Первое открытие [К океану]

Николай Задорнов



* * *

РОМАН Н. ЗАДОРНОВА «ПЕРВОЕ ОТКРЫТИЕ»

Творчество видного советского писателя Николая Павловича Задорнова теснейшим образом связано с Сибирью и Дальним Востоком. В широко известных исторических романах «Амур-батюшка», «Далекий край», «Первое открытие», «Капитан Невельской», «Война за океан» он выступает вдохновенным певцом Дальнего Востока, ярко рисует его героическое прошлое, жизнь и быт населяющих его мужественных людей, любовно описывает самобытную суровую и могучую природу Приамурья, Приморья и Забайкалья.

Родился Н. П. Задорнов в 1909 году. Детство и юность его прошли в городе Чите. В конце 30-х годов, работая корреспондентом в Комсомольске-на-Амуре, он часто ездил в отдаленные районы, бывал в рыбацких селениях, нанайских стойбищах, нередко углубляясь в малообжитые места, в глухую тайгу. Беседуя с местными старожилами, будущий писатель интересовался прошлым края, жизнью крестьян, в свое время переселившихся на Амур из малоземельных губерний Центральной России, а также бытом, обычаями, преданиями местных народностей — гольдов (нанайцев) и гиляков (нивхов), населяющих Приамурье. Позднее он вспоминал: «...на моих глазах страна преображалась, народ в труднейших условиях создавал новую жизнь. Мне хотелось открыть малоизвестные картины истории нашего народа, показать, что и в былые годы в Сибири, в условиях борьбы с природой, русский человек выказал силу воли, ум, редкую энергию».

Очень много дала писателю встреча со старым нанайцем Иннокентием Духовским ста четырнадцати лет от роду, служившим когда-то проводником у русских в Приамурье и живо рассказывавшем о прошлом этого края. Ценнейшие исторические материалы были собраны в архивах и книгохранилищах Ленинграда, Москвы, Новосибирска, Читы, Якутска и других городов.

Книги Н. Задорнова о Дальнем Востоке начали выходить с 1941 года. Действие романов происходит в XIX веке, но писатель проникновенно говорит в них и о замечательных русских патриотах, землепроходцах Василии Пояркове и Ерофее Хабарове, еще в XVII веке открывших Приамурье и заложивших русские поселения на Амуре с центром в городе Албазин. Центральное же место в романах занимает образ выдающегося русского морского офицера и талантливого ученого Геннадия Ивановича Невельского, осуществившего в середине XIX столетия географическое исследование Приамурья и поднявшего там русский флаг.

Деятельность Г. И. Невельского была прямым продолжением славных подвигов русских землепроходцев XVII века. В романах «Далекий край», «Первое открытие» и «Капитан Невельской» Н. Задорнов отчетливо показывает эту преемственность, борьбу за выход к океану, которая развертывалась в сложных условиях тогдашней исторической обстановки.

Усилия русских патриотов-землепроходцев были близки народным интересам. Этого, однако, не понимали царские бояре, не сумевшие организовать в XVII веке переброску сил для защиты открытых и освоенных русскими земель па Амуре. Русские отошли в Забайкалье. Но среди забайкальских казаков была жива память о русских городах, о хлебопашестве и скотоводстве на Амуре. Кое-где еще сохранились следы дедовских заимок. Забайкальцы вспоминали, что «раньше жили на Амуре русские... маньчжура слышно не было. Маньчжур где-то там далеко жил, а китайцы — еще дальше за ним. У них там земля теплее, им не больно в ату стужу переселяться хотелось. Это нам тут теплей, чем в Якутске-то, а им холодно. Через хребты, с Руси, из Якутска все шли и шли русские»1Н. Задорнов. Далекий край. Первое открытие. М. Издательство «Художественная литература», 1969, стр. 171. В дальнейшем ссылки в тексте статьи на это издание..

О временах, когда на Амуре жили светловолосые «лоча» (русские), когда в этом крае был свой хлеб и не притесняли население заезжие маньчжуры, вспоминали и гольды.

Николай Задорнов показывает в своих романах, что возвращение Приамурья России отвечало народным чаяниям. Гольды нуждались в защите от маньчжуров (промышлявших не только мехами, но и «живым товаром»), гиляки — от китобоев-пиратов. Русские из Забайкалья мечтали о переселении на более теплые, плодородные земли, освоенные когда-то их дедами.

Маньчжуры распространяли ложные слухи о наличии в устье Амура маньчжуро-китайских крепостей. Фактически же земли там оставались свободными. Но уже возникла угроза проникновения колониальных захватчиков. В романе «Далекий край» изображены французские миссионеры-иезуиты, которые под предлогом обращения «дикарей» в истинную веру вели разведку на Дальнем Востоке. Опасность вторжения иностранцев в Приамурье росла с каждым годом. Это понимали уже тогда патриотически настроенные русские люди, к которым принадлежал офицер-мореплаватель Г. И. Невельской. Действуя на свой риск, вопреки предписаниям правительства Николая I, он в 1849 — 1851 годах осуществил новое открытие Амура и возвратил Приамурский край России.

«Личность Невельского, — писал Н. Задорнов, — меня весьма заинтересовала. Он действовал как передовой человек, как патриот и мыслитель, который отчетливо видит будущее своей родины как страны, находящейся в теснейшей связи со всеми великими странами, лежащими в бассейне Тихого океана. Невельской создал целую школу моряков, практическую школу, и его экспедиция по своему значению была важней всех до того совершенных экспедиций на Востоке и на Севере нашей родины. Но это задевало и реакционных политиков и крупнейших вельмож науки, и о Невельском „забыли“. К таким ученым, как Невельской, не было должного уважения. Их ненавидели явные и тайные враги России, а также реакционеры, люди, не представлявшие будущего своей родины, никогда не бывавшие за Уралом, не видевшие ничего дальше своего столичного петербургского носа».

Начало романа «Первое открытие» застает молодого капитана за изучением архивных документов (в том числе записок Ерофея Хабарова), которые неопровержимо доказывают, что Приамурье два столетия назад было населено русскими, там возникло около десятка русских городов, развивалось хлебопашество. Старинные манускрипты, доклады, описи подтверждают мысль капитана: «Там не только китайцев, но и маньчжуров не было!.. Маньчжуры жили на юге, далеко от Амура, но как стали наши с Амура на них набегать, так все и началось... Первая битва у стен Ачанского городка! Маньчжуры были разбиты и ушли к себе на несколько лет. У них дорог на Амур не было! Тогда поселенец взялся за плуг»2Далекий край. Первое открытие, стр. 314 — 315..

Маньчжуры, покорившие в XVII веке Китай, отказались от завоевательных планов на Севере. Вчитываясь в текст первого в истории русско-китайского Нерчинского мирного договора 1689 г., Невельской убеждался, что «наши дипломаты того времени... понимали лучше, чем современные петербургские, что нельзя отказаться от того, что было пахано, полито кровью в войнах. Оставили часть земель неразграниченными и оставили потомкам свое толкование этого пункта договора о неразграничонных землях!»3Далекий край. Первое открытие, стр. 314..

Высокообразованный человек, глубоко осведомленный в международных делах (Невельской побывал в европейских столицах, при иностранных дворах, так как принимал участие в обучении морскому делу великого князя Константина), капитан ясно видел растущую колониальную экспансию западных держав, знал, что их китобойные суда давно уже бороздят русские моря на Востоке. Возникла реальная угроза захвата Приамурья иностранцами. Все это Невельской изложил новому генерал-губернатору Восточной Сибири H. H. Муравьеву, человеку дальновидному и энергичному, хотя противоречивому и сложному, «демократу и деспоту». Судьбы Невельского и Муравьева, позднее получившего титул Амурского, в дальнейшем тесно переплетаются. Губернатор понял, какое огромное значение мог бы иметь для Сибири и всей страны водный путь по Амуру, выход в Тихий океан. Но, согласно утверждениям тогдашних знаменитых мореплавателей и ученых авторитетов (таких, например, как И. Ф. Крузенштерн) устье Амура терялось в песках, а Сахалин якобы представлял собой полуостров, связанный с материком перешейком или песчаной мелью. Это «подтвердила» и экспедиция Гаврилова (1846), посланная с единственной целью — доказать несудоходность Амура.

Невельской же был убежден в необходимости новых исследований. Ради этой цели он добился назначения на идущий кругосветным путем на Камчатку транспорт «Байкал» (отплытие его состоялось в августе 1849 года).

Общественная обстановка в то время складывалась крайне неблагоприятно для новаторских дерзаний. Царствование Николая I, начавшееся разгромом декабристов, среди которых было немало передовых офицеров (в том числе моряков), ознаменовалось застоем во многих областях. Знаменитые мореходы Ф. Литке, Ф. Врангель, М. Лазарев, Ф. Беллинсгаузен и менее крупные (такие, как Лутковский, Козмин) были вовсе отстранены от дел или занимали военные и административные посты.

У царского правительства существовало особое предубеждение в отношении Амурской проблемы. Николаю I Восточная Сибирь, с ее тюрьмами, каторгой, политической ссылкой, представлялась огромным «ледяным мешком», куда империя складывает все свои «грехи». И он не хотел, чтобы дно этого мешка, каким виделась ему река Амур, оказалось распоротым. Эти мысли внушал царю тогдашний министр иностранных дел Нессельроде, который поддерживал тайные сношения с Англией и препятствовал усилению русского влияния на Востоке, доказывая, что Россия — «европейская страна» и восточные моря ей не нужны. Через Нессельроде получил разрешение на плавание по Амуру английский разведчик Остен.

Невельской тяжело переживал отсталость России в сравнении с Англией, паровые суда которой устремлялись во все океаны мира, в то время как его родина имела только парусный флот, дислоцированный в Балтийском и Черном морях. Среди друзей Невельского были члены кружка Петрашевского, и сам он, не будучи революционером, придерживался прогрессивных для того времени взглядов: «Чтобы иметь такие машины, чертежи и модели (как в Англии. — Л. Ш.), надо дать свободу и образование народу. А кто у нас будет чертить и заниматься механикой?.. Нужно устранить причины, которые убивают все здоровое в народе»4Далекий край. Первое открытие, стр. 547 — 548.. Невельской изображен в романе хотя и требовательным, но демократичным командиром, чутко, заботливо относящимся к матросам — участникам экспедиции.

Заручившись моральной поддержкой Муравьева (которому так и не удалось добиться для Невельского «высочайшей» инструкции на опись Амурского устья), капитан прибыл на Камчатку раньше срока и выгадал время для исследований. Но паровую шлюпку он не смог достать, а бригом «Байкал» нельзя было рисковать из-за обилия мелей в лимане.

Исследование побережья Сахалина и многоверстного Амурского лимана маленькой группой моряков на гребных лодках, в сложных погодных условиях — один из героических эпизодов в истории русского мореплавания. Невельской впервые установил, что Сахалин — остров. Пригодный для судоходства фарватер Амура тогда же был обнаружен членами экспедиции. Подтвердилось убеждение капитана, что «огромная река, несущая такую массу воды»5Далекий край. Первое открытие, стр. 345., не может теряться в песках, должна иметь выход в океан.

Писатель ярко изобразил душевный подъем героев, волнение и радость от сознания важности и значительности сделанных ими открытий.

Но смелого моряка, одержимого идеей возвращения Приамурья России, впереди ждали новые испытания, о которых рассказано в следующем романе Н. Задорнова — «Капитан Невельской».

Выдающийся советский писатель Вс. Вишневский высоко оценил «Первое открытие» как «настоящий исторический и патриотический роман», напомнивший о героизме наших землепроходцев и правдиво рисующий образ одного из лучших русских людей прошлого века.

Л. ШВЕЦОВА.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГВАРДЕЙСКИЙ ЭКИПАЖ

Ты желаешь знать, что происходит у нас на Востоке; плавание началось... Дай бог полного успеха предприятию, великому последствиями.

Сергей Волконский6Волконский Сергей — Сергей Григорьевич Волконский (1788 — 1865) — князь, генерал-майор, декабрист, член Союза благоденствия, один из руководителей Южного общества. Каторгу отбывал в Благодатском руднике, Чите и Петровском заводе. Цитируется его письмо И. И. Пущину от 28 июня 1854 г.. Из письма к И. И. Пущину7Пущин Иван Иванович (1798 — 1859) — один из основателей Северного общества декабристов, деятельный участник восстания, друг А. С. Пушкина..



Глава первая

ЗАВЕЩАНИЯ ЗЕМЛЕПРОХОДЦЕВ И СТАРЫХ ВОЯЖЕРОВ

...мысль о вечном заключении ужасала меня в тысячу раз больше, чем самая смерть.

Василий Головнин8Головнин Василий — Василий Михайлович Головнин (1776 — 1831) — выдающийся мореплаватель, вице-адмирал. Дважды возглавлял кругосветные экспедиции, изучавшие Камчатку и северную часть Тихого океана. Цитируются «Записки Василия Михайловича Головнина в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах».. Записки.

* * *

Капитан Невельской сложил листы, исписанные славянской вязью, и, склонив голову, некоторое время смотрел исподлобья с таким видом, словно что-то глотал.

Потом голова его быстро поднялась и лицо приняло властное, повелевающее выражение, словно в этой комнате, заваленной бумагами и книгами, были какие-то люди, с которыми он спорил, и зорко, со сдерживаемой неприязнью смотрел на них сквозь тяжелые, почти слепые стены полуподвала. Но в комнате никого не было.

«Кто знает все это? Кому и какое дело до этого? Страшна наша история! И не собрана, не записана как следует, никто не знает многих ее истин, которые дали бы свет новым поколениям. Историки, может быть, дойдут еще... Но когда? Дело не ждет...»

Капитан встал и, схватившись за голову, словно в приступе боли, повел рукой по лбу, как бы желая прийти в себя, и опять припал на локти, читал, теперь уже стоя, потом подвинул стул, встал на сиденье коленом, словно заполз на стол, растянувшись над древней развернутой картой. И долго опять читал, внимательно сверяя писанную славянской вязью старинную рукопись с чертежом, где север был внизу, а юг наверху. Как шли из Якутска, с севера на юг, лицом на солнце, так и чертили наши картографы.

За стенами не слышно ни шагов, ни звука голоса, ни стука. В глухой тишине, при ярком свете свечей можно работать бесконечно. Подсвечники и бра на стенах, на которые поднимались глаза, напомнили бы о роскошестве этого дома, построенного великим Росси... если бы не мысли, далеко уводящие от роскоши и от великих творений...

Андрюшкина, Игнашина, Монастырщина, Покровская, Озерная. Это названия деревень. Не крепости, не остроги, а деревни с землепашцами! Вот доклады, записки, описи... Вот — кучи бумаг!

Схватить и подняться на верхний этаж, кинуть на стол нашему канцлеру и министру иностранных дел! Ваше сиятельство! Там была Россия!9В середине XVII в. с приходом на Амур Ерофея Хабарова в Приамурье был образован ряд русских поселений — укрепленных городков — «острогов», крупнейшим из которых был город Албазин.Там были земли запаханы. Господа, наши предки не были грабителями, какими вы желаете представить их в подражание Пизарро10Пизарро Франсиско (род. ок. 1471 — ум. 1541) — испанский конкистадор, завоеватель Перу.!

Капитан мысленно говорил с разными людьми. «Да, были несогласия, были преступления, дезертиры и сброд... Объясачивались народцы, по тогдашнему обычаю. Но разве в этом суть? Суть — это московские приказные бюрократы, что помощи туда не дали вовремя. А были города: на Тугуре, и еще напротив устья Амгуни, и еще выше Ачанский — вблизи устья Уссури, еще на Кумаре и на устье Зеи, наконец — Албазин... Более десятка русских городов было на Амуре! Кто знает об этом? В семнадцатом веке, ваше сиятельство! Ученые, составляющие нашу историю в подражание другим? Помилосердствуйте, окститесь! Что мы делаем? Наши дипломаты того времени, заключая договор с Китаем, первый договор в истории наших двух государств, понимали лучше, чем современные петербургские, что нельзя отказаться от того, что было пахано, полито кровью в войнах. Оставили часть земель неразграниченными и оставили потомкам свое толкование этого пункта договора о неразграниченных землях!»

«Там не только китайцев, но и маньчжуров не было! Маньчжур привлекли мы сами своими набегами с Амура в глубь Маньчжурии за хлебом, пока по нужде не завели своего землепашества. Есть и у нас такая замашка... Одни строили заимки, привозили семьи из Якутска. А другие ходили за хлебом в набеги! Путаница? Ничего подобного! Маньчжур не было потому, что им незачем было ходить на Амур, если у них в Маньчжурии тепло и там житница...»

А распроклятая московская приказная бюрократия не вымерла! Чем наша, петербургская спустя двести лет отличается от московской?

Печальная развязка получилась на Амуре! И все из-за тогдашних московских приказных бюрократов: дорого им было содержать Приамурье и высылать туда помощь. А не оттого, как утверждают настоящие петербургские приказные бюрократы, что будто бы не наступила еще тогда пора для нас владеть Амуром...»

Капитан разогнулся. В голове его давно жили картины далекого прошлого на Амуре.

Каждое чтение новых бумаг подогревало, поджигало его воображение. Иногда им овладевало чувство, похожее на отчаяние, сможет ли он, один человек, смертный, совершить все... Он знал: голова его горячая, а действовать надо со спокойствием — только так можно будет достигнуть цели. Круг людей, посвященных в его замыслы, расширялся. Нужна железная воля и хладнокровие. Давно ли, кажется, был он кадетом... Давно ли минуло детство?

«...Нужно судно по корме развалить, по одному футу с каждой стороны... Дядюшка говорит, что с грузами ничего не получится, грузы меня свяжут. А я все-таки совершенно изменю внутреннее расположение, чтобы груз, который назначен на Камчатку, лежал совершенно отдельно от моего груза. Тогда я экономлю время при выгрузке. Вместо балласта пусть лежат те артиллерийские орудия, которые назначены для отвоза в Петропавловский порт. Скрепить их, связать, и вот еще будет экономия места. Надо высчитать, если развалю бока, сколько всего кубических футов получится?

...Маньчжуры жили на юге, далеко от Амура, но как стали наши с Амура на них набегать, так все и началось...

Первая битва у стен Ачанского городка! Маньчжуры были разбиты и ушли к себе на несколько лет. У них дорог на Амур не было! Тогда поселенец взялся за плуг».

Мерещились полки маньчжурской конницы, подведенной под конец войн под Нерчинск, флотилия казаков с пищалями, бревенчатые стены, предательство приказных бюрократов, народное горе, уход народа с Амура в Забайкалье...

Довольно! Все одно и то же! Нет еще формального приказа о назначении, а надо действовать.

Он свернул трубкой бумаги, исписанные сегодня, сунул их во внутренний карман. Повернул ключ, отворил массивную дверь.

В соседней комнате сидел архивариус Баласогло11Баласогло Александр Пантелеймонович (1813 — ?) — сын генерала, гардемарином участвовал в турецкой войне 1828 г. Вышел в отставку мичманом в 30-х годах. Служил в министерстве народного просвещения, затем в Архиве министерства иностранных дел. Член кружка Петрашевского. После разгрома его был сослан в 1849 г. в Петрозаводск под секретный надзор на гражданскую службу.. На стене висели две шинели. Одна морская, с погонами, другая — чиновника министерства иностранных дел.

— Где ты только все эти бумаги добываешь? — сказал капитан, надевая свою шинель и застегиваясь на все пуговицы. — Я снял копии, что мне надо.

— У дегтя стоять да в дегте не вымазаться! — ответил Баласогло саркастически. — Хочешь, я сведу тебя в тайное наше хранилище, где уничтожается вся наша история... модными нашими медведями, одетыми на французский образец?

Кто знал там, наверху, в квартире министра иностранных дел и канцлера, и во всем этом новом и роскошном доме на Мойке, который набит сытым и довольным чиновничеством всех рангов, о том, что делается и что подготавливается здесь, в одном из самых глухих и тихих уголков здания? Может быть, со временем забегают, замечутся во всех этажах, побегут с бумагами в руках, кинутся в библиотеки, в архив...

— Александр, ты учишь китайский?

— Учу, Геннадий...

— Есть в нем корень с маньчжурским?

— Нет. Китайский язык суть моносиллабический12Тогда считалось, что китайский язык односложный., о чем я тебе не раз толковал. А маньчжурский близок нашему тунгусскому... «И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус...»13Из стихотворения А. С. Пушкина «Памятник» (1836).— продекламировал Баласогло. — Ты все ищешь свои доказательства? Сколько тебе еще надо? Открытие твое Китаю и его истории, может быть, не менее нужно, чем нам. Китайцы — гордая нация, и они еще маньчжур скинут. Только по причине необъятной своей численности, а также гордости и горячего ума они вечно ввергаются в противоречия между собой...

«Парадокс и нелепица! Толкуют в палатах, что есть карты Приамурья, доказывающие, что там теперь чуть ли не страна маньчжур! — думал капитан, шагая в злой ветер, в муть его белых снежных волн, несущихся от Невы. Сейчас улицы пустынны, а дворцы и министерства столицы выглядят замерзшими кораблями. — Маньчжуры завоевали Китай14Маньчжуры покорили Китай в 1644 — 1683 гг. и образовали империю Цин (1644 — 1914)., сели на его престол, стали китайскими дворянами. Вот и вся загадка, почему маньчжур вдруг стали ученые европейцы именовать китайцами.

Доказать, что Амур не потерялся в песках, — первое. Что карты ложны... Что история забыта и ее надобно вспомнить и не лгать в угоду установившемуся мнению европейцев... Что право наше на землю, отнятую силой, — неотъемлемо на века! Что столица — гнездо бюрократии — зародыш гибели всякого живою дела. Они, подлецы, не понимают, в чем разница. Англичане ведут войну за опий, чтобы травить в Китае народ, это у них там нет, не было и не будет ни клочка земли. Впрочем, как я могу идеализировать Хабарова15Хабаров (Святитский) Ерофей Павлович — русский землепроходец и промышленник XVII в. Совершил ряд походов в Приамурье. В 1651 г. им был основан город Албазин, ставший центром русских поселений на Амуре. Именем Хабарова названы город Хабаровск и станция Ерофей Павлович, Амурской ж. д.или его преемников Толбузина и Бейтона16Толбузин Алексей Ларионович — воевода города Албазин, убит при осаде этого города маньчжурокитайскими войсками в 1687 г., после чего воеводой Албазина стал Афанасий Бейтон., когда они главной цели себе не ставили, по тому времени и не могли ставить — они не понимали значения великой реки... Теперь социальные идеи о будущем человечества... А казаки шли и занимали то, что желали занять: где теплее и земля богаче...»

Ударил ветер со снегом. Глушит такой ветер даже моряка.

«Хватит про исторические бумаги. Надо нагели17Нагели — в судостроении — деревянные болты, гвозди.сделать из кореньев. Когда железные нагели источатся, то корневые скрепки набухнут в морской воде и сольются с деревом.

Надо писать письма в Севастополь. Дядюшка дал рекомендацию к Михаилу Петровичу Лазареву18Лазарев Михаил Петрович (1788 — 1851) — адмирал, выдающийся деятель русского флота, герой Наварина, видный ученый-исследователь, открывший вместе с Ф. Ф. Беллинсгаузеном Антарктиду. С 1833 г. главный командир Черноморского флота.. В Финляндии строится корабль — копия лазаревского «Сухум Кале». Я буду командиром судна. Буду ли? А если я развалю бока? Взъерепенится адмирал? Он же сам проект составлял, говорят. Может быть, рангоут19Рангоут — оснастка парусного судна, состоит из парусов, рангоута (вертикальных в наклонных балок — рангоутных деревьев, — предназначенных для несения парусов) и такелажа (снастей, удерживающих рангоут в определенном положении, а также служащих для управления работой парусов).надо уменьшить. Что-то мне по чертежу мачты очень велики кажутся. Надо осмелиться и написать прямо в Севастополь и спросить дозволения. Экий несуразный человек мой дядюшка Куприянов20Куприянов Иван Антонович (? — 1857) — вице-адмирал, мореплаватель, трижды обогнувший земной шар, участник первой русской антарктической экспедиции. В 1834 — 1841 гг. был главным правителем русских владений в Америке., а немало дельных от него советов».



Глава вторая

ПОЧЕМУ БЫЛИ НЕУДАЧИ?

«У нас стали перепечатывать европейские карты со всеми их нелепостями и ошибками. Вот теперь попробуй узнай, как получилось и почему! Почему и с какой целью первоначально явились ошибки на европейских картах?»

«Взял в библиотеке Географического общества описание путешествия Сарычева21Сарычев Гавриил Андреевич (1763 — 1831) — адмирал, гидрограф, исследователь северной части Тихого океана. Автор труда «Путешествие флота капитана Сарычева по Северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану в продолжении осьми лет при Географической и Астрономической морской экспедиции... капитана Биллингса с 1785 по 1793 год» (1802).и доклад недавно побывавшего в неразграниченных землях Миддендорфа22Миддендорф Александр Федорович (1815 — 1894) — русский естествоиспытатель и путешественник, академик. Его экспедиция 1842 — 1845 гг. имела большое значение для изучения Сибири. Автор книги «Путешествие на север в восток Сибири» (СПб., 1860).. Его доклад сам слыхал на заседании общества. Очень интересен был отчет. Надо его перечитать».

«Литке23Литке Федор Петрович (1797 — 1882) — адмирал, выдающийся русский мореплаватель и географ, президент Академии наук. Дважды совершил кругосветные плавания, исследовал северную часть Тихого океана. Главный организатор созданного в 1845 г. Русского географического общества, вице-председателем которого был до 1873 г.— председатель общества. Когда-то и ему поручалось исследовать все заливы на юге Охотского моря, значит, и лиман реки Амура. А он туда не пошел...»

«После Сарычева плавал в тех морях Козмин24Козмин Прокопий Тарасович (1795 — 1851) — путешественник, участник кругосветных плаваний В. М. Головнина и Ф. П. Врангеля, исследователь Арктики и Охотского моря. В 1829 — 1832 гг. служил в Российско-американской компании.. Козмин — орешек, и ныне здравствует. Козмин чуть ли не двадцать лет тому назад искал места, удобные для основания порта на месте лучшем, чем Охотск. Уже, наверное, полсотни лет хотят Охотск перенести на новое место. Он знает охотские побережья как свои пять пальцев. Он-то и доставил сведения, что ни удские тунгусы, ни амурские гиляки25Гиляки — так до Октябрьской революции называли нивхов.ни от кого не зависят... Он, наверное, и название это привез, откуда-то взял — гиляки...»

— Где быть Охотскому порту? Почему не могут его перенести, если он стоит на гнилом и нездоровом месте? — при встрече спросил Козмина капитан.

Козмин теперь подполковник, как все исследователи Востока, которым больше жить негде, живет в Петербурге в приличной квартире и ведет размеренный образ жизни. Старик? Не скажешь! Кремень! Какой был в тридцать, такой и теперь.

Козмин в годах, раздался вширь, как и все, кто смолоду носил в себе большую силу и, не зная отдыха, трудился.

Принял любезно. Простота его прикрывалась напускной строгостью. Но в лице, в глазах явился свет ума и доброго чувства, которые, видно, питались множеством знаний, добытых самим Козминым за долгую морскую службу. Ему отрадно было поделиться с Невельским, чем мог.

По сути дела, на нем многое стояло и теперь, хотя Козмин лишь столоначальник в гидрографическом департаменте. Но он заведует инструментальным кабинетом. Один из самых знающих моряков в государстве, как о нем говорили, а не известен никому, кроме начальства и лиц, с которыми соприкасается по служебным делам. «А знает он больше всех наших адмиралов! Иди к нему, иди...» — велел дядя Куприянов.

В 1815 году выпущен был Прокопий Тарасович Козмин из штурманского училища подштурманом и только на другой год произведен в штурманские помощники в чине унтер-офицера.

