой-то вес, самое главное – убедить себя, что он тебе по силам. А остальное уже техника. Разве не так?

„Ну ладно, – подумал я про себя, – держись, Чита“.

– На штанге сто двадцать, – объявил я. Мысленно обхватил полированный гриф, сделал разножку, и в следующую секунду снаряд послушно лег на грудь, а еще три секунды спустя застыл над головой.

Казалось, не было десятилетнего перерыва, настолько четко все было проделано.

– Вес взят, – объявил я с деланной небрежностью.

Он заказал сто двадцать пять.

„Резко начинаешь, парень, – подумал я, – посмотрим, надолго ли тебя хватит“.

– Есть! – крикнул он, не скрывая радости.

Сто двадцать семь килограммов покорились мне со второй попытки.

Поколебавшись, он заказал сто двадцать девять с половиной. На лбу у него выступили капли пота, шея покраснела, он закрыл глаза, напрягся, и гримаса досады исказила его лицо.

– Не удержал. С груди толкнул, а потом повело. Ничего, два подхода за мной.

За окном тянулись освещенные солнцем поля, вишневые сады, покрытые белой пеной, словом, природа ликовала вовсю, а в душном тамбуре между тем шла жестокая железная игра.

Сто сорок килограммов стоили нам огромного труда. Три следующих подхода к весу сто сорок два оказались безуспешными. У меня же в запасе оставалась еще одна попытка. И в самый решающий момент, когда я, собрав последние силы, взвалил снаряд на грудь, дверь открылась и в тамбур вошла полная женщина с крахмальной наколкой в волосах.

– Кефир, ряженка, сырки плавленые, – радостно попела она.

– Отойди, зашибу! – взревел я страшным голосом.

Насмерть перепуганная разносчица пулей выскочила из тамбура, но было уже поздно – стальная махина с грохотом обрушилась на пол.

– Подход не считается! – крикнул я. – Она мне помешала.

– Ничего не знаю, – быстро сориентировавшись, закричал он. – Подход вы использовали. Победитель определяется взвешиванием. Какой у вас вес? Только честно.

– Восемьдесят семь, – сказал я и, подумав, грустно прибавил: – пятьсот…

Теперь все зависело от него. Он не спеша достал из кармана платок, вытер обильно струящийся пот и сокрушенно произнес:

– Надо же, какое невезение! У меня восемьдесят семь шестьсот. Ну что ж, ничего не поделаешь, опять ваша взяла…

И, глубоко вздохнув, протянул мне свою натруженную, короткопалую пятерню настоящего бойца.

1984



Экскурсия

Строгий экскурсовод, поигрывая указкой, переходил от одного стенда к другому, а за ним, словно утиный выводок, неуклюже переваливаясь и шаркая ногами, обутыми в огромные стоптанные музейные тапочки, ползла наша экскурсия.

– Музей-усадьба, в котором вы сейчас находитесь, – бесстрастным профессиональным голосом чеканил экскурсовод, – открылся недавно. Нашим сотрудникам пришлось буквально по крупицам собирать экспонаты, имеющие хотя бы какое-то отношение к жизни и творчеству владельца усадьбы. Тем не менее все они подлинные и каждый несет на себе отпечаток той или иной эпохи. Перед вами кресло.

– В этом кресле он сидел? – благоговейно догадались мы.

– В этом кресле он мог сидеть, – уточнил экскурсовод. – Во всяком случае, мы не располагаем фактами, которые бы доказывали обратное. А теперь взгляните на этот рояль.

– На этом рояле он играл, – зачарованно прошептали мы.

– Этот рояль принадлежал прямому потомку его кормилицы. Интересна судьба инструмента. В начале века он использовался в качестве бильярдного стола в трактире „Трансвааль“, располагавшемся неподалеку. Перед Первой мировой войной его приобрел австрийский морской атташе, и лишь теперь, после стольких лет неустанных поисков, удалось вернуть экспонат на его законное место.

Мы не без труда справились с нахлынувшим волнением, но главное ожидало нас впереди.

– Обратите внимание на эту зубочистку, – продолжал экскурсовод свой увлекательный, рассказ, – на ее замшевом футляре отчетливо видны инициалы М. Ф. Сотрудникам музея удалось с высокой степенью достоверности доказать, что первый из них до мельчайших деталей совпадает с первым инициалом владельца усадьбы.

– А второй? – не веря своему счастью, воскликнули мы.

– Выяснение его происхождения стоит в плане работы музея на ближайшие годы. Однако не будем отвлекаться. Печная заслонка, которую вы видите на этом стенде, – предмет нашей особой гордости. Нам удалось отыскать ее на бывшей квартире гимназического товарища владельца усадьбы. Если бы она умела говорить, кто знает, сколько неизвестных доселе страниц в его биографии открылось бы потомкам.

– Но она молчит, – с неодобрением покосились мы на упрямую заслонку.

– Придет время, и мы заставим ее заговорить, – сказал экскурсовод, и по его тону мы поняли, что время это не за горами.

– Скажите, а это пальто на гвозде – оно тоже принадлежало владельцу усадьбы? – деликатно кашлянув, спросил самый смелый из нас.

– Владельцу усадьбы, как полагает наиболее радикально настроенная часть его биографов, принадлежал гвоздь, – ответил экскурсовод. – Что же касается пальто, то оно, и это сегодня можно сказать с полной уверенностью, принадлежит нашему бухгалтеру.

Музей еще молод, и многие организационные вопросы, в том числе и устройство раздевалки для сотрудников, остаются пока открытыми. Благодарю вас за внимание. Если кому-нибудь из вас когда либо посчастливится напасть на след любого предмета, связанного с именем владельца усадьбы, непременно сообщите об этом нам. Можете быть уверены, что ему найдется место в нашей экспозиции.

1985



Как я встречался со знаменитостями

Последнее время я все реже пишу стихи. Это обстоятельство меня очень беспокоит, учитывая, что предыдущие лет десять поэт исправно кормил во мне гражданина.

Чем же будет перебиваться поэт Иртеньев, лишившись кормильца-однофамильца? – задал я себе как-то тревожный вопрос и решил: воспоминаниями. Какие воспоминания публикуют охотнее всего? Естественно, о встречах со знаменитостями. К счастью, в моей жизни они были. Вот некоторые из них.

Две встречи с Евгением Александровичем Евтушенко навсегда запали в мою неокрепшую душу. Первая произошла в Москве лет семь назад во время книжной ярмарки. На стенде прогрессивной организации „Апрель“ среди произведений писателей-демократов была представлена трогательная ксерокопия газеты „Советский цирк“ с моими стихами. Книжек в ту пору у меня еще не было.

Помните строки из знаменитой дворовой песни: „Под вечер в этот порт ворвался теплоход в сиянии своих прожекторов“? Именно так в скромном апрелевском закутке возник Евгений Александрович Евтушенко.

Дав в течение нескольких минут ряд эксклюзивных интервью, он, не снижая темпа, приступил к осмотру экспозиции. Внезапно его взгляд остановился на ксерокопии. Видимо, мои бесхитростные строки задели какие-то струны в душе славного шестидесятника. Во всяком случае, он с чувством прочел стихотворение собравшимся, а затем, ласково потрепав меня по плечу, произнес несколько слов в мой адрес – в том смысле, что вот, мол, какая талантливая смена у нас подрастает. Но лиру, что характерно, не передал.

Второй раз мы встретились месяц спустя на заседании того же „Апреля“ в Большом зале ЦДЛ. Надышавшись воздухом свободы, я вышел малость перекурить. Внезапно тяжелая дверь резко отворилась и со всего размаху заехала мне по уху. Вслед за этим появился сам Евгений Александрович, напоминавший тот же теплоход, но на этот раз уже покидающий порт. Увидев скромного меня, потирающего ушибленное место, он, как воспитанный человек, собрался уже извиниться, но, видимо, узнав, внезапно передумал и произнес фразу, достойную олимпийца: „А нечего под дверью стоять!“ – после чего стремительно скрылся одновременно во всех направлениях.

С Андреем Вознесенским мы сталкивались неоднократно, но одна встреча запомнилась навек.

Увидев меня как-то в коридоре „Юности“, Андрей Андреевич широко улыбнулся и приветливо произнес:

„Такие люди и без охраны!“ – После чего приобнял за талию и живо поинтересовался: – Вы, случайно, не в Нью-Йорк летите?

– Нет, вроде бы, – смутился я.

Вознесенский чуть погрустнел, но тут же сообразил:

– А, так вы, наверно, в Копенгаген летите?

– И в Копенгаген не лечу, – чувствуя свою никчемность, повинился я.

– А куда же вы тогда летите? – удивился Андрей Андреевич.

– Да вроде пока никуда.

– Обязательно нужно куда-нибудь лететь, – наставительно заметил Вознесенский и в следующее мгновенье, превратившись в маленькую точку, растаял в небе весенней столицы.

Сводила меня жизнь и с третьим птенцом гнезда Хрущева – Василием Аксеновым. На излете перестройки, входя в редакцию все той же „Юности“, я столкнулся с выходящим оттуда Василием Павловичем. За полгода до этого, во время первого визита знаменитого изгнанника в преображенную Россию, я на одном из вечеров всучил ему номер „Юности“ со своей свежей подборкой.

– Василий Павлович, здравствуйте. Я Иртеньев. Помните, дарил вам журнал?

– Как не помнить, – радостно солгал демократичный кумир.

– Теперь вот хочу подарить книжку.

– Сделайте милость, – церемонно произнес Аксенов.

Я раскрыл свою неподъемную сумку, где, помимо книжек, имелся пакет белья из прачечной, десяток яиц, пара батонов хлеба, бутылка кефира, запустил туда руку – и похолодел. Поскольку вспомнил, что книжки, лежащие там, уже были подписаны. После редакции я как раз собирался зайти на почту и разослать их своим иногородним приятелям.

Отчетливо представил, как достаю из сумки одну книжку – извините, Василий Павлович, это не вам, вторую – пардон, опять не вам, третью – что за черт, и эта не вам. Ситуация, мягко говоря, идиотская. Проклиная свое тщеславие, вытащил наугад первую попавшуюся. Вообразите, единственную не подписанную!

– Подпишите, – строго сказал Василий Павлович, – непременно прочту.

Я подписал. Аксенов придирчиво перечитал надпись и, благосклонно кивнув мне, величественно побрел в далекий город Вашингтон (федеральный округ Коламбия).

Спустя год я оказался в Америке. Из Сан-Франциско позвонил профессору Эткинду, который накануне опубликовал в журнале „Время и мы“ мои стихи с весьма лестным предисловием, а к моменту моего приезда преподавал в университете маленького городка Юджин в штате Орегон.

– Как хорошо, что вы позвонили, – обрадовался Эткинд, – а мы тут как раз пару дней назад разговаривали с Аксеновым. Представляете, он так вас нахваливал!

Прошло еще месяца два. Лежу я у себя дома как-то ночью, не могу заснуть. От полной безнадеги включаю приемник, натыкаюсь на „Голос Америки“. Диктор объявляет программу. В самом конце должна состояться беседа Василия Аксенова и Игоря Губермана о современной иронической поэзии. Я даже приосанился. „Ну наконец-то, – думаю, – мир обо мне узнает“.

Прослушиваю всю программу. Захватывающая информация о повышении кредитных ставок. Феминистки за „круглым столом“. Жизненно необходимые сведения из истории мормонов. Веки постепенно тяжелеют. Наконец долгожданная беседа. Страшным усилием воли вырываюсь из объятий сна. Василий Павлович непринужденно общается с Игорем Мироновичем. Мелькают имена, цитаты, восторженные эпитеты. Обо мне ни звука. Остается секунд тридцать. Внезапно Аксенов хлопает себя по лбу:

– Да, чуть не забыл. Мне тут Эткинд рассказывал, есть в Москве один мальчонка, фамилию я, правда, забыл, но суть не в этом. Так вот, он написал замечательное четверостишие: „В здоровом теле – здоровый дух, на самом деле – одно из двух“. Скажите, лихо!

– Лихо, – согласился Губерман, и передача закончилась.

Заснуть неизвестным и проснуться знаменитым сможет любой дурак. Заснуть оплеванным и проснуться безымянным – по плечу не многим.

Впрочем, не буду кокетничать своей безызвестностью.

Одно время ко мне сильно благоволила программа „Взгляд“. В течение месяца они ухитрились выдать меня в эфир три раза. Тут-то я и понял, что значит настоящая слава.

Захожу как-то в туалет рядом с Белорусским вокзалом. Скромно стою. Мой сосед справа, занятый примерно тем же, время от времени любовно и как-то хитровато на меня поглядывает. Наконец, застегнувшись, он широким жестом протягивает мне шершавую ладонь, крепко пожимает руку и радостно сообщает: „Я вас узнал! Отличные стихи!“.

Вот так-то.

1995



Положение обязывает

В передней послышался длинный требовательный звонок, и я побежал открывать дверь.

– Слесаря вызывали? – без обиняков произнес он ставшую уже сакраментальной фразу.

– Вызывали, вызывали, – радостно подхватил я, искательно заглядывая ему в глаза. Он был одет в приталенное кожаное пальто, на голове у него была замшевая кепочка с большой декоративной пуговкой, в руках вишнёвого цвета кейс. Сбросив мне на руки пальто, он остался в тёмно-синем, дивного отлива велюровом пиджаке и в джинсах неизвестной мне фирмы, но, как видно, не из дешёвых.

– Что там у вас? – строго спросил он.

– Это… бачок, значит, течет… – начал было я, но он лёгким движением руки прервал поток моего красноречия. Затем, раскрыв кейс, в котором в операционном порядке был разложен блестящий, неотличимо похожий на хирургический инструмент, он достал оттуда тонкие резиновые перчатки, элегантно надел их и, повернувшись ко мне, отрывисто произнес:

– Проводите.

Я проводил его к месту работы, а сам пошел в комнату накрывать на стол. Я успел только достать из холодильника коньяк и порезать бисквит, как он уже показался из дверей. За его спиной торжествующе прошумел и тут же сам собой затих небольшой гигиенический водопад.

– Всё в порядке, – сказал он, – можете проверить.

Смущаясь, я протянул ему пять рублей. Слегка кивнув, он взял деньги и точным движением убрал их в бумажник.

– Прошу за стол, – сказал я, изо всех сил стараясь не выглядеть подобострастно.

Мы сели, я разлил коньяк по рюмкам. При взгляде на этикетку по лицу его пробежала еле заметная тень. Коньяк, конечно, был не из лучших.

– Извините, другого, к сожалению, нет.

– Пустяки.

– За ваш труд, – предложил я.

Мы чокнулись, выпили.

Лицо его на миг исказила гримаса. Я почувствовал себя совсем неловко.

– Может быть сигарету? – я протянул ему пачку „Стивенсона“, которую вот уже месяц прятал от дочери.

– Спасибо, я не курю сигарет. Предпочитаю это, – и он, сунув руку в карман, достал из инкрустированного футляра явно коллекционную трубку.

– Английская, из старого вереска, „три би“, – любовно произнес он.

Я протянул ему зажигалку, но он, посмотрев на циферблат своего „Ориента“, вдруг встал из-за стола:

– Извините, засиделся.

– А как же кофе? – растерялся я.

– Спасибо, не могу. Тайм из мани, – для большей доходчивости он пощёлкал пальцем по циферблату.

– Рад был познакомиться, – сказал он на прощание, влезая в подаваемое мной пальто. – В следующий раз звоните прямо домой, – добавил он, протягивая мне визитку.

Потом я ещё несколько раз встречал его на улице с неизменным вишневым кейсом. Каждый раз, отвечая на мое приветствие, он сдержанно кивал мне в ответ.

Последняя наша встреча произошла через год. В один из воскресных дней я возвращался из магазина. Проходя мимо пивной палатки, я почувствовал естественную в таких случаях жажду.

– Вы последний? – обратился я к стоящему впереди мужчине, демократично одетому в лиловую нейлоновую куртку отечественного пошива и традиционную кроличью шапку.

– Ну, я, – нехотя отозвался он, лениво поворачиваясь ко мне. Я не поверил своим глазам – передо мною был мой знакомец. Но что осталось от некогда покорившего моё воображение блистательного комильфо? Вместо неизменного кейса в его руке болтался невзрачный бидон, на стоптанные туфли волнами спадали замызганные брюки с бахромой. Под лиловой курткой при всём желании не угадывался знакомый мне велюровый пиджак.

– Здорово, земеля, – он хлопнул меня ладонью по плечу, – не узнал?

– Вообще-то узнал, – растерялся я, – но у вас такой непривычный вид… А где же ваше?..

– Кожан, что ли? Дома на вешалке, где ж ему быть? И пиджак там же, и джинсы эти, чтоб им. Всю неделю ходишь в этом сам не свой, как всё равно разведчик в тылу врага. Только и думаешь, как бы на ерунде какой не завалиться. Бычок там об стенку не затушить, мимо платка, не дай бог, не сморкнуться. Только в выходные и оденешься по-человечески.

– А зачем вы тогда это всё носите… пальто, джинсы? Это же кучу денег стоит.

– В том-то вся и загвоздка. Приди я к тебе домой вот так, как я сейчас перед тобой стою, дал бы ты мне больше рубля? Ни в жисть бы не дал. А так пятерку отвалил не задумываясь да ещё коньяк поставил. Это, правда, зря, потому что у меня от него только изжога, я, вообще-то, по два двадцать семь предпочитаю.

– А трубка? – ухватился я за последнюю соломинку.

– Что трубка? – не понял он. – А, трубка. Так я же объясняю тебе – выходной у меня сегодня, понял, выходной… – И, достав из пачки „беломорину“, воткнул её между крепкими прокуренными зубами.



Тир духа

Перефразируя Шекспира, можно без особой натяжки скаламбурить: „Весь мир есть тир, а люди в нём – мишени“. Но это сегодня, а во времена моего благословенного тинейджа, граждане стреляли организованно и чинно. Не палили как оглашённые абы где, а проделывали это исключительно в специально отведённых местах.