Невельской знал и уважал его как товарища и сподвижника Василия Головнина. Козмин ходил с ним на шлюпе «Камчатка» вокруг света. На Козмине «стояла» впоследствии вся экспедиция барона Врангеля26Врангель Фердинанд Петрович (1796 — 1870) — адмирал, известный русский путешественник и исследователь Арктики. Один из учредителей Русского географического общества. Ему принадлежит опись берегов Сибири к востоку от устья реки Колымы (1820 — 1824). С 1829 по 1835 г. был главным правителем Русской Америки, а с 1840 по 1849 г. — председателем Главного правления Российско-американской компании. В 1855 — 1857 гг. — морской министр.в Ледовитом океане. Козмин самостоятельно произвел опись берега Колымы до Индигирки и описал группу Медвежьих островов, где один мыс и река названы его именем. С Врангелем же вторично ходил вокруг света.

Но самое главное для Невельского не в этом. Козмина надо расспросить про то время, когда он, перейдя на службу в Российско-американскую компанию27Российско-американская компания — торгово-промышленная компания, созданная в 1799 г. Ей было предоставлено право монопольного использования богатств (главным образом пушнины) русских владений в Америке, Алеутских и Курильских островов. Необходимость снабжать население Русской Америки продовольствием и снаряжением из России породила эпоху русских кругосветных путешествий и великих географических открытий первой половины XIX в. Только с 1804 по 1840 гг. Компания снарядила тринадцать кругосветных экспедиций., был начальником экспедиции, ходившей на судне «Акция» на Шантарские острова. Там он сам встречал гиляков. Первый привез важнейшие известия.

Все это самые тяжелые вояжи. Самая трудная сторона морского дела лежала на Козмине. На Шантарах он открыл и описал два больших острова и в честь своего начальства, директоров компании, назвал их Кусовым и Прокофьевым. Но не это, не это главное.

Остров Кусова... Двухсотсаженные рыжие скалы среди кипящего Охотского моря. Увидит ли их капитан когда-нибудь?

Плавал Козмин и на пароходах по Балтийскому морю, а на парусных судах с моряками-аристократами, на которых, по первому впечатлению, показался ему похожим явившийся в инструментальный кабинет молодой капитан-лейтенант.

Козмин слушал его долго, все выслушал. Подполковник, но ведь штурманский, то есть из простых, терпеливых... они умеют слушать.

— Это все неверно! — сказал Козмин. — Этого нет ничего! — и несколько раз махнул рукой.

— Почему же вы молчите, если этого нет?

— То есть как-с... Поясните... Кстати, никто не молчит, поданы не раз были рапорты...

— А судьба их?

— Как и судьба всех бумаг! Исследуйте вид какой-либо касатки28Касатка — морское млекопитающее семейства дельфиновых, подотряда зубатых китов.или объясните научно о нем что-нибудь — и вас распубликуют во всей Европе и ваши коллекции поместят под стекло. А спросите Федора Петровича, почему он, имея все средства: судно, людей, инструкцию описать все южные заливы Охотского моря, а значит, и лиман, не пошел туда и не проверил мои доклады и рапорты? Чем это можно объяснить? Подумайте. А? Вот то-то!

Козмин вдруг рассердился.

— Пришлось бы опровергать Крузенштерна29Крузенштерн Иван Федорович (1770 — 1846) — адмирал, начальник первой русской кругосветной экспедиции, исследователь Тихого океана, ученый-гидрограф. Описал восточный берег Сахалина, берега Камчатки, часть Курильских островов. Описание путешествия и атлас Крузенштерна были замечательными изданиями своего времени., на это Федор Петрович никогда не пойдет. Рыб описывать, моллюсков, водоросли? Пожалуйста! А спорить с учеными Европы, составившими карты, он не будет, так как честь науки для него на первом месте.

— Какая же это наука! — ответил Невельской. — А гиляки независимы? — вдруг спросил он.

— Вот пойдете и убедитесь сами. Тогда вспомните меня! Мне же никто верить не хочет... Кому скорей поверят: ученому или штурману? Императрица Екатерина, говорите, строила там острог? Значит, она знала, что земли там ничьи с тех пор, как нас силой выгнали из Албазина. Так ведь нас потом, на основании этих ложных карт, будут тысячу лет корить, что мы схватили не свое, те же европейские ученые...

— Я знаю больше. Мне сказывал адмирал Петр Степанович Лутковский, что вы с ним просили у правительства разрешения спуститься вниз по Амуру.

— Дважды просили...

Невельской плавал на Балтийском море с Лутковским, когда обучали великого князя Константина. Высокий, с плоским, бесцветным лицом, Лутковский всегда очень спокоен. Есть что-то сухое, чиновничье в его голосе, с кем бы он ни говорил. Англичане бывали в восторге от Лутковского и награждали его своим тяжелым вниманием. Может быть, угадывая родственную натуру?

Петр Степанович в Сибири своего замысла не осуществил и дела до конца не довел.

Козмин встречал гиляков, приходивших на охоту на Шантарские острова. Он узнал о их независимости, о том, что они власти не признают никакой и что Амур никому не принадлежит.

— Так и не довели вы дела до конца! — сорвалось с языка у Невельского, но он сразу же пожалел о вылетевших словах. Кажется, обидел Козмина, который ни в чем не виноват.

Хотел проститься, но подполковник стал в свою очередь его расспрашивать, устроил как бы целый экзамен.

Невельской отвечал про хронометры системы Паркинсона и думал, неужели судьба всех исследователей Востока одна — доживать свой век при должности в петербургской квартире на прошпекте?

Козмин пригласил молодого человека к себе домой, где рассказал ему много нужного и показал карты, рисованные гиляками на бересте.

Почему-то засели в голове слова: «Нелегкий путь вы избрали, Геннадий Иванович... Держитесь крепко...» И еще запомнил хорошо, как старый штурман сказал и шутливо и серьезно: «Только помните, Геннадий Иванович, что там надо целоваться с дикарями, таков их обычай приветствия, и предупредите своих мичманов, которых станете посылать на опись».

Еще Козмин сказал, что для тамошнего коренного населения, для гиляков и прочих народов должен быть смысл в нашем появлении более глубокий, чем получение стальных изделий или украшений.

— Миддендорф нашел проводника из гиляков30Нивх Позь (русские называли его Позвейн) был проводником у топографа экспедиции академика А. Ф. Миддендорфа Ваганова, сделавшего съемку реки Уди, южного берега Охотского моря и южной части острова Большой Шантар., о котором пишет, что это гениальный выродок! — сказал Невельской.

Козмин сказал:

— Вы всегда найдете его, помните только имя, а он от вас никуда не денется. Если ходил с нашей экспедицией и услышит о вашем появлении — явится сам, где бы ни был. И другого гениального найдете. Это люди понятливые и переимчивые.

...Невельской сидит в расстегнутом мундире, видна нижняя рубашка. В форточку валит холод. Стол завален картами, пачками бумаг, записками, расчетами, чертежами... Журнал со статьей об отклонении компаса, книги Сарычева, Головнина, Крашенинникова31Крашенинников Степан Петрович (1713 — 1755) — выдающийся русский исследователь, автор первых научных работ о Камчатке, включенных в труд «Описание земли Камчатки», вышедший посмертно в 1756 г. Эта книга была высоко оценена современниками и вскоре переведена на многие языки., пачка бумаг, перебеленных писарским почерком, — копия доклада Миддендорфа, сделанного в Географическом обществе, копии бумаг из архива министерства.

Карты на столе — разных времен.

«Чтобы потом тысячу лет не корили нас».

В комнате густо накурено, дымящаяся трубка лежит в огромной тонкой раковине, и морщины ее как розовые лучи...

Голова у человека так устроена, что в ту пору, когда все душевные силы приведены в движение, думается иногда о нескольких делах сразу и еще затешется безделица между нужных мыслей.

Всех теперь перечитал: Литке, Беллинсгаузена32Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич (1779 — 1852) — адмирал, участник первого русского кругосветного путешествия. В 1819 — 1821 гг. возглавлял кругосветную экспедицию, открывшую Антарктиду., Головнина, Сарычева, Хвостова и Давыдова33Хвостов Николай Александрович (1776 — 1809) — лейтенант, исследователь Русской Америки и Курильских островов. В 1802 г. вместе с лейтенантом Давыдовым Гавриилом Ивановичем (1784 — 1809) поступил на службу Российско-американской компании. В 1804 — 1806 гг. Хвостов и Давыдов плавали из Петропавловска-Камчатского в Русскую Америку, к берегам Сахалина, в Охотское море. В 1809 г. трагически погибли, утонув в Неве во время развода мостов. Посмертно вышла книга Г. И. Давыдова «Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним» (1810 — 1812).. Живые — все знакомы, кажется. Всех расспрашивал. Еще надо искать людей.

«Ваша светлость, сколько можно тянуть! Мне надо, чтобы вы меня скорей назначили...» Так сказать бы его высочеству великому князю Константину Николаевичу.

Сказал об этом Федору Петровичу Литке. «Кто же за себя просит! Это неудобно, Геннадий Иванович, и нескромно», — ответил адмирал. Он и Лутковский дали формальные рекомендации Невельскому и просили о назначении его командиром «Байкала». Но ведь на такую должность немало желающих. И нельзя светлейшему князю Меншикову34Меншиков Александр Сергеевич (1787 — 1869) — адмирал, генерал-адъютант. Во время описываемых событий был начальником Главного морского штаба. В 1848 г. — председатель секретного цензурного комитета, главнокомандующий во время Крымской войны., начальнику главного морского штаба, так заявить: мол, ваша светлость, сколько можно тянуть. «Ваше дело верное, назначение будет обязательно, его высочество великий князь ходатайствовал за вас...» — уверял Литке.

«Будет! Когда еще будет! А транспорт уже строится. И мне надо бы успеть развалить ему бока, выйти в плаванье вовремя, это значит на пять месяцев раньше, чем предпишут бюрократы. Я бьюсь, мечусь и во всем спешу, еще не утвержденный в должности, и люди со мной разговаривают. Но мне-то каково... Мне могут сказать — идите прочь, господин капитан-лейтенант, вы самозванец... А наша государственная машина медленно-медленно ворочает свои механизмы, как водяной ворот на Колпинском заводе».

«Термометры, лаги, шагомеры, барометры, компасы, хронометры столовые, карманные — все помянул Козмин. Дотошный в своем деле...»

«Но ведь судна еще нет, я не назначен, а я уже с ума схожу оттого, что руки связаны... Мне надо адмиралу Лазареву писать об изменениях проекта транспорта, а я не могу же написать, что, мол, только еще хлопочу о назначении... А не успеешь оглянуться, зима пройдет. Граф Гейден35Гейден Логгин Логгинович (1806 — 1901) — генерал-адъютант, адмирал. Сын известного адмирала Л. П. Гейдена командовавшего эскадрой в битве при Наварине. Участник Наваринской битвы, в 1842 г. назначен в свиту Николая I; в дальнейшем занимал высшие штабные должности.выехал в Ревель и скоро вернется, без него, видно, в инспекторском департаменте никто ничего не посмеет назначить». В свое время граф Гейден отрекомендовал Невельского после кадетского корпуса в гвардейский экипаж.

По представлению Крузенштерна. Гейден сказал — и так было. Так будет и теперь? Но когда? Больше того, Гейден сказал, что будут назначены лучшие офицеры. Друг Петр Казакевич36Казакевич Петр Васильевич (1814 — 1887) — мореплаватель, впоследствии адмирал. Друг, единомышленник и товарищ Невельского по открытиям. Проводил гидрографические исследования в бассейне Амура. Знал прекрасно английский язык. Во время Крымской войны был отправлен в США под фамилией купца Степанова для закупки товаров и судов для Приамурья. В 1856 г. назначен первым губернатором Приамурского края. Руководил работами по установлению границы с Китаем в 1862 г. Открыл в Николаевске-на-Амуре морскую школу. Учитель и воспитатель С. О. Макарова, впоследствии известного флотоводца., барон Гейсмар37Гейсмар Алексей Федорович (1825—?) — служил во флоте с 1841 г., уволен со службы в 1858 г. в чине капитан-лейтенанта., Грот38Грот — фон Гроте Эдуард Васильевич (1824 — 1858) — окончил физико-математический факультет Петербургского университета. Служил во флоте с 1845 по 1856 г., уволен в чине капитан-лейтенанта. Участник обороны Кронштадта в 1854 — 1855 гг., Гревенс39Гревенс Александр Карлович (1817 — ?) — служил во флоте с 1835 по 1862 г., уволен в чине капитана первого ранга.... «Боже мой! Придется моим морским аристократам и баронам целоваться с гиляками! Первейшее условие поставлю, как пойдем на опись».

«Надо еще раз встретиться с Кашеваровым40Кашеваров Александр Филиппович (1808 — 1866) — исследователь Русской Америки, по матери алеут. Учился в Балтийском штурманском училище как воспитанник Российско-американской компании, на кораблях которой служил потом штурманом. С 1845 по 1850 г. служил в Гидрографическом департаменте морского министерства, участвовал в составлении «Атласа Восточного океана с Охотским и Беринговым морями» (СПб., 1850). В 1850 — 1856 гг. был начальником Аянского порта, затем снова работал в Петербурге в Гидрографическом департаменте.. Он алеут сам по рождению. Сколько людей, знающих у нас те моря! И никакого движения! Сидят в Петербурге, скрипят перьями, пишут воспоминания...

Кашеваров, тот при встрече так и сказал, что Петербурга не любит и поедет на Восточный океан41Так в XVIII — начале XIX в. называли Великий, или Тихий, океан., чтобы приносить там пользу. Ну, скажут у нас в обществе, мол, это потому, что он алеут, хотя и автор известной книги, и молодой еще человек. Вдруг стал расспрашивать про ученье Фурье. Заявил, что ученье о коммунизме, если его осуществить, может сохранить и поставить на высоту ныне пренебрегаемые народы. Между прочим, Кашеваров заметил с важностью, что целоваться с гиляками не обязательно. Это лишь внешний вид уважения, и нечего дикарские привычки оправдывать. Сам не замечает, как в Петербурге впитал в себя все замашки бюрократов, хотя и мечтает о коммунистических фалангах на Аляске... У Кашеварова развивается что-то вроде мании величия. Грубо спросил, почему я так хлопочу, когда еще нет моего назначения! Мог бы спокойно отдыхать... А сведения его бесценны! Многое он знает, и как разговорится про свой Север, можно его часами слушать. В свое время рождались легенды о людях с двумя головами. Вот я чувствую, что надо мне две головы, чтобы все запомнить.

Кашеваров — алеут, а знаменитый ученый-синолог архимандрит Иакинф Бичурин42Бичурин Иакинф — Бичурин Никита Яковлевич (в монашестве Иоакинф) (1777 — 1853) — выдающийся русский востоковед, член-корреспондент Академии наук. Чуваш по национальности. Окончил духовную академию в Казани. В 1807 — 1821 гг. был главой русской духовной миссии в Пекине.— чуваш, а оба набрались величья от нашего брата чиновника...»

«Козмин говорит, что у англичан есть новый шагомер системы Пеги, и советует взять в Портсмуте компасы нового устройства с балансами и прозрачной картушкой».

В дверь постучали. Вошла жена брата.

— Чай пить, Геннадий Иванович!

Надя покачала головой. Холод в комнате, Геннадий Иванович раздетый, распахнутый, на столе — как после сражения. Слугу своего опять послал куда-то, гоняет его целый день с письмами и поручениями.

Геннадий Иванович, взлохмаченный, пошел пить чай, быстро, словно боится опоздать, как всегда.

— Мне надо еще в Колпино! — сказал он брату, входя в столовую. — И что за грузы будут... Списка еще нет... Я слыхал, что Михаил Петрович Лазарев придет нынче летом из Севастополя.

— Напиши, напиши его превосходительству... не жди, — сказал Никанор.



Глава третья

КНЯЗЬ МЕНШИКОВ

Не торговал мой дед блинами...43Из стихотворения А. С. Пушкина «Моя родословная» (1830).

А. Пушкин.

* * *

— Чем ты расстроен, mon cher? — спросила княгиня, вернувшись поздно вечером домой. — Что за неприятные разговоры были у тебя?

— Из-за пустяков! — сидя в кресле и принимая от слуги стакан, отвечал Меншиков.

Разговор происходил в доме Меншиковых, в полуосвещенной гостиной. Князь выпил лекарство и с помощью слуги поднялся на усталых, больных ногах.

— Язык твой — враг твой, — с укоризной сказала старая княгиня и, пожелавши мужу спокойной ночи, удалилась, позевывая.

Князь со всеми и всегда был язвителен и властен, но в отношениях с особами царствующего дома — мнителен. Ему показалось сегодня на балу, что великий князь Константин, генерал-адмирал русского флота, молодой еще человек, был с ним сух и холоден.

...Образование Константина закончено. В скором времени великий князь женится; он влюблен в невесту и, кажется, только о ней и думает, но через год после женитьбы, а может быть, и раньше, начнет входить в дела флота.

С Константином князь поладил бы, но за его спиной стоит Литке, его учитель и наставник, а Меншиков его терпеть не может. Литке — друг Врангеля... Князь уже решил: убрать Литке куда-нибудь подальше, в Архангельск, что ли.

...Бал был громадный. Присутствовали все морские офицеры Петербурга и Кронштадта.

Князю опять пришлось услышать разные толки о назначении одного молодого офицера командиром кругосветного транспортного судна. Офицер этот был вахтенным начальником на «Авроре», где обучался морскому делу Константин.

Не из-за этого ли офицера недоволен великий князь?

Литке рекомендовал его, и Константин ходатайствовал. Но как знать, годен ли будет он для командования кругосветным транспортом? Константин совсем еще юноша, ему все кажется возможным. Рекомендациям Литке князь не очень верил.

«А отвечать за транспорт мне! Были люди и постарше и поопытней. Желающих немало, и у всех найдутся рекомендации. Мало ли что офицер окончил корпус из первых, отлично учился в офицерских классах. Да где он плавал? С великим князем?» — Меншиков относился иронически к этим путешествиям. Одно — с великим князем плавать, а другое — командовать самому, да еще транспортом.

«Невельской служил на линейном корабле. Вахтенным лейтенантом. Правда, командовал он вахтой особой. В этой вахте был записан простым матросом по приказанию отца великий князь Константин Николаевич. Государь прочил младшего сына в генерал-адмиралы. Константин должен стать главой морского флота в государстве. И уже становился. Для воспитания его в свое время по рекомендации учителей морского корпуса, а более всего самого директора корпуса Крузенштерна назначен был Литке, придан ему лучший и смелейший из морских офицеров, образцово закончивший морской корпус, Геннадий Невельской. Сын небогатой вдовы — помещицы из-под Костромы... Еще Петр Великий велел набирать моряков в Костромской губернии, где Иван Сусанин спасал род Романовых. Бог с ним, с этим Невельским...»

Константин вырос, входит в силу, хотя еще зелен. Ходатайствует за офицера, у которого бегал по мачтам.

И хотя Меншиков не мог пренебречь ходатайством будущего главы русского флота, но и к назначению душа не лежала. Следовало все взвесить и, быть может, как-то отвлечь Константина, которому, верно, это скоро и не очень надо будет. Ведь все забывается.

Предстоящее назначение вызвало разговоры, и некоторые были недовольны.

Когда же сегодня великий князь, генерал-адмирал, выказал Меншикову холодность, старый князь спохватился: не дал ли маху?

Было у князя и еще одно соображение, почему он так долго тянул с назначением Невельского. Князь слыхал об этом офицере не раз и прежде и не хотел бы отпускать его. Он был нужен здесь.

«Он смышлен, — думал Меншиков, — красноречив, хоть и заика. У меня не так много хороших офицеров. Так у нас повелось: как русский выдался — на транспорт его да на край света или на Черное море! А тот рвется за чинами в кругосветное. Русские тянут лямку, а немцы все у меня в Адмиралтействе, да еще поговаривают между собой, что славяне без Рюрика никуда не годны. Все родственники и протеже Врангеля и Гейдена!»

Могли, конечно, быть и другие причины для недовольства великого князя. В голове Меншикова, как всегда в таких случаях, поднялся целый вихрь догадок и предположений. Могли быть интриги, оговоры. Но все же ни одна из причин не была серьезной, и Меншиков не знал, на что подумать.

«Не Чернышев44Чернышев Александр Иванович (1785 — 1857) — генерал-адъютант, военный министр. Участвовал в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813 — 1815 гг. В феврале 1813 г. с отрядом занял Берлин. В 1826 г. — член Следственной комиссии по делу декабристов. С 1848 г. — председатель Государственного совета. Поборник палочной дисциплины в армии.ли опять напакостил? Черт меня за язык дернул!»

Графиня Чернышева, жена военного министра, недавно рассказывала в обществе о военных подвигах своего мужа: он, будучи молодым офицером, дважды будто бы разбил в двенадцатом году Наполеона, чуть не взял его в плен и отбил у французов большой город. Но название города графиня позабыла.

— Подскажите, князь, какой город занял мой Александр, — попросила она сидевшего подле Меншикова.

— Вавилон, графиня, — ответил тот серьезно.

А однажды матрос вез дрова по набережной Невы.

— Куда везешь? — спросил шедший пешком Меншиков.

— Пароход топить! — браво отвечал моряк. — Повезем министра финансов.

— Ты сначала посади министра, — ответил Меншиков, — а потом уж топи пароход!

Каламбур слыхали сопровождавшие князя офицеры. Новый анекдот быстро разошелся по Петербургу.

А с Карлом Нессельроде45Нессельроде Карл Васильевич (1780 — 1862) — министр иностранных дел России с 1816 по 1856 г., с 1845 г. — государственный канцлер; один из столпов реакции.князь давно был на ножах и как-то среди своих назвал его графом «Кисель вроде».

Со строгим государем было гораздо легче, чем с пройдохой Нессельроде. С этим сладу не было.

В спальне, раздевшись, усталый, разбитый после целого дня забот, после бала и мнимых неприятностей, с мозжившими ногами — еще, как назло, погода проклятая, — князь, как всегда в трудные минуты, подумал, что не раз выходил благополучно из разных передряг и что царь его в обиду не даст. Он знал, что Николай хочет походить на Петра Великого и уж по одному этому с Меншиковым не расстанется.

— Все пустяки! Утро вечера мудренее!

Крестясь, охая, проклиная годы и великого князя, огромный сухой старик в длинной рубахе полез на кровать...

На другой день на дом к князю из инспекторского департамента, ведавшего назначениями и всем офицерским составом флота, вызван был адмирал Митяев, заменявший уехавшего в Ревель графа Гейдена.

Меншиков жил неподалеку от Адмиралтейства, в новом доме, построенном для начальника Главного морского штаба.

Князь, широкий в своем мундире, надушенный, важный и как бы помолодевший, сурово оглядел вошедшего.

Адмирал был курнос, узок в плечах, сутул, с большим животом. Черные волосы его, зачесанные на лысину, поднялись и торчали, как перья. Этот адмирал был один из тех невзрачных людей, которых в своем департаменте держал и выдвигал по службе блестящий граф Гейден, надеясь найти среди них своего Аракчеева46Аракчеев Алексей Андреевич (1769 — 1834) — всесильный временщик при Павле I и Александре I, с его деятельностью связан целый период полицейского деспотизма и грубой военщины (так называемая аракчеевщина)..

Митяев подал бумаги.

— Что же мешкаете с назначением командира строящегося судна? — просмотрев их, спросил Меншиков. Ему не очень нравился этот адмирал-плебей с выпученными глазами. — Знаете же, чье ходатайство и чья рекомендация!

— Ваша светлость сами решили повременить. Ведь граф Логгин Логгинович перед отъездом...

— Что я! Надо иметь свою голову... Сведения о нем собрали?

— Отличный офицер, ваша светлость! Окончил курс первым и первым — офицерские курсы. Вот изволите прочитать, служил эти годы под командованием Литке, на всех судах, где обучался его высочество генерал-адмирал, великий князь Константин. «Беллона», «Аврора», «Ингерманланд» — лучшие суда нашего флота!

— «Прекрасный офицер»! — передразнил Меншиков. — Мало ли что! А как разобьет судно? С ним няньку надо! Перед ним карьера тут открыта, а он стремится в кругосветное. Идет за чинами и выслугой. Да вы говорили с ним?

— Так точно, ваша светлость. Уверяет, ваша светлость, что желал бы видеть восточные моря. Он тут говорил своим товарищам, что, если не дадут судна, попросит перевода в Охотск.

— В Охотск? — удивился князь. «Уж это чушь какая-то», — подумал он.

— Уверяю вас, ваша светлость, что так говорил...

«Чем черт не шутит, — вздохнул Меншиков. — В знак протеста, что не пускаем в кругосветное, транспорта не даем, подаст прошение о переводе в Охотск! Мол, глядите — оскорбление... — Князь уже слыхал, что этот офицер большой задира... — Быть может, у них какая-нибудь мальчишеская затея».

Следовало бы вам пояснить причины, почему он добивается. Я слыхал, что он большой брульон.

— Я докладывал вашей светлости. Вот у нас все сведения.

— Ну и что же?

— Скромнейший офицер, ваша светлость. Усиленно занимается науками. Он не обижен, а, верно, в самом деле желает быть назначенным командиром строящегося брига, чтобы отправиться на восток.

«А говорят — брульон47Брульон — франц. brouillon — набросок, черновик; переносно: грубиян, неотесанный человек.! — подумал Меншиков. — Он и без плаванья мог бы вверх пойти».

— Приготовьте назначение и все бумаги, а капитан-лейтенанта Невельского пригласите ко мне, — велел Меншиков.

На другой день в приемную князя быстрым и крупным шагом вошел Невельской. Он с острым и загоревшим, чуть раскрасневшимся от холода лицом. У него светло-русые волосы и такие же светлые усы.

На молодом офицере новенький — с иголочки — мундир гвардейского экипажа, во всем блеске, золотой кортик у пояса и, несмотря на молодость, ордена Анны и Станислава, от которых его грудь кажется шире. Но все это выглядит скромней, чем на других, от озабоченности и внутренней деятельности, выраженных во взоре. К тому же на лице его несколько заметных рябин.

Вошел в кабинет, вытянулся, щелкнул каблуками, доложил о прибытии и замер, глядя остро и упрямо. Теперь вся его тонкая, вышколенная фигура с прямой, негнущейся спиной выражала готовность сопротивляться, подбородок слегка был опущен, но только чуть заметно — нельзя было бы и в строю придраться. У него вид бычка, который собрался бодаться. Готовность умело и рассчитано повернуть любого врага подчеркивалась жестким взором. Глаза заблестели дерзко при свете свечей, зажженных в это туманное и холодное петербургское утро на столе и над столом князя.

«Аристократ на современный манер и с норовом, — подумал князь. Он знавал и таких. — Молод, но с претензиями».

— Что случилось, господин капитан-лейтенант? — сурово глянув на него, спросил князь, сидевший прямо и неподвижно. — Вы желаете назначения вас командиром строящегося транспорта «Байкал»?

— Да, ваша светлость, я прошу об этом.

— И вы желаете, после кругосветного, остаться в Охотской флотилии, чтобы служить на транспорте в восточных морях?

— Да, ваша светлость! — ответил офицер.

Под слегка насупленными светлыми и густыми бровями взор его вдруг смягчился, выражение напряжения исчезло, и все лицо сразу переменилось, словно он заметил в князе что-то располагающее к себе. Оно лишилось остроты, стало обыкновенным русским лицом, не узким и не широким, с крупным, резко очерченным носом, энергичное и серьезное, но доброе, и видно было, что это человек не только сильный, но и впечатлительный.

Князь, подняв глаза от бумаг, несколько удивился такой перемене. Перед ним был как бы другой человек. Мягкий и спокойный взгляд офицера не понравился Меншикову. Он привык, что к нему наперебой лез народ упрямый, сильный, заносчивый, кичащийся дворянством, чинами, с просьбами, жалобами и требованиями. Но князь был стар и опытен и знал, что с такими легче, а за кажущейся мягкостью нередко таится большая сила и от таких людей чаще всего бывают неприятности, и он снова заговорил:

— Мне бы не хотелось отпускать вас так далеко. — И, помолчав, добавил небрежно, но у него это получилось значительно: — Вы могли бы с успехом служить здесь... Вы здесь нужны.