От дома, на углу Марксистского и Жевлюкова переулков, до ближайшего тира, находившегося в Ждановском парке, по прямой метров триста. Это расстояние я неизменно преодолевал бегом. „Куда так торопится этот интеллигентный мальчик со смышлёным выражением на хорошенькой мордашке? – ломали себе головы прохожие. – Быть может, он опаздывает на математическую олимпиаду? Или на занятия шахматного кружка? На концерт Имы Сумак, наконец?“. Наивные! Знали бы они, куда несла меня на своих трепещущих крыльях пионерская мечта. Вот уже, задевая облупившиеся поручни, я миную ворота парка, проношусь, овеваемый майским ветром, мимо районного стадиона, мимо доски Почета, где навеки застыли передовики забытых ныне производств, вот пробегаю мимо качелей-каруселей, мимо аттракциона с гордым названием „иммельман“, грубо именуемого в народе „Блохой“, а вот и приземистое, выкрашенное в маскировочную зеленую краску, сооружение, над дверью которого три заветные буквы. Здесь царит благородный полумрак. Над выщербленным деревянным прилавком, окованным по краям жестью, объявление „цена одного выстрела – 20 копеек“, рядом плакат „все ружья пристреляны под обрез“. С годами пришло знание, что есть в природе ружья и так называемого „центрального боя“. Шагах в десяти на ярко освещённом белом заднике… дальше перечисляю по порядку. В самом низу, то исчезая, то вновь появляясь, движутся по кругу гордый сохатый, мощный Топтыгин, серый разбойник волк, кургузый кабан, лисичка-сестричка, зайка-побегайка и странным образом затесавшийся в эту компашку лебедь. По этим попасть – плёвое дело. Дождался, когда очередной меньший брат сам въедет к тебе в прорезь прицела – и жми на спусковой крючок. Короче, для самых маленьких.

Выше уже для тех, кто понимает. Тут у каждой мишени сбоку на тонком стерженьке прикреплен чёрный кружок размером примерно со старый полтинник. Не такой вроде и маленький. Но это когда он лежит у тебя на ладони. Но не когда мушка рывками движется вокруг испещренной многочисленными (увы, не твоими) попаданиями бляшки. Здесь эклектично расположились рабочий с занесенным над земным шаром тяжким молотом, его антипод буржуй в цилиндре, угрожающе нависший над тем же шаром, но с мешком за плечами, ветряные мельницы, танки, броневики и пароход с неестественных размеров трубой. Тут же, по желанию тебе могут прикрепить взрослую бумажную мишень с концентрическими кругами, которую, если будет чем похвастаться, можно взять с собой. Под самым потолком расположились утки. Кружочки у них совсем крохотные, сколько себя помню, никогда мне в этой утиной охоте не везло. В левом верхнем углу – недостижимая цель, самолёт с кружком в булавочную головку. На моей памяти в него лишь однажды попал мрачный однорукий инвалид, видимо сводивший свои застарелые счёты с люфтваффе.

Ты протягиваешь сидящему за прилавком пожилому дядьке смятый в потном кулаке, оторванный от школьных завтраков рубль, высыпаешь рядом с собой пять тускло поблёскивающих пулек, переламываешь ствол, загоняешь пульку, отводишь ствол на место, упираешь в худое плечико отполированный приклад, прижимаешься к нему щекой, зажмуриваешь левый глаз и мускулистые советские ангелы под звуки райсоветовских труб несут тебя все выше и выше, туда, где на белом кудрявом облаке расположился всемогущий и грозный ДОСААФ.

Опубликовано в приложении „Вещь“ к журналу „Эксперт“, № 12(35), 2002

2002

* * *

Разное

* * *

И. Иртеньев. О себе

Родился я в Москве в 1947 году. Мои родители были так называемыми типичными представителями советской интеллигенции. Отец, Моисей Давыдович, – историк, мать, Ирина Павловна, по первому образованию также историк (вместе с отцом они перед войной окончили Московский историко-архивный институт), по второму – специалист по лечебной физкультуре. До начала 70-х жили в опять же типичной московской коммуналке в Марксистском переулке, чем мое знакомство с всесильным учением и ограничилось. Этого двухэтажного деревянного дома, фотография которого приведена на обложке, давно уже нет, как, впрочем, и патриархальной слободской Таганки. Сейчас это полновесный Центр, а когда я учился в первом классе, одна семья, притом еврейская, через два дома от нас, держала корову. Нет и родителей. Отец умер в 1980 году, мама – в 1995-м.

После окончания четвертой по счету школы нигде долго не задерживался, – покрутившись в какой-то конторе, поступил на заочное отделение Ленинградского института киноинженеров и почти одновременно пришел на телевидение механиком по обслуживанию киносъемочной техники. Работал в отделе хроники, за двадцать лет объездил всю страну, ни малейшей тяги к инженерству не испытывал, поэтому диплом так и не пригодился. Зато на шесть лет отодвинул действительную военную службу, каковую я мучительно проходил с 1972 по 1973 год в Забайкальском военном округе. Женился довольно рано, в двадцать один год. С Лорой Злобиной мы прожили четыре года легко и весело, а расставшись, сохранили добрые отношения на всю жизнь. Те же отношения сохранил и со второй женой, Соней Иртеньевой, хотя прожили мы значительно дольше и расставались, соответственно, куда тяжелей. Нашей дочке Яне сейчас девять лет, и сказать, что папу она она видит только по телевизору, было бы сильным преуменьшением. С третьей, и, надеюсь, последней, моей женой, известной, тщеславно отмечу, журналисткой Аллой Боссарт, мы вместе восемь лет, а Вера, которой сейчас уже семнадцать, стала мне второй дочкой.

Отец был большим любителем поэзии. Писал и сам, причем вполне складно, но, по природной скромности, не придавал этому серьезного значения, во всяком случае, никаких попыток напечататься не предпринимал, не считая нескольких публикаций во фронтовых газетах. Дома у нас имелась очень приличная поэтическая библиотека, многие книжки были с автографами. К пятнадцати годам я все это хозяйство перечитал по несколько раз, но странным образом избежал юношеской болезни стихописания, во всяком случае, ее наиболее тяжелой для окружающих лирической разновидности.

Писать начал в тридцать с небольшим, публиковаться – почти одновременно. Дебют состоялся в 1979 году. В еженедельнике „Литературная Россия“ в то время юмором заведовал блестящий автор знаменитого „Клуба 12 стульев“ „ЛГ“ Владимир Владин. Он и напечатал мой рассказик „Трансцендент в трамвае“, став, так сказать, крестным литературным отцом. Рассказы я писал до середины восьмидесятых параллельно со стихами, пока Андрей Кучаев, на чей семинар я ходил и чьим мнением дорожу до сих пор, мягко не объяснил мне, что стихи у меня получаются ловчей. В 1982 году я ушел с телевидения и пару лет проработал в газете „Московский комсомолец“, в отделе фельетонов у Льва Новоженова.

В середине восьмидесятых познакомился с группой поэтов схожего с моим направления – талантливейшей, но рано умершей Ниной Искренко, Евгением Бунимовичем, Юрием Арабовым, Владимиром Друком, Виктором Коркией, Дмитрием Александровичем Приговым, Андреем Туркиным (его сегодня тоже нет в живых), Тимуром Кибировым и другими широко известными сегодня литераторами. Все вместе мы создали, в пику тогдашнему Союзу писателей, наделавший немало шороху в перестроечные годы клуб „Поэзия“, который просуществовал до начала 90-х. Присущий мне общественный темперамент на этом не иссяк. Вот уже восемь лет я редактирую иронический журнал „Магазин“, учрежденный Михаилом Жванецким. На этом посту сменил прежнего главного редактора Семена Лившина, проживающего ныне в г. Сан-Диего, штат Калифорния. Журнал этот имеет мало общего с традиционными юмористическими органами. Это по-настоящему литературное, как утверждают недоброжелатели, снобистское, стильно оформленное издание, напечататься в котором для многих – вопрос престижа. Для нас же с моим другом, главным художником журнала Андреем Бильжо, это предмет гордости, способ самовыражения и бесперебойный источник головной боли.

Последние три года каждую неделю я появляюсь на экране в популярной программе „Итого“, куда пригласил меня другой мой друг, Витя Шендерович, придумав для меня мрачный образ „поэта-правдоруба“. Некоторые из этих стихов, написанных по поводу конкретных политических событий, как мне кажется, имеют самостоятельное значение, поэтому я включил их в предлагаемую вашему вниманию книгу.

Кроме того, в нее вошли также фотографии из моего семейного альбома. Хотя, честно говоря, как такового альбома у меня нет. Его составлением я, видимо, займусь, когда окончательно отойду от дел. А пока все фотки бессистемно рассованы по пакетам и лежат в самом нижнем ящике моего письменного стола.

Кто-то из людей, изображенных на них, знаком читателю больше, кто-то – меньше, кто-то не знаком вообще. Впрочем, это не важно. Важно то, что все они в той или иной степени оставили след в моей жизни, которая, что уж там лицемерить, удалась.

Игорь Иртеньев

Антология Сатиры и Юмора России XX века



Вадим Жук. Поэт Иртеньев

В разное время в моду входят разные собаки.