Чуть заметная дрожь пробежала по рукам офицера. Выражение напряжения снова явилось в его лице и фигуре.

— В-ваша светлость! Я хотел бы получить назначение на транспорт, — чуть запнувшись, ответил он.

— Да вы знаете, что это за транспорт? Ведь это не «Аврора», и не «Беллона», и не «Ингерманланд», на которых вы служили. Строится маленький транспорт, пойдет в Петропавловск-на-Камчатке, чтобы потом делать рейсы между портами Востока, возить там разные товары. Надо доставить грузы! И все.

— Я буду вполне удовлетворен, ваша светлость, — ответил Невельской.

Князь заметил, что, несмотря на выдержку, молодой офицер почему-то слишком волнуется. Он захотел призадержать его.

— Вы представляете, в какую обстановку вы попадете, что там за порты, что за жизнь? Ведь «Байкал» идет в Камчатку! В Кам-чат-ку! — повторил Меншиков. Сухая, прямая фигура его несколько согнулась. Он как бы потянулся к Невельскому. — И в Охотск! Там большую часть года зима и деятельности нет. Туда мы обычно посылаем служить скомпрометировавших себя офицеров. Офицеры, идущие в кругосветное, немедленно по окончании вояжа возвращаются в Петербург. Вы сбежите оттуда. А я предлагаю вам вместо этого ко мне в штаб.

Князь намекнул, что и так может дать ему следующий чин, предполагая, что, быть может, из-за этого Невельской просится в тяжелое путешествие.

— Подумайте, Геннадий Иванович! Здесь привычное для вас общество. Его высочество знает вас.

Момент был решающий. Могло все рухнуть. В глазах капитан-лейтенанта сверкнули чуть заметные огоньки.

Он знал: если сказать, что задумал, — откажут, как бы ни был полезен замысел. Но если свою мысль назовешь не своей, а скажешь, что ее подал кто-нибудь свыше, что за тобой стоят...

— Ваша светлость! — сказал офицер, гася чуть заметные проблески, вспыхнувшие во взоре, где на смену им сразу же явилось тоже чуть заметное выражение обиды и неприязни. — Его высочество подал мне эту мысль...

У него уже был готов ответ и дальше: «За годы совместной службы его высочество часто говорил, что офицеры нашего флота должны изучать Восточный океан и видеть в нем нашу будущую школу...» Этот энергичный офицер был быстр на соображение и красноречив. Для пользы дела он, кажется, умел лгать!

— Но что же привлекает вас в Охотске? — любезней и вызывая на откровенность спросил князь.

Но ответить откровенно — значило, быть может, погубить все дело. Тогда бы уж не Константин, а царь решал, быть ли ему командиром транспорта. И тогда бы дело затянулось бесконечно.

— Восточные моря представляют огромный интерес, — ответил офицер. — Я бы охотно изучал их и исполнял бы там любые поручения правительства. Тем морям принадлежит будущее.

— Да ведь это будущее! А в настоящем там пустыня. Общество офицеров там не отличается трезвостью и приверженностью наукам. Действительно, поле для деятельности там велико, но лишь несколько месяцев в году. Да искренне ли ваше желание? — спросил князь, кажется более желая сам успокоиться, чем выяснить причину.

— Вполне искренне! — с жаром ответил Невельской, и лицо его, зардевшись, стало мальчишески юным. — Если ваша светлость находит необходимым для пользы дела, то по окончании вояжа я согласен немедленно возвратиться в Петербург. Но я бы хотел остаться в распоряжении губернатора Восточной Сибири.

— Ну, как хотите, — холодно сказал князь и снова стал прям, как палка. — Потом не раскаивайтесь.

«Кто его знает, может быть, верно, хочет там делом заняться. Дельный офицер и там был бы полезен. Там — Аляска, Калифорния, Амур, Япония... Молодость, фантазия, порывы. Но ведь там больше на берегу сидят, пьют горькую да доносы пишут или составляют несбыточные проекты великих открытий».

Князь вспомнил про генерала Муравьева48Муравьев (Муравьев-Амурский) Николай Николаевич (1809 — 1881) — генерал-губернатор Восточной Сибири с 1847 по 1861 г. Содействовал изучению Сибири, облегчил положение ссыльных декабристов. H. H. Муравьев поддерживал Г. И. Невельского в его стремлении открыть устье Амура и присоединить к России когда-то принадлежавшие ей земли. Однако впоследствии H. H. Муравьев сумел удалить Невельского и приписать себе все заслуги в деле открытия и освоения Приамурских земель, за что он после подписания Айгунского трактата (1858) получил титул графа с присоединением к нему имени Амурского., который только что назначен в Сибирь. У того тоже широкие планы, а на людей глаз наметан.

— Зайдите представиться новому генерал-губернатору Восточной Сибири генерал-лейтенанту Муравьеву, — сказал князь прощаясь. — Он находится в Петербурге. Когда вы прибудете в восточные края, поступите в его распоряжение. Таково положение в Восточной Сибири, что командиры судов и морские офицеры подчинены там генерал-губернатору. Он — командир портов Востока.

— Слушаюсь, ваша светлость, — коротко ответил офицер. Вытянувшись, он почтительно поклонился, повернулся на каблуках и вышел быстрым, размеренным шагом. По его движениям угадывалась физическая сила и натренированность.

— Да он здоров? — спросил Меншиков у вошедшего адмирала Митяева. — Остаться в восточных морях!

— Здоров совершенно! Он живет в Кронштадте, но так как имеет средства, а также занимается науками, что не всегда возможно в офицерском обществе, то часто бывает в Петербурге. У него есть квартира на Крюковом канале у родственников. У братца — капитана второго ранга Никанора Невельского-первого, который служит у нас в инспекторском департаменте и живет неподалеку от гвардейских экипажей. Ныне Невельской-второй здесь. Через дворников узнавали, что здоров. А вчера был в библиотеке, позавчера ездил в театр, смеялся громко. Давали обличительную комедию. И знаете, так заразительно смеялся, что даже публика подхватывала. Голову закидывал будто бы... Вот этак! — хрипя, показал адмирал.

— Как вы все это быстро узнали!

— Да тут младшие чины моего отдела, — уклончиво, но с живостью сказал адмирал. Он не стал поминать князю, что ведь Никанор Невельской из инспекторского департамента хлопочет за братца и что это именно ему Геннадий сказал, что если транспорта не дадут, то попросится в Охотскую флотилию.

— Как я докладывал, еще в корпусе обратил на себя внимание необыкновенными способностями, — продолжал Митяев. — Закончил курс пятнадцати лет, а был первым учеником. Государь приказал ему погон не давать при окончании за то, что мал ростом. Невельской с детства склонен к наукам. Он рос в глуши, в костромских лесах.

— А где именно?

— В деревне Дракино, ваша светлость!

«Одно название чего стоит! — подумал князь. — А такого аристократизма нахватался... С адмиралами да на королевских приемах!»

— По соседству, у его дяди, была библиотека. Он мальчишкой все пропадал там. А дядя был эдакий чудак. Сидел в медвежьем углу и все интересовался путешествиями и науками. Знаете, ваша светлость, ведь есть такие чудаки — живут по захолустьям и еще чем-то интересуются там, мысленно путешествуют по всему свету или рассуждают о высоких, им недоступных предметах. Вот этот дядя-библиофил со своей библиотекой оказал большое влияние на мальчика. Его отвезли в корпус, в Петербург, и он так яро стал учиться, что кончил курс лучшим. И на всю жизнь сохранил приверженность к наукам. Науками очень любопытствует.

— Науками надо заниматься в Петербурге, — назидательно заметил князь.

— Ну да, тут академия, ученые, — подхватил адмирал.

— Не в Охотске же науками заниматься? — иронически продолжал князь.

Меншиков был обладателем огромной библиотеки и считался одним из самых образованных людей в Петербурге. Но при таком образованном начальнике морского штаба на флоте почти совершенно прекратились исследования. Меншиков непрерывно пополнял свою библиотеку книгами на всех европейских языках, но это не мешало ему отвергать изобретения русских авторов, увольнять из флота офицеров, занимающихся науками, высказываться против введения гребного винта и винтовых судов.

Когда-то русский флот производил важнейшие научные исследования. Лазарев и Беллинсгаузен ходили к Южному полюсу, Литке — на Север, Сарычев, а также Головнин и его ученики изучали Восточный океан.

Ныне даже Литке лишен был практической научной деятельности. Он до сих пор занимался обучением царского сына и теперь был без дела.

Поставив во главе флота человека, пользующегося славой весьма образованного, на авторитет которого всегда ссылались, царь облегчил изгнание науки из флота.

Меншиков сожалел втайне, что глушит все здоровое во флоте, но, преданный царю, не желал совершать никаких не угодных ему действий. Он знал, что это плохо, но что иначе нельзя.

Князь был умен, но ленив и привык за свои шестьдесят с лишним лет к мысли, что ничему новому в чиновничьей России ходу не дают. Он стал таким же служакой, как все другие, и лишь в остротах, известных своей едкостью, отводил иногда душу.

— Науками надо заниматься там, где есть особые, назначенные государем для этой цели учреждения, которые и обязаны заниматься науками.

Адмирал слушал с восторгом, принимая эти высказывания за чистую монету и не замечая, что князь иронизирует.

— Вот я вам расскажу, — вдруг вспомнил князь. — У меня стали болеть лошади. Тогда я сам решил взяться за науки. За каких-нибудь шесть месяцев осилил ветеринарию! Вылечил всех лошадей. С тех пор не обращаюсь к коновалам. Так что при желании науками может заниматься каждый. Не так уж трудно! Правда?

— То есть...

— Ну, как же, братец?

— Очевидно, так, ваша светлость!

Разговорившись про лошадей, на свою любимую тему, князь увлекся и пришел в хорошее настроение.

— Что еще о Невельском узнали? — спросил Меншиков, которого все-таки заботил этот странный офицер. По нынешним временам следовало быть бдительным. Мало ли что могло быть. Надо знать настоящие причины. Не беда, если наука...

— Что он холост...

— Ну, это я знаю.

— По флоту одним из лучших женихов считается, ваша светлость, — сияя, заметил адмирал, знавший, что князь любит посплетничать про своих подчиненных. Он обрадовался, что разговор неожиданно зашел на такие темы.

«Может быть, и несчастная любовь, разочарование», — подумал Меншиков.

Мало ли чего не пришлось насмотреться князю в этой должности, да еще с морскими офицерами! И дуэлянты, и ревнивые мужья, и отчаявшиеся влюбленные...

— Еще просил за него Лутковский. Он поддерживает дружественные отношения с обоими Лутковскими49Речь идет о Петре Степановиче Лутковском (1800 — 1882), адмирале, и Феонемпте Степановиче Лутковском (1803 — 1852), который за участие в тайном общество после восстания декабристов был переведен в Черноморский флот, впоследствии — контр-адмирал.. Да, в общем, знакомства его обширны в разных кругах. Среди моряков он довольно известен.

— Ну, да, теперь я вспомнил! Лутковский тоже ходатайствовал о назначении Невельского. И он и Литке вместе просили меня об этом.

Меншиков считал Лутковского честным и дельным человеком. Но просьбу Литке, своего противника, он помнил, а про рекомендацию Лутковского, которого считал порядочным, позабыл.

«И как она у меня из головы вылетела!»

— Назначить командиром строящегося брига, но без перевода в Охотскую флотилию. Понравится — пусть остается, — велел он Митяеву. — Не понравится — так сможет вернуться... Ведь там большую часть года, верно, пьянствуют и в карты играют, — пробурчал князь, расписываясь на бумагах. — Да пусть помнит, что придется целом заниматься. Это ему не partie de plaisir50Увеселительная прогулка (франц.).с великим князем... А как он приходится Невельскому-первому?

— Cousin, ваша светлость!

— А-а! — кивнул головой Меншиков.

Князь помнил, что Невельский-первый был помощником столоначальника в инспекторском департаменте. Такое родство — хорошая рекомендация.

— Никанора Невельского давно пора в столоначальники, — сказал князь.

«Николай Муравьев! Вот еще один молодой чиновничий орел взлетает! Был губернатором в Туле, воевал на Кавказе, дока в полицейских делах и просил при этом освобождения крестьян! Он Невельского раскусит, что бы тот ни задумал! Да ему, может быть, такой оригинал еще пригодится».

Меншиков решил на всякий случай поговорить о Невельском еще раз с самим великим князем, а потом с Муравьевым, о котором за последнее время тоже много разговоров.



Глава четвертая

МУРАВЬЕВ

Еще в бытность свою на Кавказе генерал Николай Муравьев обратил на себя внимание Николая Первого, представив на высочайшее имя записку о способах покорения горцев.

Царь всегда с большой охотой читал проекты войн, покорений и походов. Философские сочинения и современная беллетристика, особенно русская, держали его настороже. Читая их, царь чувствовал, что его пытаются поучать, равняют с другими. Между строк он часто улавливал дерзости, намеки, крамольные мысли. Читая беллетристику, написанную собственными подданными, унижаешь себя, если произведения не восхваляют государя. Значительно приятнее читать иностранных писателей, поносящих своих правителей.

Лишь читая доклады и записки, государь погружался в привычный мир, в котором был подлинным самодержцем. Тут все было ясно.

Записка была дельная. Николай знал Муравьева. Отец его, Николай Назарович51Муравьев Николай Назарович (1775 — 1845) — отец генерал-губернатора Восточной Сибири Ник. Ник. Муравьева. Окончив горный корпус, в 1790 — 1791 гг. служил в Нерчинском горном батальоне. В 1813 — 1819 гг. был губернатором в Новгороде, затем статс-секретарем Николая I, сенатором., ныне покойный, был когда-то управителем «собственной его величества канцелярии». Он был автором отвергнутых в свое время проектов о широком строительстве железных дорог в России. Сын его, как видно, пошел в отца. Это человек еще молодой, но деятельный, а главное — придворного круга, окончивший Пажеский корпус, судя по всему, так же преданный царю, как и отец. В то время как из всех щелей лезли новоявленные вольнодумцы и либералы и царю много сил приходилось отдавать, чтобы собрать вокруг себя надежных людей и бороться против новых веяний, появление толкового человека в среде своих было для царя отрадно. Редко кто из окружающих царя выдавался какими-нибудь способностями. Обычно царь недолюбливал людей с широкими замыслами и терпел их лишь по необходимости. На этот раз он решил, что автора записки следует отличить. Но на Кавказе у царя и так было много генералов и чиновников.

Царь запомнил Муравьева. Впоследствии, желая дать исход его энергии, он назначил тридцатипятилетнего генерала в Тулу, в гражданскую службу.

Самый молодой губернатор России вскоре доложил ему, что принял меры к сохранению лесов. Он предлагал правительству устроить разработки залежей каменного угля между Москвой и Тулой. У царя и его приближенных, пока Муравьев занимался проблемами лесов и топлива, складывалось о нем самое хорошее мнение. Но вскоре тульский губернатор прислал новую записку.

На Кавказе генерал привык видеть русского солдата победителем. Солдат был одет, накормлен. В армии Муравьев отвык от картин деревенской жизни.

Тем разительнее бросилась в глаза губернатору ужасающая нищета тульских крепостных — тех самых крестьян, из которых выходили солдаты-победители. В своем кругу Муравьев иногда высказывал резкие суждения о порядках в России. Он сознавал, что крепостное состояние крестьян — огромное зло, угрожающее существованию всего дворянского сословия. Муравьев решил сразу убить двух зайцев. Он полагал, что, если свои взгляды прямо высказать царю, они могут быть приняты как выражение самых верноподданнических чувств и как признак широты взгляда. «В то же время, — думал он, — общество, узнав об этом, увидит во мне прогрессивного деятеля».

Муравьев представил царю проект освобождения крестьян от крепостной зависимости. Кроме него проект подписало несколько помещиков, трое из которых были разорены, один был литератором, а двое — богатейшими промышленниками.

Один из подписавших, помещик Норов, откровенно признавался, что надеется сделать на основании этого проекта выгодную финансовую операцию и поправить свои пошатнувшиеся дела.

Богатые промышленники искали выгод — дешевых наемных рабочих для своих развивающихся предприятий.

Николай прочитал проект. У царя был свой взгляд на этот вопрос.

Сам царь любил поговорить об освобождении крестьян и даже создавал комитеты по этому вопросу. Но это делалось лишь для того, чтобы избежать самого освобождения и доказать обществу, что пока еще освобождение невозможно. Крестьянские восстания то и дело вспыхивали в разных губерниях. Пока что вместо освобождения то тут, то там крестьян забивали насмерть, раздавая им палочные удары тысячами, расстреливали и ссылали. Царь полагал, что со временем, быть может, и придется освободить крестьян, но сейчас это освобождение было знаменем его противников, и потому народ, полагал он, надо держать как можно дольше в крепостном состоянии. Он не желал менять порядков, мерного хода жизни, который поддерживал и укреплял двадцать с лишним лет. «После меня... пусть... если неизбежно...» Но сам он не мог изменить себе ради моды века и «подлых» сословий.

Царю было весьма неприятно, что молодой человек, которого он выдвинул и которому верил, оказался в своих взглядах близок носителям смуты и сам спешит сказать то, о чем следовало бы молчать, ожидая высочайшего решения. Николай почувствовал, что и Муравьев хватил либеральных идей.

Однако он сделал вид, что доволен Муравьевым и его проектом, и похвалил его.

— Пусть только соберет побольше помещичьих подписей под своей запиской, — велел передать ему царь, зная, что теперь ни один помещик не подпишется под таким проектом.

Тульский губернатор действовал энергично, но не мог собрать больше ни одной подписи.

Между тем Николай полагал, что такие дела нельзя оставлять безнаказанными и что Муравьева следует послать в такую губернию, где он будет далек от толков про крепостное право и от самих крепостных.

Восточной Сибири нужен был дельный губернатор. Непорядки и злоупотребления в золотой промышленности и в акцизно-откупном деле достигли огромных размеров и грозили этому богатому краю разорением.

Царь решил, что грандиозная территория Восточной Сибири — подходящее поле деятельности для Муравьева, что там с избытком уйдет вся его энергия. В Восточной Сибири нет крестьян крепостного состояния. Там новый губернатор займется рудниками, тюрьмами, каторжными работами и пусть выкажет в этих делах свои таланты! Наказывать Муравьев умел... Пусть постарается.

Решение это показалось царю остроумным. Муравьев, как бы уже униженный, несмотря на новое повышение, снова стал ему любезен. Он из либералов превращался в тюремщика, да еще в какого! Теперь в его тюрьмах и рудниках все злодеи, государственные преступники.

Выезжая в путешествие по России, царь решил сам объявить Муравьеву о новом назначении, чтобы не возбудить кривотолков.

Тульский губернатор встречал царя на одной из почтовых станций вблизи Тулы.

Когда проскакали на белых конях рослые форейторы и подкатила открытая коляска с гербами, Муравьев почувствовал то особенное волнение, которое всегда охватывало его при приближении царя. Перед ним мелькнуло знакомое лицо, и губернатору показалось, что Николай расположен к нему.

Выйдя из коляски, царь ласково заговорил с Муравьевым, проходя с ним мимо конвоя и толпы встречавших.

В доме, подготовленном для отдыха царя, в кабинете хозяина, Николай выслушал его.

— Проекты твои хороши, Муравьев, — сказал царь, сидя в кресле и закинув ногу на ногу, — но не тебе придется их осуществлять.

Рыжеватый, краснолицый Муравьев, с жаром говоривший о расширении тульских оружейных заводов, почтительно умолк.

Царь сказал ему о новом назначении. Муравьев был взволнован. Государь возвышал его. Громадный и богатейший край поступал в его ведение. Он наделялся огромной властью сибирского генерал-губернатора. В истории России не было случая, чтобы на эту должность назначен был такой молодой человек.

Муравьев ответил, что готов служить там, куда назначит его государь и где требуют этого интересы отечества.

Но он понял, что царь удаляет его из внутренних губерний, что его проекту не дано надлежащей цены и что сам он отправлен в край, где нет крепостных.

Царь стал говорить о важности правильной постановки акцизно-откупного дела в Сибири, о необходимости привести в порядок каторгу. Подробно, со знанием дела, он объяснил, какие в Сибири должны быть тюрьмы и каторжные работы, какие цепи, казематы, наказания и какие сейчас там недостатки.

Молодцевато прогуливаясь с Муравьевым по губернаторскому парку после обеда, он объяснил, почему надо усовершенствовать кандалы и как их надо надевать. Видно было, что царь любит тюремное дело и знает его не понаслышке. Он сам был автором проекта тюрьмы для декабристов, построенной в Петровском заводе. Это была бревенчатая тюрьма без окон.

Сейчас царь был весел и подшучивал над растерявшимся Муравьевым, который из автора передовых проектов росчерком царского пера превращался в начальника многочисленных тюрем и каторжных работ.

— Чем ты смущен, Муравьев? — спросил царь насмешливо.

Муравьев овладел собой. Он готов был сразу же выдвинуть ряд новых вопросов. Он решил показать царю, что и на Востоке будет не только тюремщиком.

Как многие образованные русские люди, он и раньше интересовался Сибирью, видел в ней страну будущего, читал все, что писали о Сибири, и многое слышал от людей, побывавших там.

Отец Муравьева еще в конце прошлого столетия служил в Нерчинске, куда послан был хлебнуть настоящей службы своим суровым родителем52Речь идет о Назарии Степановиче Муравьеве (1737 — 1799), отце предыдущего.. Много лет спустя, уже будучи при дворе, Николай Назарович, отчетливо понимая все будущее значение Сибири, настаивал на проведении железной дороги от Петербурга до Нерчинска, утверждая, что устья Невы надо связать чугунным путем с истоками восточного Амура, так же как и с истоками Дона.

Молодому Муравьеву еще из семейных разговоров знакомы были нужды Сибири и исконная мечта сибиряков о возвращении Амура. Поэтому, когда царь вечером в кабинете заговорил о недостатках русского мореплавания на Востоке, Муравьев помянул, что следует подумать об Амуре.

— С Амуром все покончено, — хмурясь, ответил царь. — Зачем нам эта река, когда положительно известно, что в устье ее могут входить только лодки. Главный пункт русского влияния на Востоке следует видеть в Камчатке. Там отличный порт. А река Амур теряется в песках, — добавил он. — Река эта бесполезна для нас.

Государя нельзя спрашивать... но Муравьев понял, что, видимо, были какие-то новые исследования, доказано еще раз, что Амур недоступен. Это в свое время особенно рьяно доказывал великий Крузенштерн.

...Осенью, оставив Тулу, Муравьев прибыл в Петербург. Гнедые кони завезли его дорожную карету под круглую арку новой гостиницы, что напротив Исаакиевского собора. Ему отвели трехкомнатный номер с окнами на площадь. В передней устроился его неизменный спутник, лакей и камердинер Михаила.

Утром из окна Муравьев увидел отражавшие солнце двойные ряды гранитных колонн нового собора, а на них тяжелые фронтоны с бронзовыми ангелами и колоннаду под куполом.

Он чувствовал себя в столице, в своем родном городе, полным энергии и смелых планов. Теперь он уже был тут не стесненным в деньгах петербуржцем, сыном разоряющегося помещика, а наехавшим из глубины России богатым вельможей. Сибирь представлялась ему огромным полем деятельности.

«Но с проектами ныне надо действовать осторожней и осмотрительней, сообразовываться с политическими обстоятельствами».

После урока, который дал ему Николай, он решил, что необходимо сдерживаться, но для достижения своих целей в Сибири не следует останавливаться перед крутыми мерами.

Он хотел ознакомиться в Петербурге с амурским делом, но, полагая, как царь сказал, что самое важное для Сибири акциз и откупа, отложил его. «Займусь Амуром на месте», — решил он. Муравьев слыхал много раз от разных людей, что Крузенштерн ошибся... Надо было узнать, были или нет новые исследования.

* * *
* * *
* * *

А по Петербургу прошел слух, что губернатором в Восточную Сибирь назначен человек смелых, прогрессивных взглядов, не побоявшийся сказать Николаю о необходимости раскрепощения крестьян.

К Муравьеву приходили студенты, молодые ученые, изобретатели, подавали проекты, предлагали свои услуги для работы в Сибири. Являлись сибиряки, ходатайствовали о развитии страны, об открытии обществ, школ, подавали доносы, жалобы на произвол и притеснения полиции, чиновников, высказывали надежды, что теперь в Сибири наступит оживление.

Никогда бы Муравьев не подумал, что так много сибиряков живет в Петербурге. Вот дошлый народ! Какое-то нашествие! Куда добрались! И многие петербуржцы-купцы торговали с Сибирью. И через Сибирь с Китаем на Кяхте. И впрямь это были не тульские помещики и крепостные. Толковали про торговлю с Америкой! Про китов и китобоев. Что Америка воевала с Мексикой53Война Соединенных Штатов с Мексикой продолжалась с 1846 по 1848 г. и привела к разделу Мексики, уступившей Штатам Техас, Новую Мексику и Калифорнию.и нам надо это помнить. Про Китай и духовные дела нашей миссии там54Русская духовная миссия в Пекине была учреждена в начале XVIII в. по указу Петра I и официально оформлена Кяхтинским договором 1727 г. для отправления церковной службы среди русских поселенцев (первоначально это были военнопленные и их семьи, попавшие в Китай после взятия г. Албазина). Фактически до второй половины XIX в. являлась единственным дипломатическим и торговым представительством в Китае.. Про открытия синологов. Боже мой! Век проживя в Туле или на Кавказе, ничего подобного не услышишь.

А петербуржцы припугивали — гляди, брат Николенька, ваше превосходительство, ведь там сосланные за двадцать пятое декабря, там Трубецкой55Трубецкой Сергей Петрович (1790 — 1860) — князь, полковник, участник Отечественной войны 1812 г. Видный деятель Союза благоденствия и Северного общества декабристов. Каторгу отбывал в Благодатском руднике, Чите и Петровском заводе, затем жил на поселении в селе Оек, вблизи Иркутска.. Еще, говорят сидят такие злодеи, про которых все забыли. Похуже декабристов...

Некоторые сибиряки, кажется, не верили, что новый губернатор может отступиться от старых порядков но все же шли к нему.

Да, множество сибиряков живет или учится в Петербурге. В этом видно стремление сибирского населения к развитию, к знаниям.

Но не одни сибиряки интересовались судьбами Сибири. Муравьев, готовясь к исполнению новой должности, встречался и с другими знатоками этой страны — географами, полярными путешественниками. Никогда прежде не приходилось ему замечать такого коренного и разностороннего интереса к Сибири в петербургском обществе.

Муравьев всех слушал, все запоминал. Он внимательно следил за упоминаниями о Сибири в печати.

Передовые русские люди смотрели на эту огромную холодную землю как на страну будущего, в которой нет и никогда не было крепостного состояния.

И все, кто говорил, писал и думал о Сибири, утверждали, что России необходимо стать твердой ногой на Тихом океане.



Глава пятая

ВСТРЕЧА В ГОСТИНИЦЕ

Муравьев познакомился в Петербурге с лейтенантом Геннадием Невельским... ...решил, что Невельской и есть тот человек, который был ему нужен...

Лависс и Рамбо56Лависс и Рамбо. «История XIX века» — часть многотомного коллективного труда «Всеобщая история с VI века до наших дней», изданного в 1893 — 1901 гг. под редакцией известных французских буржуазных историков Э. Лависса и А. Рамбо. Цитируется шестой том русского издания, 1938.. История XIX века.

* * *

Капитан-лейтенант Балтийского военного флота Геннадий Невельской... Назначен па транспорт, который строится в Финляндии, на верфях Бергстрема и Сулемана, и должен следовать кругосветным путем, чтобы доставить грузы в Петропавловск-на-Камчатке...

— Как командир транспорта, следующего в порты Восточной Сибири, по рекомендации начальника Главного морского штаба явился представиться вашему превосходительству!

Невельской некоторое время приглядывался к Муравьеву, обмениваясь с ним короткими замечаниями. Когда же этот моряк разговорился, Муравьев понял, что он желал бы исследовать на своем транспорте устье Амура, но, кажется, скрывает свое намерение от начальства. Нюхом генерал чуял, что у Невельского должна быть сильная рука... Кто? Он говорил с чувством, но сбивчиво и то, что обычно говорили про Амур: что, возвратив эту реку, Россия получит удобный путь к Тихому океану, средство к верному и быстрому снабжению Камчатки и Аляски и тогда мы сможем создать океанский флот; что Сибирь со временем заселится и разовьется, на устье Амура и на побережье возникнут русские города; что в будущем Китай получит развитие и эта ныне безгласная империя превратится в одно из значительных государств мира, а надлежащий выход в океан поможет нам завязать настоящие отношения как с соседними портами Китая, так и с портами других народов Востока, а также с Соединенными Штатами. Без Амура у Сибири нет будущего. Если же Амур захватят англичане, они со временем попытаются превратить Китай в свою колонию и надолго вобьют клин между нами и этой великой нацией. Постепенно он увлекся и заговорил ровней и реже заикался.

Невельской помянул об американцах:

— Они всюду на Восточном океане и в наших морях. Охотское море во множестве посещается их китобоями. После войны с Мексикой давление американцев на Китай усилится, и это мы должны предвидеть. В Китае они успешно соперничают с англичанами, стараясь действовать совершенно иными средствами и расположить народ к себе.

Муравьев приглядывался к Невельскому с любопытством. Соображение об американцах, которых обычно считали миролюбивыми и в которых этот капитан видел возникающую опасность, было оригинально и понравилось ему. Действительно, американцы выходили на Тихий океан. «Да такая громадина разовьется — со временем бог весть что будет. У них там демократия и быстрота — time is money57Время — деньги (англ.).».

«Но кто ему покровительствует? Почему-то он как бы просит не открывать его намерений князю Меншикову. Чья рука ему помогает?»

Эта же рука нужна была самому Муравьеву до зарезу. В нем вспыхнул бешеный интерес к Амуру, интерес, временно заглушённый изучением акцизного и откупного дела. Муравьев хотел знать все, а этот моряк, кажется, и знал все. Экий молодчина! А говорят, в офицерстве нет личностей!

— Вы полагаете, что, возвращая Амур, мы предотвратим многие беды?

— Я убежден в этом!

— Но, как утверждают, в устье Амура могут входить лишь пироги и шлюпки, — испытующе заметил Муравьев. — Ведь Лаперуз58Лаперуз Жан-Франсуа (1741 — 1788) — французский мореплаватель, известен как исследователь Канады. Во время кругосветной экспедиции на кораблях «Буссоль» и «Астролябия» в 1787 г. был в Японском море и Татарском проливе., насколько я знаю, пытался с юга пройти в устье Амура, нашел перешеек между Сахалином и материком и установил, что Сахалин полуостров. А Крузенштерн встретил мели, преграждающие доступ в лиман.

Тут Невельской вздрогнул, приоткрыл было рот, но сдержался.

— Общее мнение таково, что Амур теряется в песках, — добавил Муравьев и умолк, любезно улыбнувшись и предоставляя собеседнику высказаться. Он умел быть вежлив и любезен и любил это показать.

— Амур не может теряться в песках! — воскликнул Невельской со всем жаром сдерживаемой энергии. — Огромная река, несущая такую массу воды, должна иметь выход. Да, вы правы, конечно, — Лаперуз утверждает, что Амур теряется в песках. Но и Лаперуз, и Браутон59Браутон (Броутон) Вильям Робер — английский мореплаватель конца XVIII в. В 1797 г. был в Японском море, где сделал ряд дополнений к открытиям Лаперуза., и наш Крузенштерн сами не входили в его устье и могли допускать общую ошибку. Даже если Сахалин соединяется с материковым берегом отмелью, как утверждает Иван Федорович Крузенштерн и как значится на всех картах, то как раз это и доказывает, что у Амура должен существовать другой — глубокий выход на севере!

«Э-э, да он горяч! — подумал Муравьев, слушая с видом явного сочувствия. — Но все никак не проговорится».

— Да это очевидно! — сказал Муравьев, словно после некоторого размышления, стараясь еще более подогреть собеседника.

— На самом деле — что же это за река, которая вдруг высыхает на устьях? — подхватил Невельской.

Все, что говорил моряк, походило на истину. Словно сама судьба выбросила Муравьеву этого капитана из недр громадного бурлящего Петербурга.

— Да, Амур был бы нам необходим! — нетерпеливо воскликнул Муравьев.

Невельской разволновался и, поднявшись, стал красноречиво уверять, что потеря Амура равносильна для России отказу от великого будущего.

— Амур — единственная река, текущая из Сибири в Тихий океан, — говорил он. — Близ устья Амура прекрасные гавани. Это неотъемлемая часть Сибири, ее естественный берег, земли по Амуру — исконные русские: там стояли русские города и крепости, — и эта земля должна быть возвращена России.

Стемнело. Михаила зажег свечи.

— Что же надо делать? — спросил Муравьев.

— Хлопотать о высочайшем разрешении на исследование Амура, — быстро ответил Невельской. Он поднял голову, взгляд его стал еще острей, в нем заиграли огоньки. — Необходимо убедить государя императора, что в противном случае река будет захвачена иностранцами. Доводов для этого множество.

«Каков! — подумал Муравьев. — Только бы все это не на словах...»

— Если меры не будут приняты, нам грозит опасность! Никто не замечает этого, и в этом весь ужас!

— Да, это действительно! — сказал Муравьев. Им овладело такое чувство, словно его подняли на огромную высоту и он увидел все вокруг.

— Почему бы англичанам не попытаться овладеть водными путями по Амуру и Сунгари, ведущими в глубь Северного Китая? Тогда раз и навсегда они отделят Китай от России и захватят его целиком. Земли же по Амуру — коренные русские. Мы не смеем бездействовать, когда им грозит опасность. Если же мы будем в Приамурье, то одним этим мы откроем свободную торговлю с Китаем, а захват его англичанами окажется невозможным.

Но губернатору этого мало... «Ах, вот кто! Его высочество! Ясно! Это стало ясно. Невельской сказал, что был его вахтенным начальником. Это уж другое дело!» А молодой офицер стал один за другим, как бы систематизируя, перечислять доводы, которые надо выставить перед царем. Свое, накопленное годами раздумий, он отдавал, зная, что часто нельзя претворить мысли в дело иначе, как отдавши их тому, у кого была власть. Без царя нельзя было ступить шагу, а губернатор мог испросить позволение.

Муравьев вскочил и заходил по комнате. Теперь он понимал ценность этих мыслей: «Мне их на целое губернаторство!» Он знал, что в его руки сейчас шло богатство.

Невельской сам невольно взволновался, наблюдая действие, которое его слова производили на губернатора.

Муравьев остановился напротив него и уставился, изогнув брови и чуть прищурив один глаз.

— Какие у вас основания, чтобы немедленно возбудить этот вопрос перед правительством и государем?

— Прежде всего, — быстро и жестко ответил офицер, — что Амур принадлежал нам и был отнят силой. Во-вторых, Амур необходим как выход, в будущем мы без него не можем существовать. И третье — опасность от иностранцев, и мы лишаемся всего!

Муравьев кивнул головой. Он спросил, кто появился на Амуре раньше, русские или маньчжуры.

— В тысяча шестьсот сорок третьем году, когда Поярков60Поярков Василий Данилович (XVII в.) — русский землепроходец, в 1643 — 1646 гг. совершивший путешествие по Восточной Сибири, во время которого побывал на Амуре, открыл Шантарские острова и остров Сахалин., перевалив хребты, из бассейна Лены спустился до Амура, он проплыл всю реку, подчинил племена дауров, натков, гиляков. В то время на Амуре не было никаких маньчжуров.

«Вряд ли, — подумал Муравьев. — Верно, какое-то влияние имели. Какие-то сношения могли быть, во всяком случае, как у нас с Парижем или с Лондоном. Дамы моды заказывали...»

— Маньчжуры создали самостоятельное сильное государство и в начале века завоевали Китай. Маньчжуры никогда не жили на Амуре.

— Что общего у маньчжур с китайцами?

— Это разные народы. У них разная письменность и разные языки. Собственно, исторический Китай находился далеко от Амура и был обнесен Великой стеной, что общеизвестно. Конечно, все страны Азии периодами были в общении с Китаем. Завоевали Китай монголы, и тогда чуть не весь мир подчинялся монголам в Пекине. До северных областей на Амуре не только китайцам, но даже маньчжурам дела не было. Для русских там благодатный край, а китайцы и маньчжуры — южные народы. На Амуре обитали и сейчас обитают охотничьи народы... Так маньчжурам там делать было нечего. Они стремились на юг и, завоевав Китай, объединили Китай с Маньчжурией... Все маньчжуры хлынули в Китай за роскошью и наслаждениями, а на Амуре маньчжур не было. Не было их там и в тысяча шестьсот пятидесятом году, когда на Амур с людьми явился Хабаров, а потом хлынуло из Сибири множество переселенцев, которые селились там всюду, возводя городки, острожки и заимки. На Амуре теплей, чем в Сибири, легче жить. — Он опять загорелся и стал рассказывать: — Почти все население Лены, до Верхоленска, перешло на Амур, якутским воеводам приходилось принимать меры против переселенцев. Там была Россия! В большей степени, чем в Якутии, — на Амуре климат хорош, земля. И вот когда Амур заселился русскими, только тогда поднялись маньчжурские князьки! Любопытно, что сухопутные дороги на Амур маньчжурам оказались неизвестны. Посланные князем Изинеем из Нингуты две тысячи солдат, которые должны были разбить Ачанский городок, поставленный Хабаровым близ устья Уссури, шли на Амур три месяца! Отсюда можно заключить, что туда дорог не было. И в этом суть вопроса больше, чем в договорах. Маньчжуры едва смогли провезти пушки и двенадцать своих орудий из глины...

— Орудия из глины?

— Да, орудия из глины, для подрывания стен...

— А что же Хабаров? — отвлекаясь от дела, спросил Муравьев, увлеченный рассказом офицера.

— Хабаров дал этому войску несколько сражений. Шестьсот семьдесят маньчжуров было убито, остальные бежали, — сказал Невельской. — Я сам читал его записки в архиве!

Муравьев опять заходил по комнате. Невельской замолчал, наблюдая за ним.

— Что же дальше? — спросил губернатор, останавливаясь.

— В тысяча шестьсот восемьдесят первом году вся река принадлежала России, — ответил Невельской. — Главным нашим пунктом там был город Албазин.

— А потом? Как, почему все это рухнуло?

— Император Кхан Си61Император Кхан Си — Канси (Сюань-е) (1654 — 1722) — император маньчжурской (Цинской) династии в Китае, при котором маньчжуры завершили завоевание Китая.в тысяча шестьсот восемьдесят седьмом году послал восемь тысяч солдат, чтобы уничтожить Албазин.

— Кхан Си? — переспросил Муравьев.

— Да, Кхан Си. Это было время могущества маньчжуров, которые незадолго перед этим покорили Китая. Они не желали, чтобы русские угрожали родине их предков. Но мало этого. Они желали, чтобы великие леса и хребты отделили бы их империю, порабощенный ими Китай от опасного мира северных варваров. Началась война. Маньчжуры были многократно отбиты, но и наши потери были велики. Помощь из Москвы хотя и посылали, но недостаточную. Албазин решили оставить и упразднить амурское воеводство... Вот с тех пор страна замерла и опустела. Мы ошибочно не считаем ее своей. Сведения, доставленные подполковником Прокопием Тарасовичем Козминым, и последние исследования, произведенные академиком Миддендорфом, который приближался к устью Амура, подтверждают, что Приамурье не занято китайцами и что наш почтенный Иакинф глубоко ошибается, утверждая, что на устье реки крепость. Об этом же неоднократно докладывали сибирские губернаторы, а также купцы и мещане, — их доклады и записки хранятся в архивах. Китай весьма выгодно расположен на побережье океана, у него великолепные порты, удобные выходы к океану. Собственно, китайцам до сих пор чужды интересы к Амуру. Если кто-нибудь и старается, чтобы там была пустыня, так это маньчжуры. Но ради их спокойствия мы не смеем отказаться от пути к Великому океану.

— Я согласен, что у нас есть историческое право на возвращение Амура, но какое мы имеем на это право юридическое? Ваши доводы основательны, и я сам так думал. Никто не может сомневаться, что Приамурье — русская земля. Но донесения губернаторов Сибири и записки сибирских мещан — это еще не все. Ведь есть Нерчинский договор с Китаем, и потом та земля значится в составе Китайской империи. Иначе говоря, признано, что там Китай. Где наше право? Есть ли доказательства?

— Есть.

— Какие?

— Нерчинский договор, — спокойно ответил Невельской с таким видом, словно это само собой разумелось.

Муравьев удивился. Как и все, он до сих пор считал, что Нерчинский договор — главная помеха делу и как раз доказывает обратное тому, что говорит моряк.

Невельской в течение многих лет разыскивал и изучал все, что было написано об Амуре русскими и иностранными исследователями, знал он и те сведения по этим вопросам, которые проникали в европейскую литературу из китайских и из японских источников, хотя обычно в Европе их считали анекдотическими и не заслуживающими внимания. Он интересовался международным правом.

Этот интерес особенно усилился у него во время путешествий с великим князем по Европе, когда он бывал в столицах иностранных государств и во дворцах, присутствовал при встречах великого князя с королями, принцами…

Он сказал, что самые нужные сведения о Приамурье, об Амуре он получил в Петербурге от своих учителей, старых моряков, а также от одного из приятелей, который служит в министерстве иностранных дел хранителем документов, интересуется Востоком, изучает восточные языки и, разделяя взгляды Невельского, охотно помогает и показывает неизвестные ученым бумаги, которых в министерстве множество.

Нерчинский договор утверждает, что земли между рекой Удой и пограничными горами остаются неразграниченными. Вот вам повод для возвращения в первую очередь низовьев реки, как раз той земли, которая лежит у моря и может стать объектом происков иностранцев... Согласно договору граница проложена по хребту, а направления хребта ни русские, ни маньчжурские послы не знали.

Пот выступил на лице моряка. Он наизусть пересказал все статьи Нерчинского договора и разобрал их.

Муравьев был удивлен такой ученостью. Невельской не подходил под обычное понятие офицера, да еще гвардейского экипажа. Муравьев почувствовал, что в этом светском на вид гвардейце таятся силы, энергия и выносливость.

— Могут ли быть верны карты, когда в договоре ясно сказано, что часть земель не разграничена? А на современных картах никаких неразграниченных земель нет и проложена прямая граница от гор к морю. Кто ее проложил? Когда? Никаких комиссий по разграничению не бывало, как не бывало вообще заключено никогда и никаких соглашений по этому вопросу, кроме Нерчинского договора. Кто же провел там границу? Откуда же она явилась теперь? Впервые граница появилась на английских и французских картах, а мы перепечатали их, не сознавая, что делаем.

— Есть эти карты у вас?

— Да...

— Представьте их мне...

Невельской давно все приготовил. Со всех документов были сняты копии. Он ответил, что архивариус министерства иностранных дел явится сам и представит бумаги его превосходительству.

— Только исследовав устье Амура и установив независимость обитающих на нем племен, — как утверждает академик Миддендорф, — мы можем опровергнуть ложное мнение...

— А вы уверены во всем этом? — испытующе глядя на офицера, спросил Муравьев.

— Совершенно уверен, ваше превосходительство!

— А как китайские карты, про которые сообщает Иакинф?

— Иакинф? — переспросил капитан, поднимая брови, и сощурился, как бы намереваясь сказать что-то резкое. — Его карты не могут быть приняты в расчет, — вымолвил он спокойно. — Иакинф увлечен всем китайским и верит всем басням, их официальной географии. Точных научных сведений эти карты не содержат. В них включены все ошибки европейских карт и все фантазии китайских мандаринов, будто бы на устье Амура крепость и десять тысяч войска.

— Черт знает какая путаница! — воскликнул губернатор.

Что земли там пустынны, Муравьев слыхал и прежде; что их могло захватить любое иностранное государство, это также очевидно... Что земля там была русская, сомнений не было.

— В настоящее время в Финляндии строится судно, капитаном которого я назначен. Этот транспорт — «Байкал».

Капитан стал излагать план исследований лимана и устьев реки Амура. Этот план не требовал особых средств. Будущим летом, одновременно с морской экспедицией, к Амуру надо послать сухопутную экспедицию, которая выяснила бы ряд вопросов, в том числе пограничный, и произвела бы съемку, определила направление хребтов, и еще экспедицию по реке, которая сплавилась бы вниз по Амуру до моря на лодке из Забайкалья.

— В эту экспедицию должен входить военный топограф, а также ученые, изучающие Восток.

Все это было заманчиво.

— Я рекомендую вам человека, который отдал всю свою жизнь изучению Востока. Он может быть полезен вашему превосходительству.

— Он моряк?

— Он бывший морской офицер, ныне служит архивариусом в министерстве иностранных дел, надворный советник Баласогло. У него познания ученого. Я говорил о нем вашему превосходительству.

— Он не русский?

— Его предки — турецкие греки, но мать коренная русская. Прежде он служил на Черноморском флоте и отличился в боях.

Разговор снова вернулся к морским проблемам и к морской экспедиции. Муравьев спросил капитана, почему он хочет начать исследования с Сахалина.

— Утверждают, что Сахалин полуостров, но мнение это основано на предположении.

— Вы полагаете, что между Сахалином и материком есть пролив?

— Это вполне возможно. Кроме того, Иван Федорович Крузенштерн не раз говорил нам в корпусе, что один из рукавов Амура может впадать в океан на восточном берегу Сахалина.

— Какие же у нас права на Сахалин?

— На Сахалине поставлена русская охрана. Я найду этих матросов или их следы, если они погибли.

Муравьев пристально посмотрел на Невельского, как бы сомневаясь, в своем ли он уме.

— Что за охрана? — спросил он с недоумением.

— Лейтенанты Хвостов и Давыдов в тысяча восемьсот пятом году оставили отряд матросов на южном берегу Сахалина и вручили ему объявление на русском, английском и французском языках о принадлежности Сахалина России.

— А какова же судьба оставленных матросов?

— Судьба их неизвестна.

— Откуда у вас эти сведения? — воскликнул Муравьев.

«Не служи Невельской на корабле с великим князем, ей-богу, подумал бы, что сумасшедший».

— Сведения о десанте на Сахалине — от морских офицеров, моих старших товарищей, которые сами слыхали рассказ об этом от Хвостова и Давыдова. Оба лейтенанта вернулись в Петербург, торопились на бал и, прыгая при разводе мостов, утонули в Неве. С ними погибли все сведения. Про десант забыли.

— Неужели про десант забыли? Оставить отряд матросов и забыть про него! Когда это было?

— Сорок два года назад...

— Переверну небо и землю, — сказал Муравьев, — но добьюсь для вас разрешения на исследования! Вы получите позволение.

Муравьев подумал: главный довод — Амур был наш. И он должен быть нашим. Он отнят у нас силой.

Невельской поздно вышел из гостиницы. На улице ударил мороз. Во мгле, отражая редкие ночные огни, чуть светилась гранитная громада Исаакия.

«Неужели я не сплю? Неужели все правда, что говорили про Муравьева? Он — благородный человек! Кажется, на самом деле я у истока дела...»

Невельскому хотелось поделиться своей радостью. Он решил сегодня же написать письмо матери в Кинешму, рассказав ей, сколь было возможно, свои новости: что назначен капитаном корабля и наконец идет в кругосветное за осуществлением своей мечты, о которой он и прежде говорил ей.



Глава шестая

В ГЛАВНОМ МОРСКОМ ШТАБЕ

На другой день после беседы с генерал-губернатором пролетка капитана остановилась у подъезда Адмиралтейства. Крылья громадного здания тонули в густых клубах морского тумана. Видна была лишь желтая сырая стена с низкими тяжелыми дверями.

Невельской вошел в одну из них и поднялся в приемную князя Меншикова. Теперь он решил во всем открыться и поговорить откровенно. Он чувствовал за собой реальную поддержку Муравьева, который, как видно, готов действовать, и не косвенно, а прямо добиваться разрешения на исследование Амура.

Невельскому представлялось, что и князь Меншиков не будет против, что это и в его интересах.

В приемной висели картины, изображающие морские сражения, и портреты великих мореплавателей, стояли серебряные и бронзовые модели судов с позолоченными парусами. Эти маленькие металлические корабли должны были напоминать посетителю приемной, какой огромный флот, плавающий во всех морях, во власти князя.

Несмотря на ранний час, в кабинете, за большим столом, под портретом государя в морской форме, сидел Меншиков, прямой и рослый, с густыми седыми волосами и с крупным лицом. Сегодня он казался особенно важным и строгим. Он смотрел на Невельского исподлобья, словно дул в усы. На этот раз, сидя перед князем, Невельской признался ему во всех своих замыслах.

Он сказал, что на Восточном океане наступает оживление, что флоты иностранных китобоев проникают в Охотское море и грабят русские богатства, что американцы, захватившие Калифорнию с ее великолепной бухтой, у Сан-Франциско, строят порты на побережье и что теперь нам пора вернуть Амур, а для этого необходимо исследовать его.

Он попросил позволения изложить свой план исследования устьев этой реки.

«Вот из-за чего он так упрямствовал», — подумал Меншиков.

Князь терпеливо выслушал моряка. Временами что-то похожее на интерес мелькало во взоре князя, но тотчас же выражение неудовольствия вновь овладевало его тяжелым лицом.

«Не успевши еще палец о палец ударить, он мечтает о великих открытиях! — подумал князь. — А ну, — скажем ему, — господин капитан-лейтенант, за дело! Мы назначили вас не открытиями заниматься, а везти груз на Камчатку, делать черное дело, так извольте... Ученые замыслы! Литке! Константин! А там народ мри с голоду!»

Великий князь открыл на днях причины своего неудовольствия. Ему не нравится новая яхта, и он просит заказать другую в Англии.

Теперь капитан-лейтенанта можно поучить.

— То, что вы говорите, хорошо! — пробубнил князь в усы и, помолчав, добавил строго: — Но надо позаботиться о грузах, которых ожидают на Камчатке и в Охотском порту с большим нетерпением. Транспорт еще не спущен на воду, а вы обольщаетесь надеждами и строите обширные планы. Дай бог, — продолжал он, — чтобы вы попали на Камчатку поздней осенью сорок девятого года. А вам оттуда еще в Охотск надо идти. В Охотском и Петропавловском портах люди голодают, нет муки, амуниции. Туда мы посылаем пушки, порох. Сумма денег ассигнована на плаванье транспорта на один год. Раньше чем за год еще ни один корабль не проходил из Кронштадта в Петропавловск. Какие же тут исследования? Кто же будет испрашивать специальные средства?

Невельской пытался возражать, сказал, что можно обойтись без особых средств, — он и это предвидел, — но Меншиков не стал слушать.

— Прежде всего вы должны исполнить свои обязанности. Позаботьтесь, чтобы транспорт доставил все грузы вовремя. У вас еще нет судна. Да и об Амуре есть сведения, которые опровергают ваше мнение. А главное, — эти слова он произнес со значением, как бы показывая Невельскому, что знает еще что-то, о чем не хочет или не имеет права говорить, — есть особый взгляд на этот вопрос.

Невельской не придавал значения подобным намекам, которые приходилось ему слышать всегда. Он был уверен, что ни у Меншикова, ни у других министров нет никаких сведений, что все их убеждения основаны на пустых вымыслах и донесениях полуграмотных чиновников, а также на страхе перед всем новым.

— Устья Амура заперты непроходимыми мелями, — продолжал Меншиков. — Да, кроме того, возбуждение вопроса об описи Амура повлечет переписку с графом Нессельроде, — добавил он, видя, что офицер все еще упорствует. — А у Нессельроде свое мнение на этот счет.

— Но это мнение ошибочно, ваша светлость!

— Ну вот, поди потолкуй с Нессельроде, — хладнокровно ответил Меншиков.

«Какая чушь! — подумал Невельской. — Рассуждают как богаделки, а не как первые лица империи».

Меншиков смягчился. Он решил все объяснить этому офицеру.

— Если испрашивать средства на исследование, то министра иностранных дел обойти нельзя, он должен просить разрешения государя, а Нессельроде никогда на такую опись не согласится.

Невельской хотел возразить, что можно устье реки Амура исследовать совсем без ведома Нессельроде, как бы случайно при описи берегов Охотского моря, но смолчал, полагая, что не следует заходить далеко.

Дальше пошел разговор о постройке судна.

Покинув кабинет князя, Невельской не поколебался в намерении убедить князя в необходимости исследования Амура. Ему казалось, что Меншиков хотя и уверял, что это бесполезно, но сам-то он не может не желать исследований устьев Амура. Он, верно, и противится только из-за того, что после кругосветного путешествия не останется времени, а испрашивать на это особых средств не хочет из-за размолвки с министром иностранных дел Нессельроде, с которым Меншиков, как все знали, был не в ладах. К тому же Невельской прекрасно понимал позицию князя — очень похоже было, что втайне князь сочувствует. «Конечно, он должен требовать с меня доставки грузов. Он прав». Невельской решил отложить эту беседу и больше не являться в Главный морской штаб с пустыми руками и с фантазиями.

Он спустился в кораблестроительную часть, где его, как командира строящегося судна, ждали дела. Закончив их, Невельской выехал в гавань.

Когда пролетка, гремя по обмерзшим камням набережной, проезжала мимо памятника Петру, во мгле над крышами стояло красное низкое солнце, и Невельской невольно вспомнил, как еще в детстве узнал мысли Петра о важном значении реки Амура для России, как потом увлекся историей, добыл записки первых русских завоевателей Сибири, описание подвигов Хабарова и войны на Амуре, как постепенно возникала в его уме картина русской жизни в Приамурье два века тому назад.

Вспомнил он, как мальчиком стоял на террасе со старой подзорной трубой в руках и, глядя на костромские леса, воображал себя на капитанском мостике у африканских берегов, как впервые увидел он Волгу и как затрепетало его сердце, когда на реке шла простая барка с парусом...

И дальше — Петербург, корпус, мечты, мечты у карты, у атласа, чтение, разговоры с товарищами, годы надежд и ожиданий. Мысли возвращались к Амуру. Памятник Петра был высеченным из камня напоминанием о том, что на Востоке для России нужно прорубить окно в мир, к Великому океану.

Возница свернул мимо Сената. Желтых стен морских канцелярий Адмиралтейства теперь не стало видно за площадью, залитой туманом, из которого кое-где проступали черные, голые деревья. Над ними на огромной высоте сверкнула огненная трещина. Это на солнце сквозь мглу проступил и зазолотился шпиль Адмиралтейства.



Глава седьмая

МЕЧТЫ

На юте «Авроры» — адмирал Литке и капитан Мофет. Оба в клеенчатых плащах и фуражках. Тут же рулевой матрос, большой, безмолвный и послушный, как часть штурвала.

Сумерки. Низкое мохнатое небо. Серое небо, черно-серое море, слабый дождь. Мерные удары тяжелых волн через равные промежутки времени.

Этот дождь и противный курсу ветер продолжаются неделю.

Рядом с адмиралом стоит высокий светлый мальчик лет пятнадцати. Он одет в матросский бушлат и парусиновые штаны.

Мерное покачивание судна. Редко-редко море выбросит на палубу тяжелую волну.

Адмирал и капитан в высоких капюшонах, и светлый мальчик-матрос, и огромный рулевой выглядели в этот ровный шторм как рыцари в осажденном замке.