То широкогрудые овчарки крепили непоколебимость нашего с вами образа жизни. То кокетливо украшали садики букеты пуделей-гиацинтов. Нынче все больше встречаешь полусвиней на кривых ножках.

Но хозяевами среды обитания были и остаются дворняги. Дворняги, с их евангельскими очами. Иногда они обретают владельцев, чаще – сами по себе. Она, Каштанка, существо тертое, но не втирающееся, лукавое и незлобное. Не ученое, но, по природной одаренности, без труда овладевает любыми трюками – дает лапу, берет барьер, пишет в рифму. Команды „фас“ и „апорт“ выполняет только по велению сердца. Не продукт династической „вязки“, а дитя любви и просторов.

Теперь посмотрите в честные глаза И. М., почувствуйте прикосновение его неухоженных усишек, оцените поджарую, небольшую, готовую к действию и противодействию стать. Попробуйте сказать, что сказанное выше – не о нем. Что? Снижаю облик поэта?! Не много же вы смыслите – как в собаках, так и в поэзии.

Я, кстати, не очень понимаю, для кого это пишу. Варианты: для Игоря, для вас, для себя. Идеальный вариант – совмещающий. На самом деле первой прочтет текст Алла Боссарт, жена объекта, неимоверно талантливый журналист и исторически швейцарская подданная. Обычно швейцары гоняют дворняг. Эта его полюбила. Слава богу, не сумела оказать влияния на его творчество, но до известной степени приватизировала.

В семейном интервью в „Огоньке“, например, она вместе с ним же, слабохарактерным, выясняет, что поэт Иртеньев не то чтобы лирик… Конечно, это от пробелов в образовании обоих: а) на журфаке, б) в Ленинградском институте киноинженеров. Лирика, по их мнению, – это где о чувствах. О чувствах-с. Слово и вправду скомпрометированное. Стоит ли говорить, что многочисленные сиреневые издания, где оно стояло на обложке, отношения к лирике (поэтическому выражению своих собственных взглядов и, подчеркиваю, чувств) – вовсе не имели. Мой сын в малолетстве написал стихотворение, которое так и называлось – „Чувства“. Там была могучая тавтологическая строчка – „Чувства я чувствую“. Иртеньев именно что очень и очень чувствует чувства. Вот, скажем, какие. Слушает он музыку и вспоминает: И все то, что в жизни прежней

Испытать мне довелось.

. . . . .

Страсть.

Надежда.

Горечь.

Радость.

Жар любви

И лед утрат,

Оттрезвонившая младость,

Наступающий закат…

А дальше финал, раскрывающий, чем, собственно, этот киноинженер человеческих душ нам интересен: Слезы брызнувшие пряча,

Я стоял лицом к стене,

И забытый вальс собачий

Рвал на части

Душу мне

Не обязательно устраивать заплывы в собственных соплях. Но так чувствовать и давать своим лирическим переживаниям такой неожиданный и такой безумно смешной оборот может, сдается мне, только Игорь. Редко-редко он выражает свой пылающий внутренний мир напрямую, как в моем любимом: Весь объят тоской вселенской

И покорностью судьбе,

Возле площади Смоленской

Я в троллейбус сяду „Б“.

Слезы горькие, не лейтесь,

Сердце бедное, молчи,

Ты умчи меня, троллейбус,

В даль туманную умчи.

Едет он, едет в этом изъезженном окуджавском транспорте – и вот как бы уже и летит: Чтоб исчезла в дымке нежной

Эта грешная земля.

Чтоб войти в чертог твой, Боже,

Сбросив груз мирских оков,

И не видеть больше рожи

Этих блядских мудаков.

Я не люблю, когда в печатной речи – непечатные слова. Но здесь они надиктованы слишком острой горечью, – и что поделать, если у них именно такие, достающие до самого раненого сердца рожи? Достали его.

Сказав, по существу, главное, перехожу к такой материи, как язык поэзии Иртеньева.

Слов он знает очень много. „Потому что искусство поэзии требует слов

. . . . .

Спускаюсь в киоск за вечерней газетой“

И. Бродский

Слова у него – помимо „нормальных“ литературных – газетные, телевизионные, новорусские, блатные, все возникающие неправильности бытового языка, штампы высокой поэтической речи. Щегольски и необыкновенно органично употребляемые им „непоэтические“ единицы речи, уличные речевые конструкции лишний раз доказывают, что в живом языке лишнего не бывает. Как не бывает дурного и незаконного. Язык сам прекрасно разбирается в жемчуге, зернах и плевелах. Отбросит ненужное и полетит себе далее с Пушкиным на козлах и Иртеньевым на запятках.

Кстати, о Пушкине. Дворняга тем и привлекательна, что совмещает в себе множество кровей. То же и с Иртеньевым. Повторяю: он – поэт сам по себе, очень в своем роде, но рискну предположить, на каких пустырях снюхивались его дедки и бабки.

Конечно, оба Валеры – нежный, беззащитный, едкий Валерий Катулл и горький Марк Валерий Марциал; великий бомж Франсуа Вийон; Сирано – именно не Ростан, а его поэтический образ; ну, ясно, Пушкин – этот ни одну собачью свадьбу не минует; безусловно, гениальный К. Прутков и отдельно – остроумнейший из русских А. К. Толстой. Никакой, между прочим, не Саша Черный; обэриуты в меньшей (формальной) степени, чем мне казалось при первоначальном знакомстве со стихами И. М.

Еще, должно быть, поэтическая группа, к которой Иртеньев принадлежал. Обожаемая им и в самом деле космическая Нина Искренко…

Но не все так, все не по-людски было у И. Иртеньева; не так, как у „настоящего поэта“, о котором писал Пастернак (и настоящий, и один из любимых): Так начинают. Года в два

От мамки рвутся в тьму мелодий…

. . . . .

Так начинают жить стихом.

Наш присел на своего кривого Пегаса чуть ли не в тридцать лет! (Как-то даже перед Лермонтовым неловко.) До этого вроде писал какие-то юмористические вещицы. Меня тошнит от обоих последних слов. Мне очень жаль, что аудитория знает Игоря в основном, как Правдоруба. В этой каторжной и требующей дисциплины работе Иртеньев безусловно „профи“. Среди правдорубских вещей получаются настоящие. Можно посмотреть, послушать, подсчитать. Но прежде – его надо читать. Читать, чтобы лишний раз не понять: откуда что берется? Алексей Герман, высоко ставя первый фильм Сокурова „Одинокий голос человека“, сказал: „Я не понимаю, как это сделано!“ Я, сожравший не одну свору, и дворняг в том числе, повторяю: я не понимаю, как это сделано.

Впрочем, стихи не делаются. Это Маяковский с понтом под „левым фронтом“ сморозил.

Стихи… Вот объяснение. Божье дело.

Трудно писать о хорошо знакомом человеке. О дружке. О верном и ласковом друге. Мы живем в разных городах. Мы очень часто видимся. Москва для меня стала невозможной без Иртеньева.

Кажется, я ни одной крупной пошлости не сказал? А то ведь на пошлость у него тончайшее чутье. Собачье, дворняжье.

Да! Чуть не забыл. Он очень остроумный. Как, впрочем, любая чистокровная дворняга.

Вадим Жук

Антология Сатиры и Юмора России XX века



И. Иртеньев. История одного стихотворения

Гоп со смыком

И. Иртеньеву

Вот какая странная пора:

митинги с утра и до утра.

Гитлеровские обноски

примеряет хам московский,

а толпа орет ему „ура!“

Я прошу, конечно, извинить,

только как все это расценить:

русские фашистов били,

но об этом что, забыли?

И готовы свастику носить?

Ну, а может, это только сброд?

Просто сброд хмельной раззявил рот?

Жаждет он, как прежде, скопом

в услуженье быть холопом?..

Ну а сброд – конечно, не народ…

Впрочем, утешенье лишь на час:

зря я обольщался в смысле масс.

Что-то слишком много сброда -

не видать за ним народа…

И у нас в подъезде свет погас.

Булат Окуджава1992

Как-то я написал стихи, посвященные Булату Окуджаве. Стихи иронические. Я вдруг страшно стал сомневаться, можно ли это стихотворение вообще каким-то образом печатать и себя очень глупо повел. И решил получить как бы благословение Окуджавы на публикацию этого стихотворения.

Я позвонил своей приятельнице Веронике Долиной, прочел этот стишок и говорю: „Вот, Вероника, хочу у Булата Шалвовича спросить соизволения на публикацию“. Она говорит: „Ты, по-моему, вообще перетанчиваешь, потому что ничего в нем, строго говоря, такого нету обидного“. Я спросил у нее телефон Окуджавы, она говорит: „Ну, звонить тебе, наверное, не стоит, потому что он может оказаться не в настроении, а ты человек впечатлительный, тебя это как-то травмирует, но если тебе так уж неймется – напиши ему письмо, хотя, я повторяю, ничего тут не вижу особенного“.