Быстро подходит молодой лейтенант. Он откуда-то из серой мглы, оттуда, где бак, где впередсмотрящий, где делают промеры, где матросы прячутся от ветра, или что-то ворочают, связывают, плетут, или чистят, или курят, прижавшись плечом к товарищу. Где смола и бухты канатов, где кнехты62Ют — кормовая часть палубы корабля; бак — носовая часть верхней палубы; кнехты — литые чугунные тумбы для закрепления буксирных концов., где люди, привычные к этому серому морю. Там все время идет какая-то мерная и почти невидимая работа, похожая на возню, и кажется, что эти люди, как рабы, тащат на себе судно, а не высокие и торжественные паруса, распустившиеся, как облака, над палубой.

— Виден датский берег! — говорит лейтенант, обращаясь к капитану и адмиралу.

Капитан молчит.

— Близок датский берег, ваше высочество! — назидательно и с почтением говорит усатый рыцарь-адмирал, обращаясь к мальчику.

— Прекрасно, Федор Петрович! — раздается в ответ. Его высочеству скучно. Датский берег — это все-таки что-то новое. Шведский берег давно надоел. Мальчик переводит взор на лейтенанта с надеждой, не скажет ли Геннадий Иванович еще что-нибудь интересное. Но Геннадий Иванович занят чем-то; не до того...

Адмирал дает мальчику подзорную трубу. Константин смотрит, улыбается. Он смотрит долго, словно хочет рассмотреть, найти на серой полоске Копенгаген или Эльсинор... Но нет ни столицы, ни замка Гамлета. Он проводит трубой по горизонту, поворачивается лицом к корме, смотрит туда, где на востоке волны и тьма слились, потом для развлечения наводит подзорную трубу прямо на борт, на снасти, себе на растопыренные пальцы.

А рыцари в капюшонах все так же холодно и непоколебимо глядят вперед, лицами на ветер.

— Будем рифить63Рифить — брать рифы. Риф — ряд продетых сквозь парус завязок, при помощи которых можно уменьшить площадь паруса., Федор Петрович, — говорит высокий, худой капитан.

— Да, ветер крепчает.

— В Зунд не пойдем! Надо уходить в море.

Серое море, кажется, разразится сегодня ночью бурей.

— Лево руля! — приказывает капитан.

Матрос-громадина и огромный штурвал заработали, застучал трос под палубой. Волна ударила в борт, судно накренилось.

— Лейтенант Невельской! — торжественно, словно такое приказание не отдается помногу раз ежедневно, говорит рыцарь-капитан. — Поднять подвахтенных!..

И вот затопали намокшие сапоги вахтенных, соскакивают с коек и бегут наверх подвахтенные.

— Ваше высочество! — вытягиваясь, обращается Невельской к мальчику. Тот отдает трубу рыцарю-адмиралу и вытягивает руки по швам.

— Пошел все наверх! — приказывает лейтенант. И мальчик с удовольствием, как в забавной игре, кидается во мглу, подчиняясь этому грубому окрику.

Он подбегает к грот-мачте. Сюда же подходит лейтенант — он как дрессировщик, у которого в руке кнут. Он смотрит жестко и требовательно. Матрос, один из многих, такой же, как все на этом корабле, куда отобраны из всего флота самые лучшие и сильные, быстро привязывает конец от своего пояса к поясу великого князя.

— Пшел рифить грот64Грот — мачта на корабле, вторая от носа, нижний парус на грот-мачте; фок-мачта — передняя мачта на судне; бизань — задняя мачта на парусном судне.! — приказывает лейтенант.

И матрос с мальчиком быстро, как кошки, бегут вверх, к серым тучам. Стоя на канате, навалясь животом на рею, с подспинником мальчик работает наверху.

Холодные взоры рыцарей стали теплей и человечней. Они тоже устремлены на грот-мачту, как и взоры лейтенанта и боцмана. А люди там, как и на фок-мачте и на бизани, разбежались, работают, теперь их видно всех, всех, кто не закрыт парусами.

А море начинает сердиться. Слышится временами глухой грохот.

...А иногда бывало, что его высочество закапризничает: «У меня болит голова, Геннадий Иванович, я не пойду сегодня на вахту! Да, да... пожалуйста... пришлите мне доктора... Я уже говорил Федору Петровичу на занятиях, что мне с утра нездоровится...»

И его высочеству разрешали оставаться в каюте, когда на судне начиналась беготня. Приходил холодный рыцарь-доктор. Мальчик показывал язык... А уходил доктор, и он метался по каюте, ему хотелось читать, но нечего читать, все книги надоели... Писать дневник? Его дневник контролируется учителем. И мальчик кидался лицом в подушку. Геннадий Иванович сменялся с вахты, приходил.

— Войдите! — отвечал на стук Константин. Он всех знал по стуку.

— У меня нет детства! У меня нет детства! Господи! За что это? — истерически кричал мальчик. Потом успокаивался. Лейтенант, как нянька, начинал ему рассказывать разные морские истории.

Но мальчик креп, мужал. Его приучали к морю, обучали и развлекали, как только возможно. И воспитывали волю, характер. Так желал государь.

Одно из плаваний закончилось в Архангельске. Судно встало на зиму в затон, а Федор Петрович Литке поехал с Константином в Петербург санным путем.

В следующую навигацию, в 1845 году, на другом судне, но с теми же учителями, наставниками и с бессменным вахтенным начальником Константин шел по Балтийскому морю. И он все еще не мог забыть, как в одной из деревень зимой пришел к нему оборванный мальчик-крепостной его же возраста, такой же высокий, светловолосый, но с глубоко запавшими, полными тоски глазами. Помещик запорол его отца и постоянно приказывал избивать мальчика. Он знал, что барин хочет извести его, всю семью. Мальчик просил спасти его.

Константин вспыхнул: проступил характер, пылкий, властный.

— Я возьму этого мальчика с собой! Он будет мой! — заявил он наставнику.

Рыцарь-адмирал ответил твердо, что это невозможно. Существует право помещика. Отец крепостного — преступник. Он совершил преступление против помещика. За это наказан. Мальчик — собственность помещика. Государство охраняет право помещика. Его высочество не должен ради чувства жалости нарушать закон.

...Константин разрыдался и долго не мог забыть этого... Даже летом следующей навигации рассказывал своему лейтенанту.

Однажды опять шли в Зунде и в кают-компании говорили о том, что мы закрыты в Балтийском море, что англичане получили теперь у датчан права держать свой флот в их гаванях. Это угроза нам...

— Что же делать? — спрашивал Константин, который всегда желал, чтобы скорей все закончилось благополучно или подсказано было верное решение.

И вот тут моряки разговорились, каждый советовал свое. Адмирал Литке, капитан Лутковский, офицеры. Помянули о том, что наше будущее — на Тихом океане. Все перебивали друг друга. Константин слушал и восклицал: «Как это интересно!» И задавал вопросы.

Горели свечи. Опять серый вечер, серые тучи и серые волны на сером море, и наступила ненастная ночь с дождем, и шли там, где замок датского короля, где шведский и датский берега сблизились, и все говорили, что в Зунде стоят английские военные корабли, и что Зунд простреливается их пушками, и что нам нужны океаны, мы большая страна... Литке плавал на Тихом океане, бывал на Камчатке. И он рассказывал о Тихом океане в этот вечер...

Лейтенант Невельской ерзал на стуле, прихлебывал чай и опять ерзал, видно, сам кипел как самовар.

Его высочество устал и ушел спать. Вскоре Невельской исчез. Адмирал, капитан и офицеры задержались.

Серая небрежная погода давала возможность немного отдохнуть, пить горячий чай, сидеть при свете свечей в уютной кают-компании.

У крытого трапа, ведущего в матросскую жилую палубу, у орудия, за гальюном, под ветром, наклонив друг к другу лица, разговаривали Невельской и Константин.

— Все, все, о чем толкует наш достопочтенный Федор Петрович: наша прекрасная, расчудесная Камчатка с гаванями, которые европейцам и во сне не снились, и все чудеса Тихого океана, до которых нам рукой подать от наших тихоокеанских берегов, и сама Аляска, и сами плавания по Великому океану, все пока закрыто для нас!

— Зундом? — спрашивал Константин.

— Глупостью, ваше высочество! Глупостью приказных бюрократов! Современные приказные бюрократы оправдывают московских приказных бюрократов семнадцатого века и говорят, что тогда еще не настало время нам владеть Амуром. И что мы, мол, не могли защитить Амура и это, мол, историей объяснимо. Им и теперь дела мало, что Амур — путь к океану. Тихоокеанские гавани — чудо... И враг нам не англичане, а московские и петербургские бюрократы, обжоры, ненасытные сластолюбцы...

Про Тихий океан все больше писали. Литке и капитан, у которых обучался Константин, как и Геннадий Иванович, постоянно говорили о нем. И так интересно сообщали про разные страны на том океане заграничные газеты...

«Чем же мы хуже?» — думал Константин.

— Сегодня поразительный день!

— Надо спать, ваше высочество, — наконец говорит Невельской.

— Не хочется вставать на собачью вахту... Но я привык? Правда?

— Да, ваше высочество...

Константин еще не уходит.

— Геннадий Иванович!

— Что, ваше высочество?

— Я вас прошу... Очень... Вы не откажете?

— В чем, ваше высочество?

— Дайте честное слово...

— Зачем же... Я и так...

— Геннадий Иванович, дайте затянуться... Из вашей трубки... Вы постойте тут... Закройте меня...

Невельской вспомнил рассказ про крепостного мальчика, слезы в каюте, жалобы, что нет детства... «Боже мой! Конечно, у него нет никакой отрады и даже покурить нельзя... А юнги у нас покуривают потихоньку, и он, видно, приметил...»

Невельской быстро вытер трубку.

— Ну вот... вот и все... Еще раз... Спасибо... Или нет. Нет, дайте, дайте мне еще раз затянуться... Спасибо... Благодарю вас!

И счастливый великий князь, подпрыгивая, несется спать по офицерскому трапу. При всех науках, которым он обучен, при всех великих проблемах, которые он должен решить, его давно занимала своя цель, которой он сегодня наконец достиг.

...Подходили к Плимуту. Это был последний учебный вояж будущего генерал-адмирала русского флота.



Глава восьмая

В ПЛИМУТЕ

...Посол России заранее все подготовил. Англичане торжественно встретили сына русского царя. Константину и его спутникам были оказаны всевозможные почести. Они осмотрели новейшие суда, порт, Адмиралтейство, эллинги.

Русских офицеров всюду встречали радушно. Газеты писали о Константине и его спутниках.

Аврорцы повсюду побывали, ездили в глубь страны, были в Лондоне, видели английские фермы, железные дороги, парламент, биржу, катались в дилижансах и накупали новые романы.

В Плимуте офицеры одного из королевских судов дали в честь русских офицеров пышный обед. Русские офицеры ответили тем же. На этих обедах англичане и русские рассаживались вперемежку. Обстановка была непринужденная: ни Константин, ни Литке, ни высшие английские чины не присутствовали. Молодежь оставалась одна, даже без своих капитанов, лишь под присмотром русского и английского старших офицеров, и чувствовала себя, как в офицерском клубе.

И вот на другой день после обеда на борту «Авроры» одна из плимутских газет в конце статьи, где подробно описывалось празднество и тосты, после похвал русским офицерам упомянула кратко, что фрегат «Аврора» плох и содержится в недостаточном порядке.

Это была неправда, и все возмутились.

Шутники предполагали, что, быть может, англичане желали показать, что у них свобода слова и что они независимо судят.

Все понимали, что английская газета старалась рассеять хорошее впечатление от русских моряков. Делали вид, что замечена слабая и даже смешная сторона русских, которые охотно пили и угощали широко, а фрегат не могли содержать в порядке. На нет сводились все русские любезности. Англичанами подчеркивалось превосходство их флота.

Литке сделал вид, что не обращает внимания, хотя ему было очень неприятно, обидней, чем другим, и он, не желая скрывать дурного мнения англичан об «Авроре», вырезал заметку, с тем чтобы показать ее потом в Петербурге.

Офицерам он советовал не огорчаться, а заранее приготовиться к тому, что еще будут писать в Европе.

На «Авроре» долго не могли успокоиться. Как всегда в таких случаях, произошла вспышка неприязни и досталось людям, ни в чем не повинным, и всей британской нации.

Константина и адмирала на судне не было, когда в кают-компании среди молодых офицеров разгорелся спор. Пришел Невельской и встал у дверей. Он слушал с нетерпением, но, видно, хотел всех выслушать, чтобы узнать все точки зрения, либо боялся, что, если заговорит — начнет заикаться от волнения. Глаза его сверкали воинственно. Он был с поручением на берегу и еще не объявил своего мнения, которое, как все знали, часто бывало оригинальным.

Он очень любил свою «Аврору». Она содержалась в образцовом порядке. Но дело было, как он полагал, не в мнимых ее недостатках. «Будь наша „Аврора“ первоклассным современным судном — каким-нибудь паровым фрегатом с парусной оснасткой, — о ней не стали бы так писать. Дело в том, что английский флот новей и сильней, что Великобритания — первоклассная морская держава, и потому англичане смеют так писать: им поверят, какое бы лживое заключение они не вывели».

Под разговоры товарищей в душе Невельского опять закипело. Как и сама газетная статья, эти разговоры были для него лишь подтверждением того, о чем он думал давно. Он годы думал свое — и вот доказательство! И он действительно желал сейчас громко заявить об этом. Он дождался, когда все высказались, и, преодолев заикание, заговорил. Он с яростью и возмущением объявил, что в России нет флота, который нам нужен.

— Да, да! — повторил Невельской, шагнув вперед. — У нас нет океанского флота! — заикаясь, продолжал он. — Н-нет ф-флота, к-который мы должны иметь!

— Так нельзя говорить! — возмущенно заметил лейтенант Римский-Корсаков65Римский-Корсаков Воин Андреевич (1822 — 1871) — гидрограф, впоследствии контр-адмирал. Брат великого русского композитора. В 1852 — 1855 гг. на шхуне «Восток» исследовал низовья Амура, Татарский пролив и берега Сахалина.. — У нас есть прекрасные суда!

Возражения посыпались со всех сторон.

— Ты хватил лишнего, Генаша!

Офицеры знали крайнюю впечатлительность и темперамент Геннадия.

Ему прощались весьма резкие суждения за то, что он талант, «Архимед», как прозвали его еще в корпусе.

Все знали, что Геннадий мог заблуждаться, но что он честен и патриот до мозга костей.

Но сейчас все были раздражены, и дело запахло ссорой.

А Невельской говорил так именно потому, что, быть может, ему сегодня было больней всех. Но он видел много недостатков, которых не замечали или находили естественными другие офицеры. Он всегда ревниво замечал эти недостатки и считал долгом говорить о них.

«И хуже всего, — полагал он, — что с каждым годом наш флот все сильнее отстает!»

— Именно так, господа, наш флот с каждым годом отстает! Это горькая истина! Есть хорошие корабли, хотя их м-мало! Пре-красные и оф-фицеры и м-матросы! Но флота, флота, господа, который нужен такой огромной стране, как Россия, нет! Век парусного флота кончается! А мы... — Невельской разволновался.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь! — сказал лейтенант Казакевич.

— Нет, господа! Я не преувеличиваю!

— Признайтесь, хватили лишнего, Геннадий Иванович!

В заметке Невельской видел не только клевету на «Аврору», но и пренебрежение к нашему флоту и к русским вообще.

С этим согласились.

— И о нас смеют так писать! — воскликнул он. — Смеют!

Это новое заявление вызвало взрыв возражений.

— На дуэль вас, Геннадий Иванович! — полушутя отозвался Римский-Корсаков.

С Невельским считались. Его уважали не только потому, что он был вахтенным начальником Константина. Он превосходно знал морское дело.

Юноша князь был силен и ловок, но нервен, нетерпелив и капризен. Константин не мог выстоять обедни в церкви, бледнел там от духоты и от запаха свечей, и ему делалось дурно. Ему часто надоедало стояние на палубе, и однообразный вид моря, и все одно и то же, одно и то же. А надо было стоять всю вахту на ногах, следить и за парусами, и за компасом, за ветром, людьми, командовать, мгновенно улавливать все, что происходило вокруг. К этому приучали Константина и Литке, и капитан, и — бессменно — его вахтенный начальник, неотступно бывший при нем во время вахты и служивший ему примером. Он обязан показывать князю, требовать с него, делать все твердо, без колебаний, без ошибок и очень почтительно, как и все.

Однажды боцман в ночной вахте, не разглядевши кто, обложил великого князя самой крепкой матерщиной, когда тот на аврале подвернулся ему под руку. Константин сначала не то расстроился, не то струсил, но потом был в восторге и просил не взыскивать с боцмана, увидев в таком происшествии ту близость народу, которую преподавал ему Федор Петрович.

Дело Невельского было сложней. Он требовал, все объяснял, отвечал на все вопросы. И надо было следить за князем. Однажды у берегов Швеции волной чуть не сбило Константина с ног, понесло к другому борту, и Невельской мгновенно схватил его своей железной рукой.

Невельской, крепкий, с железным здоровьем, всюду успевал. И обычно — никаких лишних разговоров. Сдержанность входила в плоть и кровь его.

И он все знал, все читал, всем интересовался, все узнавал и всегда был готов ответить на любой вопрос по математике, кораблестроению или из модной литературы.

...Проведя годы подле великого князя, Невельской многое перенимал от окружающей среды, он впитывал в себя лучшее, что было в традициях этого общества. В то же время, привыкая, приучался смотреть на высшую аристократию и даже на царскую семью, члены которой часто бывали на судах, как на обычных людей. И он прекрасно понимал, что эти люди не знают флота и не представляют его будущего.

Царь бывал на «Авроре». Он знал Невельского как лучшего вахтенного начальника. Царь даже прощал ему заикание, но относился к Невельскому как-то свирепоиронически.

Товарищи любили Геннадия. Многие завидовали ему. Его рассуждения на общие темы офицеры находили забавными и слушали их с удовольствием. В них видели не силу, а слабость, каприз сильного человека, который преуспевает. Силу Невельского видели в его служебной близости к Константину и в его будущей карьере.

В России это было время раздумий и разговоров в большей степени, чем дел.

За резкие и пылкие суждения Невельского считали чем-то вроде забавного оригинала. Иногда он обижался, доказывая свое, горячо спорил. Но все «служебное» в нем признавалось, а его рассуждения не всегда принимались всерьез.

Как оригиналу, ему разрешалось больше, чем другим. Однажды, еще учась в офицерских классах, он самого царя ухватил за пуговицу, и царь ударил его за это по руке.

Но сегодня, по общему мнению, Геннадий зашел слишком далеко. Ему говорили, что русский флот силен и что на Балтийском и на Черном морях наш флот сокрушит любого врага.

— Что есть сегодняшняя статья?! — почти закричал он. — На любом английском судне можно найти непорядок! Но если мы об этом напишем, никто не поверит. Не в этом дело! Дело в нашем положении вообще! У нас флот отстал, мы закрыты, у нас опять нет выхода, окна в мир! Со времен Петра Великого мир стал больше. Англия сильна колониями, связями со всем миром. Поэтому они осмеливаются... У нас нет океана. У Англии открыты все пути. А где океан у нас? Где?!

На «Авроре» так повелось, что офицерам разрешалось то, что всюду запрещено. Они спорили и говорили между собой открыто на любую тему. Часто высказывались резкие суждения о порядках на флоте и в России вообще.

Не все и не всегда соглашались с этими резкими суждениями. Но среди офицеров не было доносчиков, и никто никогда не чернил товарищей перед начальством. Это был один из способов воспитания Константина, принятый за последний год Литке. Он предоставлял Константину слышать разные взгляды и обо всем судить самому. Его воспитание заканчивалось.

Но, несмотря на общее недовольство и возражения, некоторые офицеры начинали соглашаться с Геннадием. В конце концов все понимали, что хотел сказать Невельской. Молодой лейтенант Воин Римский-Корсаков, очень любивший послушать Невельского, согласился с ним.

— Зачем принимать так близко к сердцу дрянную газетную статью?

— Ах, Воин Андреевич!

Появился капитан и одним этим не дал разыграться страстям молодых офицеров. Он так же быстро ушел, как и появился. Без него зашел разговор о том, что же надо сделать, чтобы наш флот не уступал английскому. На «Авроре» ждали, что все будет разрешено, когда наконец Константин вступит в управление флотом. В то время на него возлагались большие надежды. Все ждали, что воспитанник Литке очень многое сделает для флота.

Заговорили, что надо расширить влияние России.

— Почему Сибирь безлюдна? Почему она бедна, обладая всеми неисчислимыми богатствами? — разгорячился Геннадий. — Она заперта, забыта, у нее нет общения с миром. Выход на Тихий океан по Амуру — вот что нам нужно. Почитайте американские газеты. Они придают значение Тихому океану. Американцы предвидят на нем будущее и рвутся к нему. А мы? — ухватил он за пуговицу лейтенанта Гейсмара, он всегда, заикаясь, так делал. Его научил этому актер Каратыгин66Каратыгин Петр Андреевич (1805 — 1879) — известный русский актер и драматург. В 30-х годах был учителем драматического искусства в Морском кадетском корпусе., преподававший дикцию в морском корпусе. — А у нас там морская граница протяженностью в тысячи миль! У нас Аляска глохнет...

— Но как открыть Амур, когда он закрыт?

— Кем?

— Природой!

— Неверно, — жестко ответил Невельской. — Открыть Амур должны моряки, и это возможно. И мы пойдем еще когда-нибудь с вами вместе на его открытия, лейтенант.

Он стал рассказывать, как это необходимо и как можно все осуществить.

Молодежь слушала с интересом.

— Ты прав, прав, Архимед! — своим приятным баском сказал Петр Казакевич.

Невельской мог бы сказать еще многое. О машинах, торговле, о том, что моряки могут помочь развитию, хотя бы далекому будущему развитию народа своими открытиями; что народ пойдет на новые земли, будет переселение в Сибирь... Он понимал, что в Европе недаром так много кричали и спорили об экономике, о положении рабочего, об условиях фабричного труда. Он тут всего начитался и наслушался и хотел бы еще на многое открыть глаза товарищам.

«Аврора» ушла из Плимута. Офицеры побывали в Испании, Италии, Алжире, Греции и Турции. Зеленые водяные валы били в скалы Гибралтара, и за голубым морем белели глыбы Африки... И всюду встречался английский флаг, и всюду чувствовалось английское влияние.

Невельской опять стоял вахту с великим князем, а в свободное время с жадностью читал или спорил и «проповедовал». В горах Алжира и на развалинах Акрополя он думал о своем.

Когда его спрашивали, о чем грустит и почему такой рассеянный, он отшучивался.

Однажды он сказал графу Литке, что после окончания плавания на «Авроре» желал бы пойти на исследование Амура и просит помочь. Эта просьба и последующие объяснения офицера понравились старому адмиралу.

Действительно, пора было подумать о будущем. Плаванье Константина через несколько месяцев закончится, и перед спутниками великого князя открывалась карьера. По шесть — восемь, по десять лет некоторые из них были привязаны к Константину. Им даже не позволялось жениться.

Теперь каждый мог подумать о себе, посмотреть вперед. Конечно, великий князь не откажет ни одному из них в своем покровительстве.

Только сам Литке был невесел. Что-то судьба готовит ему? Куда он пойдет? Более десяти лет тому назад оставил он научную деятельность и по приказанию царя стал воспитателем Константина. Он сделал для Константина больше, чем для родных детей. И куда ж теперь? Даст ли достойную должность Меншиков?

А в просьбе Невельского была отвага, любовь к флоту и России. Он настоящий русский и правильно понимает, что будущее России там, на Тихом океане, — огромно.

Литке знал, что не должно быть того, что есть теперь. Из русских должны явиться свои знаменитые мореплаватели и путешественники. Он помнил Василия Головнина, своего учителя, к которому на всю жизнь сохранил чувство благоговения и благодарности. Литке воспитывал Константина в любви и уважении ко всему русскому, к памяти Петра, к старине — боярским костюмам и теремам, делая это так, как сам понимал. Со всей своей немецкой аккуратностью и добросовестностью Литке завел на «Авроре» культ преклонения перед всем русским.

«Молодец и мыслит правильно, — думал он о Невельском. — Верно смотрит в будущее. Мы задохнемся, если не выйдем в мир через Тихий океан».

Сам Литке не раз плавал по Тихому океану и всегда говорил своим питомцам, что там большое будущее.

Но Литке был всегда осторожен, памятуя неприятности, которые из-за увлечения Тихим океаном были в 1825 и в 1826 годах, когда царь разогнал всех, служивших с Рылеевым67Рылеев Кондратий Федорович (1795 — 1826) — один из руководителей движения декабристов, поэт. В 1824 — 1825 гг. служил правителем канцелярии Российско-американской компании., из Российско-американской компании.

А Невельской молод, его никто не заподозрит в связях с декабристами, у него нет того страха, что у напуганного старшего поколения, он говорит обо всем громко и открыто и судит свободно.

В те годы, когда Литке был молод, между русским и английским флотом тоже была разница, но не такая. Тогда надеялись на будущее развитие. Головнин, учитель Врангеля и Литке, еще тогда стремился в восточные моря. Были открытия, ученые экспедиции.

С двадцать пятого года все прекратилось. Старшее поколение моряков после разгрома гвардейского экипажа на Сенатской площади, после ареста Бестужевых68Во флоте служили три брата Бестужевы — Николай Александрович (1791 — 1855), Михаил Александрович (1800 — 1871) и Петр Александрович (1803 — 1840). Все они, как и их брат — писатель Александр Александрович Бестужев-Марлинский (1797 — 1837), были членами Северного общества декабристов, после восстания 14 декабря 1825 г. арестованы и сосланы — Петр на Кавказ, Николай и Михаил отбывали каторгу в Сибири. А. А. Бестужев-Марлинский после полутора лет ссылки в Якутске был переведен на Кавказ, где убит в стычке с горцами.было ненавидимо царем. Особенно присмирели моряки, когда прошел слух о том, будто сам Василий Головнин в свое время хотел пригласить на судно императора Александра и взорвать его вместе с собой.

«А ныне пусть действует молодежь», — думал Литке.

Он знал, что царь не хочет никакого лишнего общения с другими державами. Страна была закрыта. Флот старел и не обновлялся, строились лишь огромные парусные линейные корабли, потребные более для морских парадов, чтобы демонстрировать мощь российской державы.

Вся надежда Литке была на Константина. «Вот кто, — думал он, — должен возродить русский флот». Он внушал Константину, что все надо начинать с корня, с азов и — самое главное — с нового устава флота, чему Константин и решил посвятить первые годы своей деятельности.

Литке обещал поддержку Невельскому. Он поговорил с Константином. Невельской не раз говорил великому князю о своих намерениях. Тот знал об интересе Невельского к Востоку и соглашался, что России очень важно обладать Амуром. Проект Невельского заинтересовал его. Но Константин знал, что не имеет права решать такие вопросы сам, даже если бы он уже стоял во главе флота.

Он не раз говорил, что будет поддерживать все передовое, новое, и давал слово быть гуманным и либеральным, любить все русское. Он обещал Невельскому свое покровительство.

Фрегат вернулся в Кронштадт, и в тот же час Константин ушел на вельботе в Петергоф. Плаванье закончилось. Вскоре офицеры получили награды, жалованье, отпуска. Были сделаны производства, Невельской стал капитан-лейтенантом и был награжден полугодовым окладом. Константин дружески простился со всеми своими спутниками.

Невельской получил отпуск и уехал к матери в Кинешму, насмотрелся после Европы на Русь, на костромских помещиков, на крепостных, на нищету и голод, на драки, кабаки, на бурлаков, прочитал только что вышедшую «Обыкновенную историю» молодого и до сих пор не известного Гончарова. Эта книга произвела на него огромное впечатление.

«Да, это все верно! Все так!» — думал он. Его очень занимал автор этой книги. Кто он? И ею занимало современное ему общество, не то — блестящее и светское...

Невельской вернулся в сорок седьмом году в Петербург с еще более твердым намерением скорей идти на Восток. К этому времени он все чаще слышал и читал о том, что на Тихом океане появилась новая сильная и отважная морская нация — американцы, они хлынули во все моря и всюду занимают то, что еще не занято.



Глава девятая

ПРОВОДЫ НОВОГО ГУБЕРНАТОРА

Перед отъездом в Сибирь Муравьев был в Зимнем дворце у императора. Он подробно доложил обо всем, что решил предпринять в Иркутске, чтобы исполнить поведение его величества и навести порядок с акцизами и откупами, а также повысить доходы от торговли вином. Потом он сказал, что в будущем примет меры, чтобы улучшить обучение войск, для этого объедет сам Забайкалье и пограничную линию с Китаем, познакомится с казачьим поселением и с горнозаводским крестьянством...

Когда царь задавал вопросы, Муравьев отвечал быстро и точно, и видно было, что он недаром сидел в Петербурге и основательно подготовился к управлению краем.

Он изучил акцизное и откупное дело, обдумал, как увеличить число солдат и как обучить полудиких казаков строю и ружейным приемам...

Николай просветлел... Взгляд его властных голубых глаз выражал и строгость и удовлетворение.

Перейдя к делам морским, губернатор изложил свой взгляд на великое будущее Камчатки, сказал, что осуществит повеление его величества и приложит все усилия, чтобы Петропавловск стал могучей, неприступной крепостью, центром и оплотом русского влияния на Восточном океане.

— Но сам ты туда не доберешься? — спросил царь. — Ведь путешествие на Камчатку связано с большими затруднениями.

— Я постараюсь и туда добраться, — быстро ответил Муравьев.

Тут он сказал, что важным вопросом на Востоке, от которого зависит многое, продолжает представляться ему необходимость возвращения России реки Амура и что он, перед лицом государя не смея таить своих мыслей, обязан сказать, что совершенно не согласен с позицией, занятой в этом вопросе министром иностранных дел...

Вот тут-то для подкрепления своих доводов он и пустил в ход ту массу сведений, которыми стал располагать за последнее время. Казалось, ученый географ и в то же время дипломат и историк говорит с царем.

— Кяхтинская торговля возникла после Нерчинского договора, когда мы вынуждены были уйти с Амура. Кяхта — единственный пункт, где производится торговля России с Китаем. Ваше величество, это не соответствует значению нашей империи на Крайнем Востоке. В то время как англичане добились открытия для своей торговли пяти крупнейших портов, мы, имея тысячи верст общей границы с Китаем, довольствуемся торгом на Кяхте...

— Это верно, — согласился царь.

— Возвратив реку Амур, мы во всех отношениях займем надлежащее положение на Восточном океане. Возникнет русская торговля с Китаем, сухопутная и морская. Мы получим гавани на устье и верное средство для снабжения портов Камчатки.

— Но на устье Амура три фута глубины! — сказал царь.

— Ваше величество! Такая мощная река, как Амур, не может не иметь выхода. Лиман ее огромен, и где-то должен быть канал. Я прошу позволения, ваше величество, послать для выяснения этих вопросов особую экспедицию. Летом будущего года выйдет из Кронштадта на Камчатку транспорт «Байкал». Командир его, капитан-лейтенант Невельской, вызывается произвести опись.

Царь слушал с интересом. Восток тем и ценился, что там все было спокойно. Лучшего соседа, чем Китай, нечего было и желать.

Но вот Муравьев уверял, что России грозит там опасность от англичан, а для укрепления Петропавловска нужно плаванье по Амуру... Уже не первый год англичане злили царя тем, что упрямо не хотели понять своих интересов. Он полагал, что они должны быть его союзниками, что их враг не Россия, а революция. А они упрямо действовали повсюду против интересов России, не понимая, что грозит им самим в конце концов...

Два года тому назад царь посылал к устью Амура экспедицию69Речь идет об экспедиции А. Гаврилова. Гаврилов Александр (XIX в.) — подпоручик корпуса флотских штурманов, кругосветный мореплаватель. В 1845 — 1846 гг., состоя на службе Российско-американской компании, плавал в северной части Тихого океана и, командуя бригом «Константин», исследовал восточную часть Сахалинского залива, открыв на Сахалине залив Обмана (залив Байкал).для определения судоходности реки. Эту экспедицию снаряжала Российско-американская компания, председателем которой был известный адмирал барон Врангель.

Экспедицию велено было снарядить с большими предосторожностями, чтобы флаг был не русский, матросы без формы, и даже табак велено было взять виргинский, так как по одним источникам предполагали, что на устье Амура сильная китайская охрана, крепость и еще бог знает что, а по другим — что там чуть ли не русский город, основанный беглецами из России. Во всяком случае участникам экспедиции при встречах с местными жителями велено было выдавать себя за нерусских рыбаков.

Царь знал результаты исследований, но Муравьеву не сказал. Он не любил раскрывать государственные тайны.

Правда, на половине императрицы случалось, что он при фрейлинах рассказывал важнейшие государственные секреты. Многие фрейлины были любовницами иностранных дипломатов, и тайна живо становилась известной европейским дворам.

Половина императрицы, набитая фрейлинами, в большинстве немками, представляла собой как бы базар политических новостей, и дипломаты не жалели средств и способностей, чтобы заслужить благосклонность хотя бы одной из них.

— Одного слова вашего величества было бы достаточно, чтобы начать подготовку к возвращению Амура.

— Для смышленого слушателя не надо много слов, — назидательно ответил Николай.

Муравьев почтительно поклонился, показывая, как глубоко чувствует он важность этого замечания.

Когда беседа о Сибири и о предстоящем новом исследовании Амура закончилась, царь сказал:

— Пойдем, я покажу тебе новые статуи, которые велел купить в Италии. Вчера они получены и распакованы. Ты первый их увидишь...

Он взял губернатора под руку. Они быстро и молодцевато зашагали через огромные комнаты. Для маленького Муравьева это торжественное шествие с императором, державшим его за локоть на виду у всех придворных, было значительней любой награды и любого повышения. Его тут все знали, и все видели милость царя к нему, и он знал — его положение в Сибири крепнет с каждым шагом, который он делает по этим коврам в ногу с государем.

На лестнице возле колонн, где были расставлены скульптурные изваяния, император остановился у бедра маленькой нагой мраморной женщины, лежащей на боку. Это было одно из тех модных изваяний, которые Муравьев видел не раз в Европе. Посредством легкого отклонения от классических линий художник придавал формам соблазнительность, и они несколько раздражали, задерживая взор там, где глаз должен плавно скользить.

Муравьев подумал, что царь, кажется, согласен признать прогресс, но лишь в военном деле и эротическом искусстве...

Но, несмотря на такие крамольные мысли, Муравьев чувствовал себя на седьмом небе. Он никогда не посмел бы мечтать о той ласке, которую Николай выказал ему сегодня, разрешив писать из Сибири прямо себе, минуя все инстанции, пройдя с ним по дворцу и показавши итальянские статуи.



Глава десятая

НА ДОКАХ

Император Александр Первый гарантировал финнам конституцию, их страна стала полунезависимым герцогством с императором в качестве великого герцога... Был создан сенат и назначен генерал-губернатор...

Из старой английской энциклопедии.

* * *

Стоял декабрь. Море еще не замерзло, но вдалеке виднелись белые пятна. Это обмерзшие мели и острова, покрытые снегом, либо отдельные плавающие льдины, оторванные в бурю от становившихся берегов. Среди них рябое море казалось исчерна-грязным.

Вместе с Невельским в Гельсингфорс шел на пароходе только что назначенный старший лейтенант «Байкала» Петр Васильевич Казакевич, близкий его товарищ, вышедший из корпуса на год позже Невельского и впоследствии служивший с ним на «Авроре».

Пароход приближался к Финляндии в тумане. Все чаще попадались навстречу рыбацкие лодки и парусные баржи, груженые дровами. Когда разъяснило, на гранитных берегах стал виден сосновый лес. Всюду по морю торчали на поплавках шесты с цветными флажками, указывая места, где расставлены сети. На дальних увалах проступала полоса хвойных лесов. На прибрежных льдах чернела толпа народу. Рядом стоял баркас. Там выбирали невод воротом. Тучи чаек с криками кружились над рыбаками.

Вскоре из-за гранитных шхер поднялись каменные здания Свеаборгской крепости, построенной на одном из лесистых островов, прикрывающих вход в залив. Над фортами развевались флаги.

Пароход прошел между гранитных скал. Открылся вид на залив; на дальнем берегу виднелся город Гельсингфорс. Невельской стоял на мостике и с удовольствием переключал ручку машинного телеграфа. Послушная машина все исполняла немедленно.

Маленькая «Ижора», давая гудки и звонко шлепая в утренней тишине своими широкими плицами, быстро шла мимо русской военной эскадры. Тяжелые огромные корабли ее словно залегли по всему заливу. Невельской рассматривал их знакомые очертания. Это были суда Балтийской эскадры. На них служили многие его старые товарищи по корпусу...

Приближался берег с огромным куполом собора, с главами кирок над садами и множеством белых зданий...

На осмотр строившегося корабля явились оба хозяина — господа Бергстрем и Сулеман, оба очень любезные, без тени той холодности, с которой в городе встречали офицеров.

Внутри большого каменного здания в обширном гнезде пола обшивался досками будущий корабль. Виднелся его остов — похожие на ребра, светлые деревянные шпангоуты, скрепленные крепкими поперечниками — бимсами.

Под крышей гулко отдавался перебой топоров, и такой же стук доносился из других отделений доков, где в таких же гнездах строились суда.

Прошли в отделение, где начат «Байкал». Тут у гнезда пола лежат заготовленные железные бимсы и груды обшивных и палубных досок. Плотники стучат внизу, начинают свою работу. Корабельный инженер Свеаборгской крепости Фомин давал объяснения.

На площадку поднялся пожилой корабельный мастер. Он был предупрежден о приезде заказчика и готов был все объяснить. Мастер понимал по-русски. Он поклонился офицерам и хозяевам.

Невельской задал несколько вопросов. Затем по узкому качающемуся трапу спустился вниз. Там не торопясь, дружно и основательно работали финны-плотники. Оба хозяина спустились следом.

Невельской стал объяснять, что «Байкал» идет в кругосветное путешествие, везет товары и продовольствие на Камчатку, поэтому желательно сокращение срока работ.

— Это невозможно, — решительно ответил Бергстрем, высокий швед с седыми жесткими усами. — Работа будет выполнена в срок. Мы никогда не опаздываем с выполнением заказов.

— У нас сейчас очень большие затруднения, — как бы желая извиниться, заговорил Сулеман, еще молодой человек с узким смеющимся лицом и вздернутым носом. На нем была черная шляпа и черное пальто с бархатным воротником. — Но сроки договора будут выдержаны.

Оба шведа и слышать не хотели о спуске судна раньше срока. Невельской и на этот раз решил рискнуть.

— Перед отъездом сюда я был у светлейшего князя Меншикова, — заговорил он.

Меншиков был не только начальником Главного морского штаба, но также, по совместительству, генерал-губернатором Финляндии, хотя жил в Петербурге. Как ни далеки были финляндские дела Меншикову и как ни далек был сам он финским шведам, но упоминание о том, кто символизировал могущество петербургского правительства и военную мощь империи, сразу произвело действие.

Еще у всех на памяти марши императорских войск через Финляндию после войны со шведами. Порт, город, крепость заняты многочисленным гарнизоном, а в заливе стоит военный флот.

Имени Меншикова боялись. Финляндия по-своему переживала бурное время. Студенты составляли какие-то общества. Русские, оторвав Финляндию от Швеции, дали ей полунезависимость и, сами того не желая, способствовали развитию в ней национализма.

В такое время Бергстрем и Сулеман желали засвидетельствовать свою благонадежность и заслужить расположение князя. Императоры обходятся с Финляндией и финнами гораздо лучше, чем с собственным народом, и это надо ценить.

Взор Бергстрема, пристальный и настороженный, задержался на лице Невельского.

Помогая Невельскому подняться наверх, Сулеман поддержал его за локоть, потом пропустил Казакевича.

— Князю будет приятно, если транспорт придет в Кронштадт в июне, — продолжал Невельской, поднявшись на площадку.

Хозяева переглянулись. Они пригласили обоих офицеров пройти в контору.

Строитель кораблей Якобсон, приглашенный на завод из Дании, в своем деле знаменитость. Хозяева очень гордились им. Голубоглазый Якобсон говорил по-русски плохо и немного волновался, как каждый человек, любящий свое дело. Сулеман помогал ему, подсказывал и переводил. На столе — проект корабля, чертежи.

— Руль дубовый. С круглой головой. Румпель70Румпель — рычаг, насаженный на голову руля, который служит для перекладывания (поворачивания) руля.железный.

— Господа, по сути дела, постройка еще не начиналась и произведены лишь заготовки материалов, — сказал Невельской. — Но я бы желал довести до вашего сведения, что по настоятельному совету его превосходительства адмирала Лазарева и при согласии графа Гейдена я полагал бы полезным и нужным произвести некоторые изменения в первоначальном проекте.

И тут он начал: надо развалить бока по одному футу с каждой стороны, уменьшить на три фута длину гальюна, сделать маленький полубак...

— Я имею в виду совершенно изменить внутреннее расположение, с тем чтобы поместить как можно больше груза.

Невельской заметил, что датский мастер не горячится и слушает с интересом.

— Светлейший князь Ментиков желает, чтобы транспорт мог поместить сколь возможно большее количество воды, по крайней мере на четыре месяца, а провизии — на семь...

Сказал, что адмирал Михаил Петрович Лазарев прислал все чертежи, а также «дельную книгу». Бергстрем опять переглянулся с компаньоном. Присылка «рабочих чертежей»! Капитан здесь же их выложил. Якобсон посмотрел и сказал, что изменения, о которых просит князь Меншиков, не представляют большой сложности.

Невельской как-то сразу почувствовал союзника в Якобсоне и, кажется, не ошибся. Знаток дела тем охотней берется за него, чем больше затруднений.

Но Якобсон заметил, что судно будет своеобразного вида.

Якобсон сказал это с легкой и хитрой улыбкой.

— Да, это я знаю.

Но Невельской далеко еще не все сказал. Придется против проекта уменьшить рангоут, сделать короче мачты: бушприт71Бугшприт, бушприт — горизонтальный или наклонный брус, выступающий с носа парусного судна и служащий для вынесения вперед носовых парусов.— на четыре фута, грот-мачту — на три, бом-брам-стеньги72Бом-брам-стеньги. — Стеньга — рангоутное дерево, продолжающее мачту вверх; брам-стеньга — рангоутное дерево, продолжающее вверх стеньгу; бом-брам-стеньга — рангоутное дерево установленное вертикально выше брам-стеньги.— на четыре. Гик73Гик — горизонтальное дерево, прикрепляемое к нижней части мачты, по которому растягивается нижняя кромка паруса.— на полтора. Совершенно необычайного вида получится судно! Но об этом пока не сказал.

На столярную работу военный инженер Фомин должен нанять вольных рабочих от Свеаборгского порта.

Компания запросила с кораблестроительного департамента лишних девятьсот рублей.

Проекты постройки четырех шлюпок для брига также утверждены. Паровой шлюпки компания не могла сделать.

На десятивесельный баркас придется поставить в Англии паровой двигатель с винтом. Больше негде... Надо хлопотать об отпуске средств в кораблестроительном департаменте. А начальников департаментов у нас ведь никогда на месте нет — то они на важных торжествах, то на приемах; наши адмиралы то болеют, то на даче или в деревне, то чем-то заняты, бог знает чем. И, зная это, Невельской смело действовал, иногда от их имени, с их чиновниками.

Воскресенье провели у Бергстрема в загородном доме. Катались на коньках на замерзшем озере, расчищенном от снега. Дочери хозяина не уступали в этом искусстве гостям.

Невельской и Казакевич ни разу не катались с тех пор, как закончен корпус. А тут приготовлены башмаки с коньками, куртки. В корпусе это развлечение не очень поощрялось. Считалось бездельем. Кадеты, бывало, на поленьях с берега катались.

Утром оба компаньона в кабинете разговаривали с офицерами об условиях нового соглашения.

— Мы согласны ускорить постройку судна! — заявил Бергстрем. — А также произвести изменения в проекте.

— Да, да! — с неизменной улыбкой подхватил Сулеман. — Мы можем это сделать. — Оба компаньона очень дорожили казенными заказами. — Желание его светлости! — заметил Сулеман. — Это очень хорошо! Светлейший князь — благодетель Финляндии!

Через несколько дней начерно составили новое подробное обязательство.

В тот день обедали у Сулемана. Бергстрем рассказал офицерам между прочим, что в Або произошли серьезные волнения, что на улицах расклеены были афиши с надписями: «Долой Николая I!», «Долой Меншикова!» — и что русские студенты на одном из сборищ выступали вместе с финнами. Бергстрем говорил об этом с возмущением.

* * *
* * *
* * *

Дни были очень короткими. Невельской и Казакевич по утрам приезжали на док.

Невельской, куря трубку, часами смотрел, как работали белокурые молчаливые рабочие. Они знали, что транспорт пойдет кругосветным в восточные моря, что капитан просит ускорить работы и постараться.

Вскоре из Петербурга пришел ответ, и новое обязательство было подписано. Лейтенант Казакевич оставался в Гельсингфорсе наблюдать за постройкой судна.

Проводить Невельского явились на «Ижору» Бергстрем и Сулеман.

— Так, пожалуйста, по приезде в Санкт-Петербург, — просил Бергстрем, — передайте наше нижайшее почтение его светлости.

— И обратите внимание его светлости, что Сулеман и Бергстрем пошли навстречу его пожеланиям, — сказал Сулеман.

Хвойные леса на гранитных скалах вскоре исчезли в морской мгле. Пароход, время от времени давая гудки, шел в густом тумане, держа курс на Ревель.

Невельской стоял на мостике, хватая то ручку машинного телеграфа, то рупор. Сменяясь с вахты, целыми часами писал у себя в каюте. Представитель в Лондоне на доках — инженер Швабе. Консул в Портсмуте — Матвей Марч.

Невельской составил подробные письма. К Марчу — куча разных просьб. Но пока еще рано эти письма отсылать.

Швабэ должен узнать, можно ли заказать для «Байкала» паровую шлюпку с архимедовым винтом. Мало написать, надо в Петербурге выхлопотать деньги, упросить Меншикова, может быть, придется хлопотать через Гейдена или Беллинсгаузена. С Константином об этом говорено прежде, но хотели в России построить.

Бергстрем и Сулеман не могли сделать паровой шлюпки, хотя Невельской как оглушил их, сказав, что его высочество великий князь Константин Николаевич желал бы этого. Но паровых судов компания не строила и шлюпку паровой машиной оборудовать не могла.

На рассвете вошли в огромный Ревельский залив. На светлом небе отчетливо вырисовывались силуэты кирок и древней крепости Вышгорода или Домберга на холме среди города. Но игла кирки святого Оляя, построенной почти на уровне моря в гуще эстонских домов у подножия холма, поднялась из низины выше крепости и выше холма, и даже выше шпилей башен, построенных баронами на вершине Домберга.



Глава одиннадцатая

КАНЦЛЕР

...И не был беглым он солдатом

Австрийских пудреных дружин...74«...И не был беглым он солдатом...» — из стихотворения А. С. Пушкина «Моя родословная» (1830).

А. Пушкин.

* * *

Николай Павлович пробуждается рано. Петербургский рассвет зимой поздний. Государь приучил весь Петербург работать до свету. Не тех простых чиновников, которые трусят в должность, перекусив «селедочкой с хлебцем», а высших вельмож.

...Одна за другой задолго перед рассветом подкатывают к подъезду крытые кареты. Прячась от мороза в зеркальных модных экипажах, люди привозили с собой часть домашнего тепла, уютной, утренней истомы и вчерашних светских впечатлений.

Входя в приемную, где надо было ждать, каждый чувствовал себя как петровский конь, вздернутый на дыбы. В этот час вышибало из всех ощущение прелести жизни.

В конце концов все привыкли, но никому не нравилось. А государь требовал ранней явки, словно тут гвардейская казарма.

Приемная в Зимнем дворце, где среди низкой колоннады расставлены кресла, в самом деле кажется похожей на казарму или на комендантскую при новейшей тюрьме. Остальные тысячи комнат дворца — библиотеки, бальные и приемные залы с торжественными портретами, с роскошными люстрами, ложа спальни под торжественными балдахинами. А тут походит на проходные комнаты фрейлин на третьем этаже. Колонны и мрамор те же, что и всюду, но есть что-то от казармы.

Шесть часов утра. Почти одновременно входят канцлер граф Нессельроде и князь Меншиков.

У графа Нессельроде тонкая шея и узкая голова. Он мал ростом, с выцветшими глазами навыкате, со звездами и орденами на ленте и по мундирному фраку, с усыпанным бриллиантами портретиком царя Николая на груди. Черные волосы взбиты, чтобы придать канцлеру роста.

Огромный князь Меншиков сдержанно-почтительно кланяется ему и говорит прямо в лицо:

— Истинно обезьяна! Здравствуйте, Карла Васильевич!

Граф Нессельроде почти не понимает по-русски, смотрит миг вопросительно, с тревогой, он чувствует иронию. Сам насмешливо улыбается.

Князь достает платок из заднего кармана, отворачивается...

Оба вельможи садятся на легкие кресла у мозаичного столика.

Пятерки свечей в стенных подсвечниках освещали приемную. В обмерзших окнах дворца еще ночь. Где-то там, во тьме, на морозе, шагали часовые, проезжали патрули, опять кареты подкатывали ко дворцу: министры приезжали на доклад... А в казармах по всему Петербургу уже чистились, одевались, затягивались. И чистили лошадей, приготовлялись к утреннему учению. Вся столица была как бы единой огромной казармой.

Государь точен, вызовет минута в минуту. Сейчас у него петербургский полицмейстер. Входя в приемную, Нессельроде и Меншиков видели, как в дверях государева кабинета исчезли фалды полицейского мундира. Первым ежедневно докладывает полицмейстер. Но иногда он задерживается, видимо, что-то происходит в Петербурге. Канцлеру и министрам при всей аккуратности и обязательности государя приходится ждать.

— У меня был генерал-губернатор Восточной Сибири, — говорит Меншиков. — Он настаивает, чтобы к устью Амура еще раз была послана экспедиция. Он утверждает, что такая великая река, как Амур, не может теряться в песках.

— Это невозможно, — с легкой грустью ответил Нессельроде и мечтательно возвел глаза на плафон. — Мы имеем донесение академика Миддендорфа, производившего исследования вблизи устьев Амура, доклады Врангеля, подтверждающего мнение европейских авторитетов... Крузенштерна... — При этом он сделал такой плавный жест рукой, словно рассказывал про симфонический концерт со знанием дела.

«Пошел своих немцев пересчитывать», — подумал князь и поморщился. Нессельроде почувствовал, что собеседнику не нравятся перечисленные нерусские фамилии.

— Есть также донесение нашей православной миссии из Пекина, — с живостью возразил Нессельроде, делая ударение на слове «нашей». — Кроме того, как вам известно, к Амуру была послана особая экспедиция, которая убедилась, что устья его недоступны.

Меншиков знал, что эту экспедицию возглавлял больной и вялый человек — офицер Гаврилов. Князь поздно спохватился, что зря назначили Гаврилова. В инструкции, которую дал Гаврилову морской штаб, как потом оказалось, Нессельроде и министр финансов Канкрин75Канкрин Егор Францевич (1774 — 1845) — реакционный государственный деятель, министр финансов России в 1823 — 1844 гг.внесли изменения.

«...и убедиться в недоступности амурских устьев...» — вписал Нессельроде своей рукой. И министр финансов Канкрин был очень доволен. Экономически весь этот Восток он считал невыгодным, убыточным. А в результате таких экспедиций не могло понадобиться никаких ассигнований на будущее исследование. Царь утвердил инструкцию.

— У меня там может разбить корабли, — сказал Меншиков по-французски. — Охотский берег неизвестен. Там во множестве появляются иностранные китобои и хозяйничают.

— Не следует нашим кораблям приближаться к тому берегу, — поучительно и строго возразил министр иностранных дел, чуть выкатив глаза с таким видом, как будто что-то осторожно глотал. — Интересы России на море дороги мне... — Нессельроде намекал, что сам он воспитанник Морского корпуса. — Но ныне обстоятельства очень серьезны и требуют от нас величайшей осторожности. Каждый наш необдуманный шаг может стать причиной разрыва с западными державами, у которых в Китае свои интересы. Кроме того, маньчжурскому богдыхану это также может не понравиться, и он прекратит кяхтинскую торговлю. Вот таким-то необдуманным действием и может воспользоваться Великобритания. Чтобы не усиливать английских позиций на Востоке, нам не следует желать там никаких приобретений.

— Но ведь там старинная русская земля.

— Ныне она для нас значения не имеет. Говорю вам это как моряк. Совершенно не нужна нам река Амур и те берега.

— Но говорят, что карты ложны, что земля там не заселена.

— Как это карты ложны? Как карты ложны? Карты отпечатаны во всем мире, а мы без причины будем рвать их! Да так и англичане не поступают.

— Генерал-губернатор был у меня и хлопотал весьма настоятельно. Его доводы очень вески.

— Зачем вы все так стремитесь на Восток?! — воскликнул Нессельроде. — Россия — европейская держава, и наше место — в Европе. Смотрите, все так стремятся съездить в Европу, а никто на Восток добровольно еще не выехал.

— А как же англичане? — спросил Меншиков.

— То англичане! — чуть заметно улыбнувшись, ответил Нессельроде.

Хотя он и был канцлером России, но тех, кто поддерживает неприязнь к немцам, не любил и при случае всегда делал вид, что не считает русских способными на что-нибудь путное.

По многим соображениям Нессельроде не желал никакого движения на Амур. Чтобы раз навсегда отбить у Меншикова охоту заниматься этой отдаленной проблемой, он сказал назидательно:

— Если вы желаете Сибири добра, то не касайтесь вопроса об Амуре. Едва мы возбудим его, как наша успешно развивающаяся ныне Сибирь совершенно заглохнет.

— Как так? — Князь, бывалый в подобных делах, остолбенел, услыша довод, противоречащий здравому смыслу.

— Как? — надменно вскидывая брови, переспросил Нессельроде. — Да ведь наша Сибирь живет кяхтинской торговлей с Китаем. Кяхтинская торговля привлекает московских и петербургских коммерсантов. Они вкладывают свои капиталы в Сибири, которая живет кяхтинской торговлей. Если мы возбудим тревогу у маньчжуров, которые господствуют в Китае, границу закроют, торговлю в Кяхте прекратят, обозы товаров не пойдут из России в Сибирь, у сибиряков заработков не будет и связь Сибири с Россией нарушится! — закончил Нессельроде с видом победителя, и он сделал такое движение обеими руками, как дирижер, повернувшийся к публике.

Карлик вился как уж. Его отговорки были неосновательны. Сегодня остроты не шли на ум князю. Канцлер видел, что его собеседник теряется.

— Мы видим козни англичан везде, где они есть и где их нет, — продолжал он. — Англичане, возможно, захотят исследовать Амур, — иронически улыбнулся канцлер с видом превосходства, — но они никогда не станут там утверждаться. У них Индия, Африка, цветущие колонии. Мы переоцениваем их силы, и они всюду нам мерещатся. Мы сами фантазируем и создаем их могущество. Им и не снилось посягать на те края, а уж нам кажется, что они вот-вот там появятся!

Нессельроде скривился, сморщил нос и вытянул губы дудкой, словно посасывая горькую пилюлю, и, покачивая головой, как бы любовался Меншиковым.

— Верно говорят, Карл Васильевич: чтобы провалить какое-нибудь дело, надо мне похлопотать о нем у вас, — полушутя сказал Меншиков.

Нессельроде взглянул на стоявшие в углу часы с золотыми ангелами, потом на свои карманные и поднялся. Поднялся и Меншиков. В тот же миг вздрогнула дверь кабинета. Опять утихла на миг. И сразу распахнулась.