Я написал письмо, составленное в довольно высокопарных выражениях. Потом позвонил еще одному своему приятелю, большому знатоку бонтона – Александру Кабакову. Он мне сделал пару правок – ну, условно говоря, заменил „Ваше превосходительство“ на „Милостивый государь“. Я это откорректировал, подписал и решил послать вместе со стихотвореньем.

Проходит какое-то время. А у меня на письменном столе довольно быстро культурные слои такие образуются – это зрелище не для слабых, мой письменный стол, – там все вот так набросано… Спустя какое-то время, дней через десять, наверное, я увидел, что оригинал, уже правленый – то есть правильный „канонический“ текст – у меня остался на столе. И тут я понял, что, видимо, послал перечерканный с исправлениями. Не очень-то мне было понятно, послал я ему собственно стихотворение или нет. Я понял, что начинаю погружаться в какую-то совершенно идиотскую ситуацию, как муха в банку с вареньем. Из-за своей мнительности я обрастаю совершенно ненужными какими-то подробностями.

Я стал ему судорожно звонить по телефону, чтобы как бы отозвать письмо.

Он не подходил к телефону. Я звонил ему на Безбожный, а он, наверное, был в Переделкине. Я начинаю дергаться.

Какое-то безумие совершенное, высосанная из пальца история.

Потом все это как-то подзабылось – другие дела…

Месяца два спустя я встречаю Окуджаву в ЦДЛ и начинаю ему эту историю рассказывать. Он отнесся ко мне сочувственно – как к сумасшедшему – и так мягко все выслушал. Потом говорит: „Ну, а само-то стихотворение, о чем речь там, вы не могли бы его прочесть?“. Это все происходит в ЦДЛ, в гардеробе. Я себя чувствую полным идиотом – мне еще только не хватает встать на стул и ему это стихотворение прочесть, как мальчику на елке. Тем не менее я это стихотворение читаю.

А стихотворение вот какое.

Я шел к Смоленской по Арбату,

По стороне его по правой,

И вдруг увидел там Булата,

Он оказался Окуджавой.

Хотя он выглядел нестаро,

Была в глазах его усталость,

Была в руках его гитара,

Что мне излишним показалось.

Акын арбатского асфальта

Шел в направлении заката…

На мостовой крутили сальто

Два полуголых акробата.

Долговолосые пииты

Слагали платные сонеты,

В одеждах диких кришнаиты

Конец предсказывали света.

И женщины, чей род занятий

Не оставлял сомнений тени,

Раскрыв бесстыжие объятья,

Сулили гражданам забвенье.

– Ужель о том звенели струны

Моей подруги либеральной?! -

Воскликнул скальд, меча перуны

В картины адрес аморальной.

Был смех толпы ему ответом,

Ему, обласканному небом…

Я был, товарищи, при этом,

Но лучше б я при этом не был.

Он послушал, хмыкнул: „А что, – говорит, – по-моему, очень милые стихи, вы их обязательно напечатайте, а если они у вас войдут в книжку, то я был бы очень рад от вас эту книжку получить“, – благословил таким образом, значит.

Я послал ему эти стихи, когда они вышли в „Юности“, потом подарил ему свою книжку – на какой-то встрече в театре Жванецкого…

А потом вдруг через неделю, я сижу у себя дома, раздается звонок: „Здравствуйте, Игорь, это говорит Булат Окуджава. Я прочел вашу книжку“.

Дальше он мне сказал такие вещи, которые мне просто неловко пересказывать. Я так не краснел никогда. Он мне сказал очень теплые слова, действительно. Это была очень высокая оценка. Я совершенно кирпичным покрылся румянцем и говорю: „Мне это даже неловко слышать“. Он отвечает: „Я вообще не комплиментщик, так что это все от сердца“.

Одно из самых сильных впечатлений вообще в моей жизни – этот звонок был.

Потом, какое-то время спустя, еще через год, наверное, а, может, даже и два, мы выступали на вечере „Литературной газеты“. И вдруг он прочел стихотворение – с посвящением мне. Трудно описать мои чувства. А потом еще какое-то время спустя – еще, может быть, через полгода – эти стихи вышли в одной из последних его подборок в журнале „Знамя“ с посвящением – „Игорю Иртеньеву“. Это, конечно, были подарки судьбы.

Сколько уж времени прошло…

И вот, всех нас сюда привела память о нем. Конечно, это не зарастает, и не зарастет никогда…

У меня вышла книжка – на сегодняшний день это полное собрание моих сочинений. Для меня это очень много, там почти триста страниц текста.

Сейчас я просто почитаю вам из нее стихи.

Он оказался Окуджавой

Игорь Иртеньев

Он оказался Окуджавой – Дом-музей Булата Окуджавы, 1998

Люблю я Игоря Иртеньева.

Всего его. И даже тень его.

Безнадежного, беспартейного -

а все-таки люблю Иртеньева

за кроткий нрав, за буйство тем его…

Но пуще всех люблю Иртеньева

за то, что – весь такой испанистый -

меня он любит до беспамятства!

Вадим Егоров

Из выступления в Доме-музее Булата Окуджавы 18 октября 1998 года



В. Львова. „Когда от меня усиленно ждут шутки, я звеpею“

Лет десять тому назад моё не испоpченное ещё вообpажение было поpажено стихотвоpением пpо кошку. Кошка летела, кpужась, в вечеpнем воздухе, „по ней стpеляли из зениток

подpазделенья ПВО,

но на лице ея угpюмом

не отpазилось ничего“.

Последняя деталь особенно задевала: ну, ладно бы, „лицо ея“ выpажало бы хоть некотоpое пpезpение к зениткам (какая-никакая, но pеакция), так нет – кошка слишком полна своей личной угpюмостью и кpужением в небе.

Почти такое выpажение лица бывает у Игоpя Иpтеньева в момент чтения стихов. Зpители могут хихикать или хвататься за животики, но выpажение не изменится. Иpтеньев не станет подыгpывать всеобщему веселью: уpоненный в унитаз каpий глаз, шевелящий на дне pесницами – это не столько повод для хохота, сколько объект для всматpивания. Бытовой сюppеализм: идёшь с авоськой по улице, а тем вpеменем АЭС взpываются недалече, pэкетиpы стpеляют по коопеpатоpам и патологоанатом вытиpает скальпель о штаны. Недавно изданный сбоpник стихов Иpтеньева „Ряд допущений“ даёт возможность повнимательнее изучить веpтикальный сpез повседневного постсоветского абсуpда: лежишь вот „на животе, с папиpосою во pте“, а тут и кошка подлетает, словно птица. Или – депутаты в телевизоре вдруг начинают о железном Феликсе тосковать. Пpавда, последний случай не столько для книжки, сколько для pубpики Иpтеньева „Пpавдоpуб“ в пpогpамме Виктоpа Шендеpовича „Итого“.

1.

Бывают в этой жизни миги,

Когда накатит благодать,

И тут берутся в руки книги

И начинаются читать.

– Игоpь, у вашего сборника странная аннотация: „под пеpом Игоpя Иpтеньева жизнь пpевpащается в пpаздник“. Что-то у меня нет ощущения пpаздника после стихов типа „Пpивяжи меня, тятя, к кpовати“…

– По-моему, аннотация – наиболее уязвимое место в книжке. Да, недоглядел. Увидел уже тогда, когда открыл сборник. Я-то думаю, что у читателя этих стихов ощущения праздника быть не должно.

– Вообще-то вы производите впечатление довольно мрачного человека.

– На самом деле, есть некая маска, с которой выступаешь на сцене. В жизни я не такой уж мрачный, часто дурачусь, но для этого нужна соответствующая компания и соответствующее место. А вот когда от меня усиленно ждут шутки, я звеpею.

– В вашем сборнике „Ряд допущений“ – старые стихи, новых очень мало. Вам не писалось в последнее вpемя?

– Я действительно пишу сейчас мало. Вернее, может, в последнее время я как раз много пишу, но это специфическая работа для программы „Итого“. Не спровоцированных политическими обстоятельствами текстов стало меньше.

– Как сочиняются тексты для Пpавдоpуба в „Итого“? Вам дается заказ на конкретное событие?

– Да, но всё не так жестко. Тему мы обсуждаем все вместе – садимся во вторник-среду и думаем. Как правило, я иду в первом блоке – ударная часть передачи, и мне приходится какие-то более значимые события комментировать. Иной раз может вполне симпатичная темка возникнуть на периферии, но меня просят написать пpо главное событие. Это журналистская работа, я к ней так и отношусь. Тем не менее, я не могу сказать, что это поденщина – есть тут и твоpческие приманки.

2.

Стихи мои, простые с виду,

Просты на первый только взгляд,

И не любому индивиду

Они о многом говорят.

– Один из первых сборников с вашими стихами назывался „Граждане ночи“. Сейчас все поэты, чьи стихи там были напечатаны, вышли в день, никого уже не назовешь андеграундом. Что-то изменилось?

– Я себя на самом деле не отношу к гражданам ночи – я человек дня, даже биологически. Ну да, многие из нас тогда не печатались, сейчас печатаются. Кардинально от этого ничего не изменилось.

– Когда вы стали печататься, критики были в недоумении – вас нельзя было отнести к поэтам-юмористам, но вы подозpительно часто шутили. Возникло сочетание иронический поэт. Насколько вы его принимаете?

– Возможно, так легче читателю – он знает заранее, что я иронический, и настраивается на определенный лад. Хотя тут есть оттенок ущербности: мол, несколько недопоэт. На мой-то взгляд, в моих стихах действительно есть ирония, но сама ирония – очень широкий расклад самых разных человеческих чувств. И тут вполне могут быть горькие чувства. Откровенного комикования у меня нет.

– А если бы вас назвали юмоpистом или сатиpиком, вас это бы задело?

– Навеpное, задело бы. Хотя к юмоpу у меня отношение чpезвычайно почтительное – в отличие от сатиpы. Сатиpа имеет значение пpикладное, социальное. А юмоp вещь подсознательная: божественная вспышка, котоpая pождается из стpаха смеpти. Это то, чем человек отодвигается от бездны. Чеpный юмоp – вообще высокая вещь.

3.

Во дни державных потрясений,

В процессов гибельный разгар

На что употребить свой гений?

Куда примкнуть мятежный дар?

– Вы стали известны благодаря телевидению. Книги ещё не выходили, вас воспринимали на слух. В итоге вас меньше читают, чем видят в ящике. Это дёргает?

– Я совсем не претендую на звание всенародного поэта, боже упаси. Да, в ящике я мелькаю довольно давно, первые выступления были ещё в программе „Взгляд“. Наверное, это сыграло роль, когда книжка вышла, но всё же я думаю, что количество глазных читателей у меня приличное. Сам я ориентируюсь на тех, кто читает книжку: они могут веpнуться, пеpечесть, найти какую-то зашифpованную цитату. А со сцены нельзя людей за их же деньги напрягать. Если я выступаю в каком-то концерте после Яна Арлазорова и перед Кларой Новиковой, то в свои десять минут читаю тексты, которые способны вызвать быстрый смеховой эффект.

– Вы достаточно мобильны, вы пишете для Шендеровича на злобу дня, сочиняете pекламные лозунги для молочной фиpмы…

– Да, и очень этим горжусь.

– А как это случилось?

– Просто Андрей Бильжо участвовал в рекламной компании молока и предложил образ Ивана Поддубного, с рассказиками, со стишками. И позвал меня. По-моему, тут было попадание абсолютное – „если это пил Иван, значит надо пить и вам“. Очень симпатичны мне эти две строчки. Ничего тут постыдного я не вижу, Маяковский в своё время тоже занимался рекламой.

– А вы помогали рекламировать что-нибудь помимо молока?

– Был опыт политической рекламы, во время избирательной компании.

– Сейчас будет новая избирательная компания. Вы готовы опять работать на политиков?

– Более того, тут определенные шаги уже были сделаны.

– Кто ваш заказчик?

– Я могу сказать, что это движение, за которое я голосовал на выборах. С ними мне не стыдно связываться.

– В последнее время снова стали обсуждать еврейский вопрос. Вам не хотелось бы тоже вступить в активный спор с антисемитами?

– Лично мне это совершенно неинтересно. Действительно, сейчас получается ощущение некотоpой истеpичности пpессы, взвинченности по этому поводу. Хотя совсем не вpедно сдёpнуть с коммунистов флёp цивилизованности, какой они стаpаются себе пpидать. Да, они качнулись в стоpону социал-демокpатии и пытаются захватить цивилизованный демокpатический электоpат своим демокpатизмом, но ещё они очень деpжатся за массовый электоpат, за носителей сталинских настpоений, котоpые существуют в обществе. А это цинизм – пытаться загpести и там, и там.

– Ваши строчки: „словесности pусской служить,

пpизванье, конечно, святое,

но хочется бабки вложить

поpою во что-то кpутое“.

Ну и как, вкладывали?

– У меня никогда не было денег, котоpые можно кpутить. А когда – ну это давно было – я накопил тысяч пять „зелёных“, моя жена меня толкала, чтобы наконец-то я их отнес в „Чаpу“. И за день до того, как она меня уговоpила, „Чаpа“ накpылась. Так что только в тумбочке деньги надо деpжать.

4.

Уход отдельного поэта

Не создает в пространстве брешь.

– Существует убеждение, что „поэт в России больше чем поэт“. Когда вы писали, что „уход отдельного поэта не создает в пространстве брешь“, вы споpили именно с этой точкой зpения?

– Трудно сказать. Я не думал, что вот, сейчас я буду бодаться с Евгением Александровичем Евтушенко. Просто за афоризмом всегда стоит схема. Ну написал Евтушенко эту строчку, но, будучи тысячекратно повторенной, она превратилась в штамп. А дальше начинается игpа – одним из признаков современной литературы является широкое оперирование цитатами. И готовый блок „поэт в России больше чем поэт“ можно вставлять в текст, можно с ним перекликаться, иронически переосмыслять.

– Лет пятнадцать назад все ахали от того, как вплетаются цитаты в тексты Кибирова, в ваши тексты. Но возник момент, когда этим стали заниматься все. Вам не кажется, что цитатность – тоже общее место?

– Конечно, это же живое дело. Основной поэтический поток чувствует, что он куда-то натыкается. Дальше он может перескочить, разлиться вширь, какую-то лазейку найти, что не регулируется ни критикой, ни спросом читателей. Но с другой стороны, цитатность – самая продуктивная штука. Посмотрите: одно из пленительнейших классических произведений – „Евгений Онегин“ – сплошь из цитат! Это в чистом виде постмодернизм, литературная игра – Пушкин всё время аукался со своими современниками, с друзьями. Легкость поэзии не противопоказана.

– Ваши стихи – также игра, что предполагает наличие партнёра. С кем вы играете?

– Не всё игра на самом деле. Есть и вполне искренние вещи. А играю… Не знаю, с кем. С текстом, с собой, с жизнью.

Беседовала Валентина Львова

1998



Артём Скворцов. Едкий лирик

„Да это злая ирония!“ – скажут они. – Не знаю.

М. Ю. Лермонтов

Игорь Иртеньев – один из наиболее известных современных поэтов. И он же – один из самых непрочитанных. Творчество его всё ещё остаётся недооцененным (неоцененным?), а если и воспринятым, то неадекватно.

В поэзии этой лёгкость и внешняя общедоступность уживаются с подтекстом, явно ориентированным на подготовленного читателя. Однако если видимая простота и несомненное остроумие иртеньевских стихов способствуют их популярности, то те же фирменные знаки, скорее всего, отталкивают многих от серьёзного к ним отношения.

В первом приближении поэзию Иртеньева естественно сопоставить с такими явлениями, как творчество Павла Шумахера и Василия Курочкина. Есть у его поэтики определенное сходство и с творчеством Саши Чёрного и Николая Олейникова. Не прошёл он и мимо интеллигентского псевдофольклора середины ХХ века, авторы которого (А. Охрименко, В. Штрейберг, С. Кристи, А. Левинтон и др.) менее известны, чем их детища: „Отелло, мавр венецианский“, „О графе Толстом – мужике простом“, „Батальонный разведчик“ и проч. Но более пристальное прочтение обнаруживает, что на иртеньевские стихи, как это ни парадоксально, существеннее повлияла традиция „серьёзной“, а не пародийно-сатирической поэзии. Всё его творчество пронизывает подспудный драматизм: поэт представляет на суд читателя не что иное как современную лирику, используя нетрадиционные, нелирические приёмы. И только ли его беда, что это послание зачастую до адресата не доходит?

Иртеньеву заметно мешает ярлык ирониста. Это и понятно, и печально. Понятно потому, что у нас вообще укоренилось ироническое – такая вот тавтология – отношение к иронии и эксцентрике. Печально потому, что ирония иронии рознь. К общему нашему несчастью, за последние годы этот многострадальный художественный троп усилиями целой когорты литераторов, как талантливых, так и не очень, превратился в изрядно потрёпанный жупел. Ирония приелась, как бананы, что нынче лежат на всех углах и стоят дешевле огурцов. А между тем, приём сам по себе ни в чем не виноват.

Дело тут не столько в проблеме восприятия иронии, сколь в проблеме отношения к чувству юмора и смеховой стихии вообще. Были в русской поэзии, в конце концов, и Барков, и Прутков, и Потёмкин, и обериуты. Но в отечественной, особенно в читательской, традиции такие направления, как литература абсурда или поэзия нонсенса существуют на положении едва ли не маргинальном (в отличие от совершенно иной ситуации в западноевропейской, прежде всего английской, традиции). Многие, в том числе и вполне искушённые читатели, искренне полагают, что смеховому началу в лирической поэзии не место. Казалось бы очевидно, что стремление к осмеянию мира далеко не всегда признак деконструктивной установки автора. После Бахтина подобные вещи даже неудобно повторять. Но, увы, приходится.