Вышел сухощавый белокурый старик в полицейском сюртуке, с крестом на шее. Жестким кивком головы и жестким взглядом отдал честь и восхищение маленькому канцлеру. Нессельроде отвечал приветливо и любезно, но тем слегка фамильярным кивком, каким подчеркивают свое место лицу «нижестоящему», хотя и находящемуся в большом фаворе.

На креслах и на диване уже теснились вельможи. Нессельроде величественно ответил на их поклоны. Слегка покачиваясь и чуть отводя правую руку, он прошел в кабинет императора.

* * *
* * *
* * *

Когда-то Карл Нессельроде, еще совсем молодой человек, был послан гонцом от русского двора ко двору герцога Вюртембергского с известием о коронации Павла I. В те времена таков был обычай. О коронациях извещали особые послы.

Едва экипаж переехал границу Пруссии и по сторонам дороги, обсаженной деревьями, стали видны немецкие домики с черепичными крышами, как Карла охватили воспоминания. Он рос в Германии. Он с отвращением вспоминал свое учение в Петербурге в Морском корпусе, куда Екатерина II определила его и где, страшась моря, он с ужасом думал о предстоящих плаваниях. Лезть на реи! На всю жизнь запомнил он, как однажды за нерасторопность и трусость был послан на салинг76Салинг — рама, устанавливаемая на верхнем конце мачты для укрепления снастей.. Какой ужас — стоять на маленькой площадке, спиной к качающейся мачте, и не видеть ничего, кроме моря!

Он не любил моря. Только в комнатах, в залах и в каретах он чувствовал себя как рыба в воде. Стараясь освободиться от морской службы, от ужасов моря и от своих грубых товарищей по корпусу, Нессельроде проявил редкую изворотливость. Он нашел заступников среди немцев, служивших при царском дворе.

Павел спросил молодого Нессельроде:

— Любите ли вы морскую службу?

— Я ее не знаю, — с изящным поклоном ответил юный Нессельроде.

— С берлинским воспитанием иначе и быть не может, — строго сказал Павел, но тут же определил его ко двору флигель-адъютантом.

С тех пор Нессельроде не любовался морскими пейзажами. Его привлекали богатые дома, дворцы, залы, приемы, драгоценные вещи, награды, должности, изящные манеры. Небо существовало для него лишь как довод в споре, изысканные обороты речи доставляли наслаждения больше, чем виды природы, а цветы он любил лишь как средство для смягчения женских сердец.

И вот Карл ехал послом России в Штутгарт. Он испытывал гордость потому, что в свои юные годы исполняет такое важное поручение.

Обласканный Вюртембергским герцогом, который знал его отца, Карл, отлично выполнив поручение, отвесив все поклоны и сказав все изысканные фразы, приехал гостить к своему старику во Франкфурт.

Он рассказал о восторженном приеме, оказанном ему в Штутгарте.

Отец и сын расположились на террасе, увитой плющом. Старик Нессельроде сидел в кресле. Его ноги были укутаны пледом. Вдали, над лесом, виднелись одинокая черная колокольня кирки и черный и крутой скат ее крыши.

Отец лечился во Франкфурте. Последние годы лечение было его единственным занятием. Он жил в Германии как русский подданный, хотя и не знал по-русски.

— Герцог Вюртембергский, — рассказывал Карл, — принял меня, как родного.

— Иначе и быть не могло, — ответил старик. — В свое время я оказывал ему услуги. Так тебе хорошо в России живется? Ты теперь важная персона.

— Только мне не нравится неучтивость и грубость русских. Если бы при дворе не было немцев, жизнь была бы невыносимой. Я так по Германии соскучился!

Отец пристально посмотрел на сына.

— Что ты хочешь этим сказать?

Карл был окрылен успехом у герцога.

— Мне кажется, я мог бы служить в Европе, — сказал он.

Старик нахмурился.

— Это легкомыслие! — ответил он. — Ты не поддавайся таким настроениям. Я служил за свою жизнь пяти государствам, Фридрих Великий любил меня, как родного, — старик всхлипнул и приложил платок к глазам, — но в Европе служба непостоянна. Когда у Фридриха Великого иссякла казна, я должен был, при всей моей к нему привязанности, искать службы в другой стране. Я ему был предан со всем моим благородством. Только его плохие денежные обстоятельства заставили меня расстаться с ним. А как я его любил! Он мне всегда говорил, что я похож на француза. Французы ему нравились... — Старик упрямо уверял сына в своей любви к Фридриху, так как в Европе были слухи, будто бы Нессельроде в свое время дезертировал от него.

Отец Нессельроде был немцем-католиком. Он поочередно служил Австрии, Португалии, Франции, Пруссии и России. В Лиссабоне он женился на богатой португальской еврейке, принявшей лютеранство.

— Ты нигде такой службы не найдешь, как в России. Теперь в Европе много своих претендентов на такие должности, которые хочешь занимать ты. В России немцы при дворе в почете — коренных русских часто нельзя послать за границу без того, чтобы они не осрамили своего государя. Они грубы. Я сам поехал послом в Берлин на смену Румянцеву77Румянцев Сергей Петрович (1755 — 1838) — дипломат. Сын генерал-фельдмаршала П. А. Румянцева. Был посланником в Берлине в 1785 — 1788 гг., которого отозвали из-за грубости и ложных действий. В России дипломатическое поприще будет для тебя открыто. Отец твой всюду свой, так что при каждом дворе тебя примут, как родного. В каждой стране у меня друзья, и каждая вера близка мне. В костеле и в кирке я свой, так же как и с безбожниками-энциклопедистами. Нигде твои связи с Европой, которые я тебе доставил, твое воспитание, твои манеры, знание Европы не будут оценены так, как в России. Я каждой стране служил. И Англии тоже помогал... Хотя сам я не служил их двору, но оказывал много услуг твоим единоверцам. Еще до сих пор за услуги дипломатам преподносят дорогие подарки. Вот этот перстень... Ах, боже, боже! Это делается открыто, таков обычай, это все знают. И ты не пренебрегай Россией. Это богатая страна. В Европе смотрят с завистью на ее будущее. Ни одна страна не имеет таких возможностей.

— Да, это прекрасная страна! — воскликнул Карл. — Но дворяне...

— Что ты хочешь, чтобы в России не было русских? — Старик недовольно взглянул на сына. — Ты служи и поменьше касайся их! Старайся для государя — и тебя все при дворе полюбят, как меня любили. Пойдем по парку прогуляемся. Я чувствую прилив сил... Немцы — оплот русского государя, без наемников он мог бы воевать со всем миром, но не мог бы вести мировую политику.

Старик Нессельроде, слабо ступая и опираясь на палку, спустился с крыльца. Карл поддерживал его.

— Ты дипломат, хотя и молод. Карьера блестящая перед тобой открыта. Продолжай ее — и навсегда станешь своим человеком в Европе, будешь пользоваться всеми благами европейской жизни. В России уж казна не иссякнет, как у Фридриха, за это можешь быть спокоен. И тебе не придется менять государей. Будешь всю жизнь держаться одного двора и еще подашь пример патриотизма. Женишься, быть может, и станешь славным барином. — Старик остановился, улыбнулся и потрепал сына по щеке. — Зачем тебе лучшего искать? Ах ты мой русский! Теперь ты дипломат, и уж никто не погонит тебя на салинг... — пошутил он.

Со времени этого разговора прошло почти пятьдесят лет. Теперь Карл Нессельроде достиг всего, чего только можно достичь...

Это был надменный старец, хитрый, властный и мстительный, заслуживший расположение самовлюбленного царя, участник великих совещаний в Европе, чья подпись от имени России стояла на важнейших исторических документах.

Он был известен как сторонник неограниченной монархии.

Легитимизм был единственно возможным убеждением Нессельроде, так как он знал, что иначе царь не потерпел бы его на посту министра иностранных дел.

Многие в России и за границей полагали, что Нессельроде ничтожество, лишь составитель бумаг, покорный исполнитель воли государя, что страной правит сам Николай.

Нессельроде не старался опровергать эти слухи. Он знал, что царю лестно слышать их. Он привык служить и подчиняться государю и выражать его волю. Но это не значило, что у него не было собственной воли.

Там, где речь шла о его личных выгодах, он умел действовать независимо от государя, и бывали неизбежные случаи, когда Нессельроде влиял на него.

Благодаря своему положению Нессельроде, казалось, был выше подозрений. В Петербурге поговаривали, что он поступается интересами России там, где ему выгодно, оказывает услуги дружественным и недружественным государствам, то изменяя, то смягчая позицию России, и что проблемы Востока в этом отношении оказались для него сущим кладом. Он до глубокой старости широко пользовался обычаем, о котором когда-то говорил его отец.

Амуром с недавних пор интересовались англичане. Посол не раз намекал на это в беседах с Нессельроде. В Забайкалье, а потом и на Амур через Россию должны отправиться английские путешественники.

Через несколько дней после встречи с Меншиковым канцлер снова был во дворце, и Николай спросил его мнение об Амуре, помянув, что о новом исследовании хлопотал Муравьев и его поддерживает Меншиков, что они желают установить по Амуру связь Сибири с Камчаткой и с прибрежными гарнизонами.

— Ваше величество, — сказал Нессельроде напыщенно, — любые действия наши на Амуре вызовут нежелательные для нас в настоящий момент столкновения с англичанами. Лучше нам уступить, но занять твердую позицию здесь. Одна из восточных проблем уже занимает ваше величество. Стоит ли к заботам о Ближнем Востоке прибавлять еще новую — о Дальнем, где мы занимаем выгодное положение одним тем, что владения наши там недоступны врагу? Кроме того, если мы выйдем по Амуру к океану, мы нарушим всю систему каторги и ссылки в Сибири, лишим эту страну ее естественного назначения, того, чем она дорога нам. Сибирь — это мешок, в который мы складываем свои грехи. Если мы займем Амур, то этот мешок окажется распоротым. Сибирь может отложиться от России, а ведь в Сибири политические ссыльные!

Царь в сюртуке с эполетами, с жирным и бледным лицом, стоя среди комнаты, испуганно оглядел канцлера голубыми глазами навыкате. Нессельроде затронул его больное место. Царь в таких случаях готов был отказаться не только от Амура и от коренных русских земель, но и от чего угодно.

— Богдыхан просит нас о разграничении, — продолжал канцлер. — Следует воспользоваться этим, отправить экспедицию для проведения границы по Становому хребту.

Удар канцлера был меток. Он перечислил фамилии ученых. Это англичанин, француз, голландец. Это Крузенштерн. Подтверждает Врангель. Ходило судно шкипера Гаврилова, лучшего, прекрасного морского офицера, который высочайше награжден, обласкан. Гаврилов подтвердил, что река Амур исчезает в песках.

Канцлер знал, что самодержцы охотно считаются с общепризнанными учеными.

Царь молчал. Он помнил, что Муравьев весьма основательно доказывал, что России следует утвердиться на Амуре, который принадлежит ей и не может оказаться несудоходным.

Но доводы Нессельроде были весьма основательны. Царь сам думал не раз, что опасно давать Сибири выход к океану.

Все опасно, что ни разреши...

Кроме того, намек канцлера на возможное столкновение с англичанами тоже значил многое. Англия хочет захватить Китай, поставить его в положение колонии. Несмотря на частые конфликты и разногласия с Англией, царь все же не хотел ссориться с англичанами. Он пытался уверить английский двор и английских государственных деятелей, что Россия и Англия должны понять: у них один общий враг — революция. Николай не хотел ни единого нового повода для ссор с англичанами. Его глубоко огорчало, что они не понимают своих выгод.

«Они еще спохватятся, — думал царь, — и жестоко покаются. Бог накажет их».

Но сам он желал быть благородным рыцарем в отношении английской короны и ее подданных и до последней возможности сохранять мост между двумя великими монархиями.

Так, из боязни одной лишь тени революции и революционеров он не хотел дать Сибири выход к океану.

Из преданности делу контрреволюции он не желал тревожить англичан. Тут никакой Муравьев, как бы ни был он прав, не мог иметь никакого значения...

— Представьте доклад о посылке экспедиции для проведения границы по Становому хребту, — сказал царь. — Храните в тайне подготовку такой экспедиции.

«Что бы ни задумали горячие головы, — подумал Нессельроде, выходя из Иорданского подъезда дворца к своей карете, — все их замыслы обречены на провал». Он сам знал, что Амур никому не принадлежит. Он лишь делал вид, что не верит этому.



Глава двенадцатая

В НОВОЙ ГОЛЛАНДИИ

Из Адмиралтейства Невельской заехал в Кирпичный переулок к Баласогло. Со своей большой семьей Александр Пантелеймонович Баласогло жил на втором этаже старого деревянного дома с гнилой лестницей.

Невельского встретила жена Баласогло, хорошенькая молодая женщина с пышными светлыми волосами. На руках она держала смуглого ребенка. Глаза ее были заплаканы.

— Проходите, Геннадий Иванович, — улыбаясь сквозь слезы, сказала она. — Муж давно ждет вас, но сегодня он задержится.

Она проводила Невельского в гостиную, служившую также и кабинетом Александру. Окна комнаты выходили во двор и заслонялись сырой кирпичной стеной.

— Вы знаете, ведь у него с Муравьевым ничего не вышло, — сказала Ольга Николаевна. — Муравьев так много обещал ему и ничего не сделал. Уехал в Сибирь, а его даже не принял перед отъездом.

Для Невельского это известие было неожиданным. Он надеялся, что Баласогло за время его отсутствия уже начал действовать и со дня на день должен выехать в Сибирь.

— Ах, боже мой! — продолжала Ольга Николаевна, заметив удивление Невельского. — Он так был расстроен! Ведь губернатор взял все его записки и. как муж слышал, очень ими остался доволен, даже хотел государю показать. А самого Александра Пантелеймоновича даже не впустил к себе. Я всегда говорю Александру, что нельзя так кидаться к людям. Ведь он все надеется, что найдет человека, который его сразу поймет, и каждому говорит бог знает что!

Ольга Николаевна, держа ребенка на руках и играя с ним, помянула, что у них, кроме того, домашние неприятности. Видно было, что она уже смирилась с неудачей, постигшей мужа.

— А я собиралась ехать с детьми в Сибирь, — вдруг грустно сказала она. — Мы мечтали, что я буду преподавать там музыку.

— Тут какое-то недоразумение! — сказал Невельской. — Быть не может, чтобы Муравьев без причины так внезапно переменился.

— Ах, что вы, Геннадий Иванович! Муравьев знал, что делает, — с грустью ответила Ольга Николаевна. — Муж просил встречи с ним, лишь чтобы попрощаться, но Муравьев даже и не впустил его к себе. А мой Александр Пантелеймонович еще и говорит: мол, слава богу, что встретился такой человек, который заинтересовался моими записками и взял их, когда никто другой, мол, знать этого не хочет. Конечно, теперь все потеряно. Теперь он зачастил к Петрашевскому78Петрашевский — Буташевич-Петрашевский Михаил Васильевич (1821 — 1866) — видный деятель русского освободительного движения середины XIX в. С 1840 г. служил переводчиком в министерстве иностранных дел. С 1845 г. на квартире Петрашевского собиралась прогрессивно настроенная дворянская и разночинская молодежь. В 1849 г., после разгрома кружка, был сослан на каторгу в Сибирь..

— Ольга Николаевна! Еще не все потеряно! — горячо сказал Невельской.

— Ах, не говорите, Геннадий Иванович!

— Нет, нет, Ольга Николаевна! Прошу вас, как только Александр Пантелеймонович приедет, передайте ему, что мне очень надо видеть его. И, пожалуйста, скажите, что даже в самом крайнем случае у меня еще есть надежда. А лучше всего, я приеду к вам сегодня же вечером, как только освобожусь...

* * *
* * *
* * *

Наутро (это было в один из теплых дней на исходе февраля) Невельской перешел деревянный мостик через узкий канал с грязным льдом. Вдоль канала тянулись обнесенные красной кирпичной стеной морские склады. Это Новая Голландия — целый город складов и морских служб, обведенный каналами.

Невельской вошел в двухэтажный кирпичный домик конторы, строенный в голландском стиле.

Через некоторое время пузатый чиновник, проворно шагая, повел его на склад. Они повернули за угол высокой стены и прошли мимо бассейна. Канал через огромные кирпичные ворота с колоннами проходил внутрь двора и соединялся с бассейном. Из Невы по каналам небольшие суда проходили прямо во двор Новой Голландии и здесь грузились или разгружались.

Второй чиновник, пожилой, малого роста, спотыкаясь, спешил следом. Красные кирпичные громады складов с высокими полукруглыми окнами, сетчатыми от частых переплетов, обступили двор.

Под каменными сводами здания пахло плесенью, было сыро, холодно и глухо, но у толстого чиновника от волнения пот выступил на лице. Чиновники втайне были весьма довольны, что явился капитан судна. Они лишь слегка волновались от предвкушения барышей, которые получат после сдачи грузов. А сдача должна скоро начаться.

На каменном полу грудами лежали куски кожи, сапожный товар, штуки холста, матросские и солдатские сукна. Все было свалено кое-как.

— Вот и камчатские кучки! — воскликнул пузатый чиновник.

«Действительно кучки!» — хмурясь, подумал Невельской. Товары эти надлежало грузить на «Байкал» и везти на Камчатку.

Интенданты — их теперь собралось пятеро — молча обступили его.

— Но как же принимать такой товар? — спросил Невельской. — Груз должен быть упакован и запломбирован.

— Нет, у нас не так! — бойко ответил пузатый чиновник. — Мы всегда сдаем по мере, счету и весу. А то, знаете ли...

Чиновник усмехнулся и не договорил. Он, видно, хотел сказать, что на судах могут украсть товары из запакованных мест или привезти не то, что следует.

«Сколько же времени уйдет на сдачу такого товара в Петропавловске и в Охотске? — подумал Невельской. — Приемка их камчатскими служащими затянется, и все это за счет времени, потребного на исследования. К тому же товары бог весть какого качества. Да все их и не взять на транспорт. „Байкал“ мал для такого количества неупакованных грузов. Может быть, если уложить, упаковать в места, только тогда все примем на борт».

— Необходимо, господа, уложить все. Принимать грузы будем по количеству мест. В противном случае мы не сможем взять и половины.

— Это как вам угодно! — ответил старичок.

— Что вы, господин капитан! Так еще никогда не было! — сказал толстый. — Да это и невозможно.

Интенданты наперебой заговорили, что еще никогда и никто не отправлял товары на Камчатку запломбированными местами, что от этого бывают только злоупотребления, а потом обвиняют интендантов, тогда как виноваты не они, а моряки. Интенданты говорили тоном, не допускающим возражений. Это был народ сытый и самоуверенный.

— Я не стану считать штуки холста и кожи! — строго возразил Невельской. — Это не мое дело.

Он приказал подать сукно. Кладовщик начал поднимать и развертывать куски. Невельской, подойдя к полукруглому окну, сквозь грязные стекла которого солнце еле пробивалось в темную сырость склада, снял перчатки и стал рассматривать сукно. Как опытный морской офицер, много лет плававший на кораблях, он разбирался в таких вещах.

— Гнилье! — заметил он и легко разорвал сукно. Пыль столбом ударила из разрыва. — Безобразие, господа! — Он разорвал сукно дальше и бросил его на пол.

Интенданты взяли кусок и стали рассматривать его с таким видом, будто это для них было новостью. Они о чем-то перешептывались.

Кожа и холст тоже никуда не годились.

Все было прелое и гнилое. Очевидно, в «камчатские кучки» сваливали гнилье, отбросы.

Пузатый интендант стал уверять Невельского, что товары не так уж плохи, что испокон веков лучшего на Камчатку и не посылали.

— Это не оправдание, а позор, что лучшего на Камчатку не посылали, — ответил Невельской. — Там ждут товаров, казна строит корабли, посылает кругосветным, офицеры и матросы подвергаются опасностям, а в трюме будет лежать гниль!

— У нас другого нет! — ответил интендант.

— Как это нет?! — краснея, закричал на него Невельской. — Как вам не стыдно! Мы не в игрушки играем, господин интендант! Как это в России не найдется доброкачественных товаров для Камчатки?

— Позвольте, позвольте! — обиженно заговорил пожилой интендантский офицер. — Не следовало бы забываться.

— Другого нет-с, — самоуверенно твердил пузатый. — Что положено!

— Лучше нет! — повторил кладовщик.

— Да еще как рвет сукно! — бормотал молодой интендантский офицер, бережно складывая обратно в кучу брошенные и разорванные Невельским гнилые образцы.

Начальник склада, важный, сухой старик в железных очках и в фуражке с выцветшим зеленым околышем над такими же выцветшими глазами, холодно выслушал Невельского.

— Иного товара нет! — ответил он.

— Я буду требовать, господа! Это ваша обязанность.

— Вы не на корабле! Мы знаем свои обязанности! — строго ответил начальник склада.

Чиновники не испугались. Они и слышать не хотели про замену и упаковку товаров.

— Другие берут и бывают очень довольные, — тихо сказал Невельскому пожилой чиновник, намекая на взятку.

— Придет еще, поклонится, — сказал пузатый, когда капитан уехал.

— Прыткий! — заметил начальник склада.

«Построили для интендантов и казнокрадов», — подумал Невельской, проезжая по берегу канала мимо кирпичных стен Новой Голландии.

Он явился в Адмиралтейство к генерал-интенданту Васильеву. Старый важный вице-адмирал с седыми моржовыми усами, любезно выслушав его, вполне со всем согласился. Он попросил Невельского подробно изложить свою жалобу на бумаге, перечислить всех, кто чинит затруднения, и обещал дать делу немедленный ход.

Через три дня Невельской явился снова.

— Прошу вас подробно ознакомиться с ответом, — сказал Васильев, подавая целую кипу бумаг.

Невельской увидел свой доклад со множеством пометок, вопросов и знаков восклицания, сделанных на полях. К докладу были приложены другие бумаги — ответные жалобы интендантов на Невельского, обвинявших его в грубости, и длиннейшие объяснения на каждый пункт его требований. Подшита была целая груда отписок, составленных интендантами.

В присутствии генерал-интенданта Невельской стал разбирать их. Он понял, что Васильев не нашел ничего лучшего, как послать его доклад в Новую Голландию, тем самым чиновникам, на которых он жаловался.

— К глубокому сожалению, ваши требования исполнить невозможно, — ласково улыбаясь и показывая из-под моржовых усов зубы, сказал адмирал и развел руками.

— Ваше превосходительство! — воскликнул Невельской. — Все эти возражения — простое крючкотворство! Нельзя же транспорту везти в Камчатку гнилье.

Васильев как бы с испугом взглянул на Невельского, седые щетинистые брови адмирала встали дыбом, а концы усов поползли вниз. Но тотчас же лицо его приняло выражение суровой неприступности.

— Сочувствую, но сделать ничего не могу, — холодно заявил он.

Возвращаясь из Адмиралтейства, Невельской размышлял о том, что никакие призывы к справедливости и разумные доказательства не могут тут подействовать и что разбирать эту стачку можно, лишь обрушив на интендантов силу высшей власти.

Навстречу мчались санки. Ехала пожилая женщина. Рядом с ней и напротив сидели две юные девушки.

Одна из них взглянула на Невельского и тотчас же отвела взор. Он увидел ее большие глаза, разрумянившиеся щеки. Соболиные брови ее дрогнули, и она промчалась, закрывая лицо муфтой.

«Какая славная девушка! — подумал Невельской. — Как знать, вдруг встречусь с ней когда-нибудь?» — мелькнуло в голове, и он посмотрел туда, где в снежном вихре исчезли санки.

Тут он вспомнил про постройку судна, подбор офицеров и команды, про оснащение корабля, про составление докладов, жалоб и записок, про Баласогло, с которым он уговорился ехать к Литке, чтобы хлопотать об отправлении экспедиции от Географического общества.



Глава тринадцатая

ОСТЕН

В инее огромные колонны Исаакиевского собора. Побелели и разлохматились стриженые деревья.

К подъезду гостиницы «Бокен» в этот ранний час подкатил возок, весь в курже, как и побелевшая от мороза четверка лошадей.

Зимой пароходы приходили не в Петербург, а в незамерзающие порты Остзейского края. Оттуда прикатывали в таких застывших, запыленных снегом экипажах путешественники из далеких стран.

С облучка соскочил слуга, другой выскочил из двери возка. Отвязывали чемоданы.

В подъезд гостиницы прошли высокий мужчина в меховой шапке с ушами и в шубе мехом наружу и белокурая высокая дама в мехах и меховых сапогах.

Швейцары почтительно поклонились:

— Пожалуйте, мосье... Будьте столь любезны...

Швейцары открывали двери, помогали слугам, вносившим вещи. По кожаным сундукам с обручами и по чемоданам видно, что прибыли важные персоны.

Приезжий скинул шубу и шапку. У него короткие усы и плоские бакенбарды, узкое сухое лицо, уже немолодое и несколько жестковатое, в начинающихся морщинах, со следами былой красоты. Плечи как у борца, волосы на руках.

В книге появились записи: «Эдвард Генри Остен79Остен (Austin), так же как и упоминающийся далее Хилль (Hill) — исторически существовавшие лица. О подозрительности их действий в 1848 г. H. H. Муравьев доносил в Петербург министру внутренних дел: Остен «не думает о геологии, но он сумел собрать более подробные и верные сведения о Кяхтинской торговле, чем я сам доселе имел. В особенности точны сведения его о торговле контрабандой...».. Ингрида Марта Остен. Лондон. С ними слуги...»

...Поздним снежным вечером из ворот английского посольства выезжала зеркальная карета на полозьях.

— Сам, куда-то. Опять, видно, к государю! — рассудительно заметил старый дворник в фартуке, обращаясь к своему сыну, нагружавшему снег на телегу деревянной лопатой. — Одно слово — посол! Имеет большую важность! Государь присылает кульера — извольте побеспокоиться!

...В новом здании министерства иностранных дел, на Мойке, в квартире канцлера графа Нессельроде, в этот вечер сидели двое стариков.

На столе орхидеи из собственной оранжереи графа в вазе из малахита. При свете свечей видна печь, изразцы с рельефными голубыми вакханками.

В руках у канцлера колода карт. Дипломаты отдыхают сегодня.

— Ничто не ново под луной! — говорит граф Нессельроде. Это его любимое изречение.

Лорд Блумфильд улыбается, принимает карты. Этот тяжелый немногословный человек может показаться тугим на соображение. Живой и разговорчивый Карл Вильгельмович и мрачный англичанин дружили давно и понимали отлично друг друга.

На стене — поясной портрет Павла I и рядом — маленький портрет Людовика XVI.

— Конечно, экспедиции лучше идти с возвышенной целью! — говорит Нессельроде.

Англичанин, каждый раз получая карту, проворно кивает головой. Это можно, безобидная карточная игра, отрада спокойных и уравновешенных дипломатов, отлично представляющих, что нужно и что можно для здоровья в этом климате и в этот час.

— Но какая же цель такого путешествия? — спрашивает Нессельроде.

— Геологические и научные исследования, — отвечает посол.

Между собой дипломаты нередко говорили с циничной откровенностью профессионалов, и разногласия стран, которые они представляли, не нарушали их дружбы. Они как бы снисходительно извиняли своих повелителей, передавая друг другу неприятные известия от их имени и оставаясь между собой друзьями.

Нессельроде дал понять, что нелегко допустить на Амур английскую экспедицию, что у России там важные интересы и что все это дело очень серьезное...

— Жаль, что там нет святых мест... Там китобои и киты... Может быть, стоит искать кости того кита, который проглотил пророка Иону? — спрашивает Нессельроде.

Англичанин мутно уставился на него и заморгал маленькими ресничками. Нессельроде заговорил быстрей.

— Господин Остен геолог? Чего же еще? Он уже выехал в Сибирь! Как нынче все спешат! Ведь мы с вами отправили туда одного геолога. Ах, простите, то был географ!

Посол молча кивает головой.