Ирония вообще, и иртеньевская в частности, в идеале совсем не то, что даёт читателю возможность расслабиться. Присущий ей тон заведомого превосходства над описываемым и отстранённость авторского голоса обманчивы. На деле в текстах Иртеньева всегда есть авторская позиция, и поэт чаще, чем на первый взгляд кажется и чем он сам декларирует, берёт „высокую ноту“ – но, чтобы её услышать, надо знать специфические правила игры: „Затянут рутины потоком, Воюя за хлеба кусок, Я редко пишу о высоком, Хотя интеллект мой высок“. „Развлекательная“ интонация сбивает с толку, форма высказывания обманывает. По-видимому, Иртеньев вполне сознательно идёт на отсечение значительной части аудитории от понимания истинного смысла своего поэтического задания: „Стихи мои, простые с виду, Просты на первый только взгляд, И не любому индивиду Они о многом говорят“. Ирония – единственный „спасательный круг“ для человека неочарованного, и с ней можно сохранить здравый смысл, но трудно достичь высот духа. Потому от читателя требуются немалые усилия, чтобы увидеть лес за деревьями.

Не кроется ли разгадка легковесного восприятия творчества Иртеньева вот в чём: кажется, будто в его стихах почти все настолько близко и понятно, что и понимать-то нечего. Не стоит забывать – большинство поклонников Иртеньева знает даже не поэта, а лишь телевизионного „правдоруба“, еженедельно отзывающегося на злобу дня: „Российский правдоруб простой, Невольник НТВ и чести“. Но далеко не всегда вирши, приготовленные для эфира, оказываются на том же уровне, что и собственно „стихи для чтения“. А загадка последних в том, что трижды знаменитый проклятый сор, из которого растут иртеньевские благородные лопухи и лебеда, это чепуха и лабуда нашей знакомой до рези в глазах житухи.

Многим импонируют ненавязчивый, прибеднённо-упрощенный тон и образ героя, встающий за этим типом речи, героя, исчезающе редкого в „высокой“ поэзии: „Здесь мне знакомо все до боли, И я знаком до боли всем, Здесь я учился в средней школе, К вопросам – глух, в ответах – нем“. С ним соблазнительно легко соотнести себя, и столь же нетрудно возвыситься над ним, понимая степень его ограниченности и испытывая приятное чувство удовлетворения собственным интеллектом: „Я в жизни их прочел с десяток, Похвастать большим не могу“ (это о книгах). Но лирический герой стихотворца на деле не менее сложен, чем его поэтика.

Возможно, наиболее сильный иртеньевский приём в том, что при всей стилистической цельности корпуса его сочинений личность, от чьего лица обычно выступает поэт, неустойчива, „текуча“. Амплитуда её – от образа измученного окружающей средой интеллигента („Вот человек какой-то мочится В подъезде дома моего“) до маски совка-маразматика („Я не снимаю брюки на ночь И не гашу в уборной свет“). А посредине – усреднённый индивид, оснащенный здравым, хотя и не слишком глубоким смыслом, человек вообще, заклейменный сакраментальным эпитетом „простой“ („Простой советский имярек, Каких в стране у нас немало, Увы, забвению обрек Мой мозг его инициалы“). Читая сказовый стих Иртеньева, не сразу поймёшь, идентифицирует ли герой свое сознание с предложенным типом речи или, напротив, открещивается от него. Да и удельный вес иронии меняется от стиха к стиху, а порой и от строки к строке.

Поэтике Иртеньева присуща обманчивая простота. Кажется, будто его инструментарий устойчив и не сказать чтоб очень широк. Он приверженец строгой силлаботоники с излюбленным четырёхстопным ямбом, самым расхожим размером русского классического стиха. Семантический ореол „четырёхстопного ямба… очень размыт: это всеядный размер… у читателя ХХ в., вероятно, он смутно вызывает чувство «ну, это что-то классическое, старомодное»“ (М. Гаспаров). На таком читательском восприятии и играет Иртеньев. То же – с рифмовкой. Чаще всего это точная, подчас утрированно точная рифма („девы – где вы“, „бал – заколебал“, „цыганов – Зюганов“, „поперёк – Игорёк“). А еще – архаичные инверсии, особенно выигрышные в сочетании с пассивным залогом („Итак, мы вышли спозаранок, Чтоб избежать ненужных встреч, И шаловливых хуторянок Нескромных взоров не привлечь“). Да и сама тематика большинства стихов достаточно традиционна, порой гипертрофированно хрестоматийна: поэт и толпа, поэт и Муза, несчастная любовь и т. д. Но все это не случайно. Подчёркнуто строгое обращение со словом лишает текст избыточности: теснота стихотворного ряда доведена до предела, слова отобраны и между ними „нож не вставишь“.

Если же вчитаться в Иртеньева попристальней, обнаруживаешь и другие, преимущественно интертекстуальные, приёмы, которые подчас „растворяются“ в стихии комического и проходят мимо читательского сознания. Автор ведет тонкую игру, выращивая свои стихи на мощном культурном гумусе. Стиль Иртеньева – причудливый сплав традиционной возвышенно-романтико-символистской интонации с советским новоязом, блатаризмами, жаргонизмами, канцеляритом, обломками научного стиля и, наконец, с мощным пластом бытовой, разговорной фразеологии. Все это позволяет монтировать из словесной руды неожиданно свежие стихи. Бросающийся в глаза комедийный эффект, который нередко затмевает другие достоинства иртеньевский поэзии, уместно рассматривать скорее не как цель, а как побочное действие удачного художественного эксперимента. Сложившийся в его результате стиль поэта принципиально нов. Контраст языковых красок парадоксальным образом сглажен, стих становится внешне строгим, даже аскетичным, но он основан на глубоком знании традиции.

Без понимания подтекста многие стихи поэта выглядят просто как забавные, пусть и мастерски выполненные кунштюки, что автору хорошо известно: „Вот вы, к примеру бы, смогли бы В один-единственный присест Постичь их тайные изгибы И чудом дышащий подтекст?“. Цитация лишь одна из составляющих этого фундамента, хотя и наиболее заметная („Выхожу один я на дорогу В старомодном ветхом шушуне“). В той или иной форме, прямо или косвенно Иртеньев цитирует впечатляющий ряд русских классиков – от Державина до Пастернака (перечень приводить не стоит – он слишком длинен), обращается к современным источникам (Окуджава, Высоцкий, Визбор, Кушнер, Глазков), к массовой продукции советских (Асадов, Исаковский, Лебедев-Кумач, Михалков) и фольклорных текстов, к поэтам своего круга (Коркия, Арабов, Ерёменко, Пригов, Искренко), а также захватывает и более широкий контекст, обыгрывая особенности поэтики Гёте, По, Гейне и заходя даже в область прозы (Гоголь, Зощенко, Вен. Ерофеев).

Вместе с очевидным и буквальным цитированием Иртеньев использует двойное письмо, что и побуждает многих воспринимать его стихи по преимуществу как пародийные. Зачастую затруднительно определить, что именно заставляет ощущать присутствие подтекста – размер, лексика, рифмовка, мотивы или образный ряд.

Достаточно рассмотреть хотя бы один подобный случай, чтобы взять в привычку держать с Иртеньевым ухо востро. Вот абсурдистское, на первый взгляд, стихотворение „В одном практически шнурке…“ – на деле ещё и пример замаскированного цитирования, причём без учёта подтекста смысл сочинения явно искажается:

Ступая с пятки на носок,

Пойду за шагом шаг,

Мину лужок, сверну в лесок,

Пересеку овраг.

И где-то через две строки,

А может, и одну,

На берег выберусь реки,

В которой утону.

Меня накроет мутный ил

В зелёной глубине,

И та, которую любил,

Не вспомнит обо мне… и т. д.

Базис этой надстройки следующий: „Меж гор, лежащих полукругом, Пойдем туда, где ручеек, Виясь, бежит зеленым лугом К реке сквозь липовый лесок“ („Евгений Онегин“, глава седьмая). В пушкинском тексте далее речь идёт о могиле Ленского и вообще о злосчастной посмертной судьбе стихотворца („Но ныне… памятник унылый Забыт. К нему привычный след Заглох“). На фоне далеко не очевидных пушкинских мотивов стихотворение Иртеньева окрашивается в иные тона. Оказывается, речь здесь о судьбе поэта, посмертной славе и забвении. Ср. размышления Ленского накануне дуэли: „И память юного поэта Поглотит медленная Лета, Забудет мир меня; но ты Придешь ли, дева красоты, Слезу пролить над ранней урной И думать: он меня любил“. Таким образом, забавно-сюрреалистический и оттого внешне легкомысленный тон стихотворения имеет довольно мрачную подоплёку. Комический эффект её обнаружением не устраняется, а, скорее, усиливается, настолько смело переосмыслен классический текст, где изменены размер и тональность повествования, но исходный мотив оставлен прежним.

Однако отдельно стоящим явлением творчество Иртеньева делают не столько изысканные особенности поэтики, сколько позиция автора. Заключать его в узкие рамки иронического направления значит не замечать сверхзадачи поэта. Пародия для него лишь исходная точка творчества. Он прежде всего оригинальный лирический поэт. Но Иртеньев – редкий лирик: едкий и неэгоцентричный. Обе составляющие дают поистине уникальный результат.

Когда читатель встречает в его стихах местоимение первого лица единственного числа („Я, Москва, в тебе родился, Я, Москва, в тебе живу, Я, Москва, в тебе женился, Я, Москва, тебя люблю!“), не стоит думать, что речь идет о самом герое. Это не столько он, сколько мы. О многих ли стихотворцах можно сказать подобное?

Признаемся себе, неужели наша жизнь проходит в вечном кровавом конфликте с миром, как у Цветаевой? Часто ли мы дрожим от метафизического холода а-ля Бродский? Неужто нам, в сущности, все по большому барабану, как лирическому (лирическому?) герою (герою?) Пригова? Разве готовы мы разражаться рифмованной риторикой по любому малозначительному поводу подстать Евтушенко? Все эти темпераменты хотя и привычны в поэзии, в жизни встречаются куда реже. Так жить нельзя. Налицо явный дисбаланс: множество ныне здравствующих на родной территории и здраво же мыслящих реалистов до сих пор не имело своего поэтического полпреда. Теперь он есть.

При своей неочевидной элитарности, Иртеньев – один из истинно гражданских современных поэтов, непрямой наследник Некрасова. Его стихи неплакатно социальны: „Как мне они физически близки, Те, за кого пред небом я в ответе, – Солдаты, полотёры, рыбаки, Саксофонисты, женщины и дети“. Ирония его маскирует вовсе не цинизм и холодно-брезгливое отношение к плебсу, а сочувствие к массе сограждан и – шире – вообще ко всем, в той или иной степени обделённым жизнью: культурой, знаниями, условиями существования: „Мой друг, мой брат, мой современник, Что мне сказать тебе в ответ? Конечно, плохо жить без денег, Но где их взять, когда их нет?“. И подчас именно иронический тон позволяет выразить это сострадание к сирым и убогим в открытую: „Вот так, умом и телом слаб, Живу я с той поры – Ни бог, ни червь, ни царь, ни раб, А просто – хрен с горы“.

Парадоксально, но при всей любви поэта к Пушкину и обилии соответствующего интертекстуального пласта свидетельство классика „Бежит он, дикий и суровый, На берега пустынных волн, В широкошумные дубровы…“ к Иртеньеву мало применимо. У него стремление иное: плоды вдохновения прямо адресованы собратьям по жизни, и возможности воздействия на аудиторию трезво осознаны („Я лиру верную беру. Нет, нипочём я не умру В сердцах ближайших поколений Семи-восьми“). Даже когда автор категорично заявляет: „И понял я, что мне природа Его по-прежнему чужда. И вновь я вышел из народа, Чтоб не вернуться никогда“, к этой декларации следует отнестись с осторожностью. Ведь у него встречаются и иные признания: „Защитник павших и сирот, Бельмо в глазу бездушной власти, Я всей душою за народ, Поскольку сам народ отчасти“.

Поэту далеко не безразлично, что происходит с человеком толпы или „простым советским имяреком“ (а чаще всего с ним ничего хорошего не происходит): „Чем я могу помочь несчастным им? Чего им ждать от нищего поэта, Когда он сам отвержен и гоним, Как поздний посетитель из буфета“. Но все же кое-что он может: и разделить судьбу, и поделиться заветным. Услышав признание „Я этим всем, как бинт, пропитан, Здесь все, на чём ещё держусь“, читатель волен понимать его двояко. Это о бессмертной пошлости земной – но и о насыщенном воздухе культуры. Поэт дышит им и побуждает аудиторию делать то же самое.

Масштаб поэта таков, что его уместно видеть в ряду, где стоят имена Чухонцева, Лосева, Гандлевского, Цветкова, Кенжеева… Иртеньев – поэт неклассической гармонии, поэт-„ассенизатор“, выполняющий необходимую функцию постоянного очищения поэзии от зашоренности, стереотипности мышления. По Шкловскому, каждый художник остраняется в своем творчестве. Иртеньев выбрал для остранения обоюдоострый инструмент – иронию, которая служит у него не целям постмодернистской деконструкции, но помогает цементировать собственную поэтику.

Разумеется, даже тщательный анализ иртеньевских приёмов, который для филологов ещё впереди, не объяснит главного. Литературоведение знает, как сделана „Шинель“ Гоголя. Но оно не знает, как сделать „Шинель“ Гоголя.

Творчество Иртеньева – удачная попытка преодолеть постмодернизм на его поле и его же средствами. Поэт не упивается воссозданием мешанины ментальных обломков, не воспевает хаос, а создает, синтезируя разнородные культурные явления, новый поэтический космос. И из этой внешней эклектичности рождается экзотическая роза, привитая советскому дичку. Иртеньев, как печальный клоун Полунин, смешит до слёз как бы помимо своей воли, просто потому, что по-другому у него не получается. Абсолютный слух на языковые штампы стимулирует его мгновенную реакцию. Вот живой пример: телевизионный интервьюер щеголяет строками: „Куда ты скачешь, гордый конь, И где… “, а Иртеньев понуро заканчивает: „…откинешь ты копыта“.

Выморочному пустмодерну и паразитированию на классике поэт противопоставляет настоящую любовь к традиции и творческую свободу. Талант же, как заметил Сергей Довлатов, что похоть: трудно скрыть, а ещё труднее – симулировать.

…Благодаря Ирине Одоевцевой мы знаем, как Мандельштам с весёлым недоумением спрашивал: зачем писать смешные стихи? Все ведь и так смешно! Ироничный трагик Иртеньев подошел к истине с изнанки: все это было бы грустно, когда бы не было так смешно.

Всё накрылось медным тазом,

Но, покуда тлеет разум,

Ощущения конца

Все же нету до конца.

Артём Скворцов

журнал „Арион“, № 4, 2002



„Известия“. Не по понятиям

Иронический поэт Игорь Иртеньев стихотворно отреагировал на актуальную политическую новость – назначение Альфреда Рейнгольдовича Коха главой предвыборного штаба СПС. Отреагировал и отреагировал. Коха можно ненавидеть, можно уважать, можно презирать, можно игнорировать, по отношению к нему можно занимать какую угодно позицию – будучи публичной фигурой, он подлежит любому обсуждению, осуждению или оправданию. В зависимости от личных взглядов обсуждающего, осуждающего или оправдывающего.

Но в данном случае речь зашла не о личных качествах Коха, не о его прошлых и нынешних заслугах, они же злодеяния, они же неудачи, они же успехи; речь зашла о другом. Цитата: Пусть Немцов и Хакамада

Отдохнут чуток пока,

Тут нужны зондеркоманда

И железная рука.

Где поставили Альфреда,

Резко вверх дела идут.

Где Альфред – всегда победа,

Где Альфред – все аллес гут.

Разбегайтесь же, медведи,

На глазах теряя вес,

Вновь в седле железный леди,

Штурмбанфюрер СПС.

Если это не прозрачный намёк на германские национальные корни Альфреда Рейнгольдовича, – то что же это такое? Если здесь не отыгрывается классическая советская ассоциация „немец/фашист“, – то какая же ещё ассоциация тут отыгрывается? Если в стихах Иртеньева не нарушены все правила политической корректности (которую лучше бы не путать с идеологизированной политкорректностью американского образца), – то что же тогда такое элементарная человеческая корректность вообще?

Позднесоветская интеллигенция, сатирическим голосом которой справедливо ощущает себя поэт-иронист Игорь Иртеньев, давно привыкла жить двойным идеологическим счётом. Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Что запрещено по отношению к одним лицам и национальным группам, то разрешено по отношению к другим. Предположим на секунду, что Альфред Кох имел несчастье или, напротив, счастье родиться евреем. И в какой-нибудь народно-патриотической газете появился бы стишок, вышучивающий его еврейство.

Например, такой. СПС придали весу

Олигархи-подлецы.

Очень трудно СПСу

Обойтися без мацы.

Там, где Хамыч, там и Симыч,

Где евреи – жди засад;

Где Борис – всегда Ефимыч,

Где Альфред – всегда моссад.

Опасайтесь, коммунисты,

Монтесаури сынов,

Крепко на руку нечисты,

Вас оставят без штанов.

Ну и так далее. По тексту.

Как бы отреагировали на это литературно-националистическое безобразие либералы? Возмущённо. С обвинениями авторов и публикаторов в расизме, фашизме и человеконенавистничестве. И были бы совершенно правы. Ни подлости, ни подвиги отдельного человека не бросают темный или светлый отсвет на целую нацию. Потому что нации вообще живут по другим законам и оцениваются по другим критериям, нежели частные люди. Неважно, какие именно нации. Евреи. Русские. Немцы.

Почему же наше образованное сословие так легко допускает двойной счёт? Почему не слыхать возмущенных голосов тех, кого задело иртеневское вышучивание немецкого происхождения Коха? Почему мы безупречно соблюдаем все этические нормы по отношению к одному „национальному случаю“ и часто проявляем полное недомыслие по отношению к другим? Почему правила, которых придерживается либеральное сообщество, не единообразны? Очевидно, потому, что советские либеральные стереотипы, в отличие от стереотипов „реакционных“, коммунистических, так и не были осмыслены и пересмотрены.

Рассуждая в категориях, они же понятия, нормального, современного общемирового либерализма, придется признать следующее. Если Кох ужасен – то не потому, что он немец.

И если хорош – тоже не потому.

„Известия“, 6 мая 2003 г

* * *
Поделиться впечатлениями