— Бумагу я прикажу опять послать не губернатору. Предписание пропустить геолога господина Остена, подданного Великобритании, на Амур. Так же как и с географом, на почту в Иркутск господину Остену, а господин Остен предъявит ее новому губернатору Николаю Муравьеву.

Посол серьезен. Понимающе благодарит взглядом, кланяется, не получая карты. Ходит картой.

— Дружба обязывает! — снисходительно и ласково говорит канцлер. — У нас общий враг — революция... Государь повторяет мне об этом неоднократно...

Англичанин холоден, как каменная глыба. Нессельроде вдруг широким умелым движением раскладывает карты. Колода как бы разбегается по столу.

— Теперь там другой губернатор, — говорит Нессельроде, — Муравьев! Но посмотрим. Да! — Нессельроде был очень раздражен против Муравьева и поэтому произносил его имя улыбаясь, как бы вспоминал что-то приятное... «Муравьев — толстокожий. Не понял, что писано не ему, но предупреждение ему! Так напишем точно так же. Пусть знает свое место. Говорят, он желает, чтобы государь позволил ему сноситься со двором богдыхана, минуя министерство иностранных дел... Поделом ему!»



Глава четырнадцатая

ПЕРО СВЕТЛЕЙШЕГО

Меншиков принял Невельского любезнее, чем в прошлый раз, но был сух и хмурился. Старательные подчиненные всегда приводили князя в хорошее настроение. У Меншикова были и другие причины радоваться скорому спуску и отходу «Байкала» на Камчатку. Транспорту как можно скорее следует пройти Европу.

— Но есть причина, из-за которой все может провалиться, — сказал Невельской.

— Что же такое? — обеспокоенно пробубнил Меншиков.

— Грузы, назначенные на Камчатку, непригодны.

Невельской показал образцы гнилых товаров. Князь, растягивая кусочки кожи и сукна, прищурившись, рассматривал их.

Невельской рассказал о столкновении с интендантами и подал свой доклад с ответами и замечаниями чиновников.

Меншиков с любопытством прочел все бумаги. Это были дела знакомые ему и обычные. Он тут как рыба в воде и видел, что следует, по нынешним временам, вмешаться и постоять за капитана. Князь знал, что одна его надпись произведет огромное впечатление и словно гром прокатится по отделам. Он любил время от времени потрясать своих подчиненных подобным способом.

Меншиков оторвал от доклада Невельского бумаги, исписанные интендантами, и кинул их в корзину.

Князь взял перо, а лицо его приняло такое выражение, как будто он брал плеть. Он написал на докладе Невельского: «В точности исполнить все немедленно, — и, подумав, добавил: — так же как и все дальнейшие требования капитана, клонящиеся к скорейшему выходу транспорта из Кронштадта».

— Я весьма доволен тем, что вы уладили дело со строителями и предполагаете взять весь назначенный к отправке груз, — сказал он, отдавая бумаги.

— Ваша светлость! Теперь, когда решен вопрос с грузами и транспорт будет спущен на воду раньше срока, я могу обещать вам, что приду в Камчатку не осенью, а весной будущего года. Поэтому прошу вас дать «Байкалу» инструкцию на опись юго-восточного берега Охотского моря. Берег этот нанесен на нашей карте пунктиром и должен быть описан.

— Вам все хочется исследования производить! Но у вас есть только год для путешествия на «Байкале». На год ассигнованы деньги, — резко ответил князь, — и я ни копейки больше дать не могу.

— Я исполню эту опись без всякой затраты средств за те месяцы, которые останутся от путешествия. Лето будущего года у меня свободно.

Князь нахмурился, медленно поднялся во весь рост свой и подошел к карте.

— Юго-западный берег Охотского моря действительно необходимо привести в известность. И генерал-губернатор Восточной Сибири все время хлопотал об этом, — ответил он. — Муравьев был у меня. Но без позволения императора опись берегов Охотского моря, которую вы желаете произвести, нельзя исполнить. Министр иностранных дел опасается, что из-за описи могут быть неприятности, и не хочет представлять об этом государю. Да, действительно, опись нам нужна. Ко мне идут бумаги из Охотска, что без подробной описи нашим судам опасно там плавать. Но самое верное средство провалить все ваши проекты у Нессельроде — это мне заговорить про них, — с холодной усмешкой добавил Меншиков. — А при теперешних политических обстоятельствах на Западе министр иностранных дел под предлогом осторожности будет всем нам кровь портить, едва поднимем какой-либо вопрос. Впрочем, время у нас еще есть. Февраль на дворе, до отхода корабля, может быть, что-нибудь решим. Но предупреждаю вас, что об описи устья Амура вам следует позабыть. Нессельроде догадлив и раскусил, что вы с Муравьевым затеваете. Он признает нежелательными действия на Амуре. Если же вы совершите такую опись самовольно, то скомпрометируете себя, и я предупреждаю вас, что умою руки в таком случае. Теперь же вам следует поспешить с отходом из Кронштадта. В Европе назревают большие события.

Невельской уже знал, что во Франции революция, что в Петербурге свирепствует цензура, всюду рыщут сыщики. Идет подготовка войск на случай похода в Европу. Недавно среди морских офицеров произведены были аресты.

Видя, что офицер огорчился, князь решил кое-что приоткрыть ему, чтобы представил себе опасность, которая может грозить государству.

— Вот только что пришло секретное донесение, что наши морские офицеры в иностранном порту пили за здоровье французской республики! Республики!

Выцветшие глаза князя сверкнули. Видно было, что уж тут он не поленится привести в движение свою сытую и тяжелую силу.



Глава пятнадцатая

РЫЦАРЬ-АДМИРАЛ

На другой день после полудня Невельской заехал на склад. Из-под фуражки с выцветшим околышем старик начальник надменно осмотрел вошедшего офицера. Чуть заметная насмешка мелькнула на его лице.

Интенданты, полагая, что офицер приехал с повинной, заглядывали в дверь. Невельской подал бумагу.

Начальник долго хмурился и не мог понять, что за подпись явилась на докладе. Вдруг он разобрал. На бумаге, писанной строптивым капитаном, которая была всеобщим посмешищем, чудом появилась строка, выведенная светлейшим. Старика как громом поразило.

За поздним временем Невельской сказал, что будет завтра, и уехал.

На следующее утро, когда он снова явился на склады, по тому, как опрометью, легко и проворно кинулся куда-то наверх, в контору, встретивший его на лестнице пузатый чиновник, он почувствовал, что надпись Меншикова произвела свое действие.

Спеси чиновников как не бывало. Начальник склада был желт и зол, но делал все согласно с желаниями Невельского. Распоряжение Меншикова вводило его в убытки, лишало дохода, на который он рассчитывал. Но втайне он надеялся, что еще удастся всучить гниль и заваль и что обманом можно будет добиться своего.

Но и Невельской догадывался о намерениях интендантов. Он предупредил, что при приеме грузов, согласно правилам, скрепленным подписью князя, он может снять пломбу и распаковать любое место, и если окажется, что отправляемые материалы дурны или мера и вес их менее показанных в ведомости, то все чиновники штрафуются двойной суммой, представляющей стоимость этого места.

— Правило это утверждено князем, — еще раз заметил Невельской, — и является для вас законом.

По дороге со складов, у морских гвардейских казарм, пролетка Невельского, медленно продвигаясь среди множества скопившихся здесь ломовых телег и саней, поравнялась у края узкого тротуара с Полозовым, который задумчиво шагал, подняв меховой воротник.

— Константин! — окликнул его Невельской.

Друг и родственник, Полозов на некоторое время уезжал из Петербурга, и они не виделись.

— Поздравляю, Геннадий! — сказал Полозов по-французски, усаживаясь в пролетку и горячо пожимая руку Невельского. — Во Франции революция!

Невельской засмеялся.

— Меншиков, опасаясь революции, хочет, чтобы я скорей прошел Европу! Впервые, кажется, в жизни отдал распоряжение, чтобы транспорт, идущий в Камчатку, не грузили гнильем.

— Государь вчера собрал петербургских дворян, держал речь о том, что в России нет полиции и что он полицию не любит! «Вы, говорит, господа, моя полиция!»

Невельской смолчал.

— Ну а помнишь, я говорил про Муравьева? Видишь, как он поступил с Баласогло? Рухнула вся наша экспедиция. А ты говорил, что он смотрит на все реально и поможет действовать вне повелений!

Тень пробежала по лицу Невельского:

— Мне кажется, тут недоразумение.

— Нет, это не недоразумение. Муравьев поступил именно так, как у нас принято. Получил, что ему было нужно — копии редчайших документов, взял целое исследование по вопросам Востока, получил все, что собиралось годами, а самого Баласогло выгнал. Недаром считается, что Муравьев человек дела. Помни мой совет, Геннадий, держи с ним ухо востро!

— Муравьев сам знает проблемы Сибири, — ответил Невельской, — еще отец его служил в Нерчинске... Тут какое-то недоразумение.

Невельской сказал, что, может быть, еще удастся Баласогло отправить в сухопутную экспедицию от Географического общества под предлогом осмотрения и описания восточных окраин отечества...

На другой день Невельской и Баласогло явились к Литке. Адмирал больше не плавает. Он почти устранен Меншиковым от всякой деятельности. Время тревожное, неприятное. Всюду сыск, всех подозревают.

Литке выслушал молодых просителей. Когда-то декабристы утверждали, что Амур нужен для будущего.

Но сейчас предложение Баласогло отправиться в экспедицию на Восток, с тем чтобы при удобном случае проникнуть к Амуру, показалось ему несвоевременным. Предстояла экспедиция Невельского. Пока и этого было бы вполне достаточно. Литке понимал, что замышляет молодежь. Но при всей любви к науке совсем не желал, чтобы Географическое общество путалось в такие дела, хотя сам давно сочувствовал идее возвращения Приамурья.

— Это выдумка молодых фантазеров, — сказал он категорически, согласный с ними в душе.

Баласогло, надеясь, что знаменитый ученый поймет его, пустился в рассуждения и пооткровенничал, но он произвел на Литке лишь неприятное впечатление.

Литке заметил холодно:

— Сейчас не время! Россия слишком великая страна, чтобы ее можно было описывать так, как вам этого хочется.

Федор Петрович спросил Невельского о ходе постройки «Байкала» и о подготовке к плаванью. Выяснив, что все идет отлично, старик повеселел.

А Невельской огорчился. Он знал, что часто Баласогло производит плохое впечатление. Его черные сверкающие глаза, сросшиеся брови... Александра принимают за какую-то подозрительную личность, за кого-то вроде менялы, а он патриот и горячий революционер в душе.

— А сам я не у дела... — пожаловался Литке.

Больше не существовало гордого рыцаря-адмирала, растившего молодого рыцаря для отважных турниров. Нет ливней и штормов, нет гордого, холодного взгляда из-под высокого капюшона. Молодой орел вылетел... А государь, казалось, забыл о существовании его воспитателя. Сейчас правительство стыдится своих ландскнехтов, желает обрести опору в народности, православии. Ведь скоро придется воевать... Литке даже ссутулился.

— Отставлен за негодность э, дорогой мой Геннадий Иванович, как старый блокшкив80Блокшкив — устаревшее и разоруженное судно, используемое для жилья личного состава или склада., — говорит он своему ученику. — А вы, как всегда, фанатически одержимы идеей...

— Литке со своим другом Струве81Струве Василий Яковлевич (1793 — 1869) — выдающийся русский ученый-астроном, директор Пулковской обсерватории.— как духи в поэме Шиллера, — поднимая воротник шинели и сверкая своими черными глазами, сказал Баласогло, выходя из Географического общества. — Встретившись, один спрашивает другого: «Есть ли конец света там, откуда ты летишь?» — «Нет! А там, откуда ты?» — «Тоже нет». Ну, так успокоимся. Россия — это целый мир, она необъятна, и нам незачем волноваться!..

— А каковы же взгляды Петрашевского на будущее Сибири? — спросил Невельской у Баласогло, когда они шли по Большой Морской.

— Михаил Васильевич полагает, что в будущем Сибирь необычайно разовьется, — ответил Баласогло. — Развитие Сибири, говорит он, сблизит Россию с величайшими государствами, лежащими на берегах Великого океана, и в первую очередь — с Китаем, будущее значение которого, по его мнению, еще следует угадать. И наконец, это необходимо потому, что Россия, как он говорит, должна пройти все формы общественного развития, претерпеть все страдания и совершить все открытия, прежде чем она достигнет истинного, назначенного ей величия...



ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЕМОКРАТ И ДЕСПОТ



Глава шестнадцатая

ПРИЕМ

* * *

Четырнадцатого марта 1848 года зимним путем, который снова установился, когда после оттепели ударил мороз и прошли снегопады, Муравьев прискакал в Иркутск. Впереди вихрем мчались казаки. Взрывая волны снега, бешеные кони с треском подняли возки губернатора с речного льда на берег и, промчав по набережной Ангары, остановились у каменного дома с плоским навесом на чугунных столбах. Следом за возком Муравьева мчался целый поезд кошевок чиновников, ездивших встречать его за семь верст к монастырю.

Приезд нового губернатора явился большим событием, особенно в таком далеком краю, как Восточная Сибирь.

С первых же шагов Муравьев решил показать всем, что он не таков, как его предшественники.

— Позволь, забыл повязку! — собираясь утром на прием, сказал он жене.

Муравьев был в простом пехотном мундире, с боевым крестом.

— Опять болит рука? — встревоженно спросила Екатерина Николаевна. — Ведь ты давно уже ходишь без повязки.

— Но сегодня необходимо явиться с повязкой. Пусть видят, что я генерал боевой, а не чиновный, и нюхал пороху. Да и чиновников это заставит призадуматься. Увидят, что им руки не подаю. Пусть знают, что я не шутки шутить приехал.

Екатерина Николаевна велела служанке принести кусок черного шелка и сама подвязала руку мужа.

Когда-то, участвуя в Кавказском походе, Муравьев в бою против горцев под русской крепостью Сочи был ранен в правую руку. Рана давно зажила, но генерал при случае носил повязку.

— Вот так, отлично. Спасибо тебе, — сказал он.

Чиновники, собравшиеся в большом зале губернаторского дома у слепой стены, выходящей к Ангаре, ждали с нетерпением появления губернатора. Тут были опытные служаки, видавшие разные виды. Они знали, что еще в Петербурге новый губернатор поклялся вывести на чистую воду всех откупщиков и взяточников, но надеялись, что дело со временем обойдется. Все они были богатые люди, имели дома, землю, капиталы, связи в столице и полагали, что губернатор хотя и покричит, во что и он так же, как и они, ищет богатства и карьеры и в конце концов столкуется с ними.

Муравьев вошел быстро и, глянув на чиновников из-под своих рыжих бровей, остановился. Его сопровождал чиновник, представлявший всех по очереди.

Муравьев шел вдоль рядов, холодно здороваясь.

— Слышал о вас! — вдруг любезно сказал он какому-то молодому человеку.

У всех отлегло от сердца. Оказалось, что губернатор не таков зверь, как говорили. Сразу же всей этой сытой, затянутой в мундиры толпе полегчало. Но тут губернатор, поравнявшись с начальником золотого стола Мангазеевым, сказал ему тихо, однако так, что все услыхали:

— Я надеюсь, вы со мной служить не будете.

Крепкий, скуластый сибиряк Мангазеев побледнел и заморгал.

Весь прием продолжался десять минут. Пришибленные и напуганные чиновники в смятении разъезжались по домам. Чиновный Иркутск замер, ожидая грозы. Вечерами служилые иркутяне собирались в домах с закрытыми ставнями и в тревоге обсуждали свои дела.

Губернатор стал увольнять одного за другим старых чиновников. Он придирался ко всем, потребовал материал о работе золотого стола, о пограничных происшествиях, о кяхтинской чайной торговле с Китаем, вызвал из Нерчинска управителя горных работ.

Отставлен вице-губернатор Пятницкий.

А следом за Муравьевым по сибирским просторам потянулись чиновники и офицеры с семьями.

Весной на должность гражданского губернатора приехал из Тулы старый друг Муравьева и его родственник Владимир Зарин82Зарин Владимир Николаевич (? — 1854) — в начале 40-х годов служил в Кавказской армии, был адъютантом Е. А. Головина. Служил в Туле, у Н. Н. Муравьева, с 1848 по 1851 г. был гражданским губернатором в Иркутске, затем — губернатором во Владимире и Курске.. Вместе служили они офицерами на Кавказе, любили вспоминать походы в горы, битвы с черкесами, встречи в Тифлисе и общих друзей по Кавказу.

Губернатор с женой Екатериной Николаевной покатили встречать Зариных. Переправились на пароме через Ангару и скакали семь верст до стен Иннокентьевского монастыря, который, как древняя крепость, стоял на берегу ярко-синей реки, мчавшейся меж сопок в снегу. Еще холодно. Паром ходит, люди с баграми отталкивают байкальский лед. Становой лед с моря еще не шел, Байкал стоит под его крепкой толщей.

Монахи ловят рыбу. Муравьев здесь уже побывал, молился, знакомился с настоятелем. И еще раз заехал с женой. В соборе Екатерина Николаевна опустилась на колени перед иконой богородицы.

...Около монастыря — богатая деревня, пригородные мужики — хозяева огромных пашен, стад скота, огородов — прототипы будущих фермеров, которые, как полагает Муравьев, появятся повсюду на Руси после освобождения крестьян. Поодаль от монастыря, около шлагбаума, — будка. А еще дальше, за рекой, на высоте, — торжественный вид большого города. Пожалуй, даже красивей Ярославля. Так же, как там, на высоком берегу — соборы, стены монастырей, сады...

Вот скачут кони. Слышны колокольцы. Так мчатся, словно всю Сибирь пронеслись вскачь от самой Москвы.

— Владимир Николаевич! — вскинул руки Муравьев. — Дорогой мой!

Слуги Зариных отстегнули меховые одеяла.

— С приездом! Варвара Григорьевна! Прошу любить и жаловать, Екатерина Николаевна — супруга моя...

Шлагбаум медленно подымается. Строгие, вытянутые и почтительные, стоят чиновники и офицеры. А из второго экипажа сходят две юные девицы в модных меховых шапочках, в шубках из драгоценного гладкого меха, обе в меховых сапожках. Щеки девиц свежие, как и глаза. Екатерина Николаевна невольно залюбовалась.

— Племянницы мои — Александра и Екатерина, только что закончили Смольный институт, где им преподавали, что булки растут на деревьях...

— Ах, Владимир Николаевич!

Девицы сдержанно улыбаются.

«Бедняжки, — думает Муравьев, — понравится ли им тут...»

Все перецеловались, и сразу же была определена степень симпатий друг к другу.

Экипажи проезжали через шлагбаум и сразу сворачивали с дороги в сторону, а Зарины и Муравьевы, разговаривая, прошли пешком, словно тут был переход через границу в другое государство, а не подъезд к сибирскому городу.

Офицеры и чиновники почтительно вытягивались перед губернатором. Кланяясь дамам и девицам, молодые люди долго еще не спускали с них глаз.

Невысокая супруга гражданского губернатора, полная и осанистая, выглядела важной персоной. «Таковы эти дамы во всем мире! — подумала Екатерина Николаевна. — Но девицы — прелесть!» У Муравьевой как-то отлегло на душе, словно приехали сестры.

Подкатили экипажи, запряженные свежими конями. К девицам быстро подошел молодой белокурый штабс-капитан Корсаков83Корсаков Михаил Семенович (? — 1871) — в 1848 г. назначен в Восточную Сибирь, в 1854 г. участвовал в сплаве Амурской флотилии по Амуру. С 1862 г. — генерал-губернатор Восточной Сибири.— адъютант генерал-губернатора. Несмотря на холодный и резкий ветер, все офицеры в фуражках, по-летнему. Тут же другой адъютант, с черными глазами.

Офицеры помогли девицам сесть в экипаж и уселись сами. Открытый экипаж помчался вперед, сопровождаемый ревнивыми взглядами оставшейся молодежи. Следом в четырехместной карете поехали Муравьевы и Зарины.

Муравьеву понравились племянницы Зарина. «Привезли мне в город две бомбы адского действия!» — подумал он.

* * *
* * *
* * *

Владимир Николаевич быстро входил в курс «иркутских» дел и осваивался.

Зариным отвели деревянный особняк с модными окнами и отличной залой на втором этаже, на берегу речки Ушаковки, на окраине города, которая затоплена садами. Жителям посостоятельней нет надобности жить на главной улице, и они раскинули по всей Ушаковке свои особняки.

Генерал-губернатор в своем Белом доме с колоннадой жил на официальной набережной — на Ангаре, а гражданский губернатор — на окраине, где романтические парки, мостики через ручьи, где тоже монастырь, но женский. За его стенами стоит памятник великому Шелихову84Шелихов (Шелехов) Григорий Иванович (1747 — 1795) — купец-предприниматель, исследователь. Организовал торговую компанию, которая занималась пушным и зверобойным промыслом в Северо-Восточной Азии и на Аляске. Одновременно производил исследования, организовывал русские поселения. Его записки вышли в 1791 г. в Петербурге под названием «Российского купца именитого Рыльского гражданина Григория Шелихова первое странствование с 1783 по 1787 г. из Охотска по Восточному океану к Американским берегам». На основе созданной им купеческой компании была образована Российско-американская компания, правление которой переведено в Петербург в 1800 г.. Через ушаковский мост идет дорога на Якутск, на Лену, на золотые прииски. Там как бы патриархально-романтическая сторона города, и девицам, как полагал Муравьев, должно понравиться. Они, может быть, не почувствуют резкой перемены после Смольного. «Вот так ежегодно, — думал он, — выпускают благородных девиц из института, и разъезжаются они по всей великой матушке познавать правду жизни. Еще здесь у меня есть образованное общество. И лирические пейзажи богатой окраины. Вид у города отличный! Надо только будет вымуштровать солдат и юнкеров».

Сидя вечером в гостиной Белого дома, как называли особняк губернатора в Иркутске, седой и свежий гражданский губернатор рассказывал Николаю Николаевичу про свои впечатления от здешних людей и событий.

Тут же Миша Корсаков, племянник и любимец губернатора. Таким адъютантом и государь мог бы гордиться.

Корсаков завтра уезжает по особым поручениям. Он, как и все молодые, стремится чаще бывать у Зариных. В двадцать лет — штабс-капитан! И вот-вот будет капитаном. Перешел на службу к Николаю Николаевичу из гвардейского Семеновского полка...

— А каков, по-вашему, британец? — спросил Муравьев.

— Очень скользкий, кажется... — Зарин тут еще не приноровился.

...Муравьев знал, что в Иркутске недавно появился английский путешественник. Прикатил прежде Муравьева. И многое успел... Отыскались личности, падкие на дружбу с иностранцами. Ввели его в общество. Одним это льстит. Другим, видно, не только льстит. Однако не замечен ни в чем предосудительном, порядочный, как говорят. Дает уроки английского языка сыну Волконской85Волконская Мария Николаевна (1805 — 1863) — жена декабриста С. Г. Волконского. Последовала за мужем в Сибирь, жила в Петровском заводе, затем на поселении в селе Урике. В 1842 г. получила разрешение переехать с детьми в Иркутск в связи с необходимостью дать образование сыну Михаилу (1832 — 1909)., жены ссыльного князя, принят в их доме и в других домах, дружен с купцами и чаеторговцами.

Муравьев сам, случалось, засылал лазутчиков и шпионов и обучал их, как надо вести себя. Ему и не надо обнаруживать свои подозрения выпытыванием каких-то тайн... И так все видно. Охотники найдутся — сами скажут.

Что Хилль — шпион, сомнения не было. Но все оговорено, есть письмо графа Нессельроде с просьбой об оказании ему содействия. «Славная нашлепка мне на нос!»

Хилль успел войти во все поры общества, говорят, уж научился по-сибирски водку пить. У него роман с сентиментальной девицей, дочкой местного образованного купца. Она мечтает о Париже и себя не пощадила ради заезжего иностранца. Здесь, в Иркутске, купцы ходят бритые и во фраках, живут в модных домах, выписывают французские журналы, некоторые знают по-английски. Ворочают грандиозными делами.

Хилль сказал Муравьеву при встрече, что такие обороты, какие делают богатые иркутяне, поставили бы их в любом европейском государстве в разряд самых видных и уважаемых граждан. Муравьев был тронут... Хилль понравился ему. «Придется ответить любезностью на любезность!»

Ему доносили о каждом шаге Хилля. Сибиряки с их любознательностью и любопытством знали все, обо всем расспрашивали англичанина и сами отвечали на любой его вопрос охотно.

Муравьев не мог бы запретить Хиллю жить здесь и ехать дальше. Да и пусть видит, что здесь есть, полагал он, глупо запрещать. Умный шпион-иностранец сам ведет себя прилично и не вредит. Полезен бывает обществу. Пусть знают себе цену и значение. И при иностранце люди видней становятся начальству.

Хилль поедет в Охотск и на Камчатку. Исполать! Это не секреты! Хотя ему кажется, что он бог знает что выведает! Слава богу, Хилль не рвется в Забайкалье и дальше. Уж туда Муравьев не хотел бы отправлять иностранцев, даже с рекомендациями Карла Вильгельмовича.

«А в Камчатку — пожалуйста. Там китобои стоят все лето...» Хилль хочет сесть на китобоя и отплыть. Муравьеву уже донесли, что какой-то Хилль — есть купец, знаменитый в Британской Колумбии. И об этом знают компанейские шкипера и купцы, торгующие на Камчатке, в Калифорнии и на Командорах, а также агенты Компании.

Свой Новый Свет! Купцы похожи на американцев, а не на замоскворецкую бородатую братию...

— Вот ты любопытствуешь Амуром, — заговорил Зарин, — я уже кое-что узнал для тебя. Один из ссыльных, будучи в Нерчинском крае, подружился с шилкинскими казаками, ходил с ними на охоту и добирался до Амура. Он рассказывал, будто трава там такая высокая, что не видно головы находящегося в ней всадника. Все это со слов бывшего князя Трубецкого, который был нынче у меня с просьбой. Он отбывал каторжные работы в Нерчинском заводе. Трубецкой тоже весьма интересовался Амуром и утверждает, что пограничное население постоянно ходит туда. И говорит, что Мария Николаевна Волконская, живя в Благодатском, в двенадцати верстах от Китая, верхом ездила на прогулки и переезжала китайскую границу.

— Тут, если захочешь получить о чем-нибудь верные сведения, придется обращаться к ссыльным, а не к чиновникам, — мрачно ответил Муравьев.

— Но почему правительство не разрешает исследования на Амуре? — спросил Зарин.

— Причина неосновательная! — возразил губернатор. — Когда я возбудил этот вопрос, началось сильное противодействие. Стали возражать князь Чернышев и Нессельроде. В чем бы, вы думали, причина?

— Ума не приложу.

— Опасаются, что если открыть плавание по Амуру и Сибирь получит выход к океану, то тут могут обосноваться революционеры и отложатся от России. Нессельроде так сказал царю: «Сибирь — это мешок, куда мы складываем все грехи. Если же открыть Амур, то дно у этого мешка окажется распоротым». Нынче, когда такие события в Европе, им кажется, что следует всего опасаться. Министерство иностранных дел как черт ладана боится, как бы не задеть где-нибудь английские интересы.

Муравьев сказал, что маньчжуры несколько лет тому назад выдали пограничной страже беглого монаха Гурия, ездившего по Амуру с проповедью. В прошлом году привезли в клетке казака, ходившего на Амур охотиться. А казаки Бердышовы из Усть-Стрелки — станицы, лежащей на самой границе, при слиянии Шилки с пограничной Аргунью, — ходят на охоту в верховья Амура.

Муравьев добавил, что завтра посылает Корсакова в Усть-Стрелку.



Глава семнадцатая

ПРАЗДНИК В УСТЬ-СТРЕЛКЕ

На страстной повалил снег. Шилка снова побелела. Под праздник ударил мороз. Казаки, буряты и крестьяне съезжались в Усть-Стрелку верхами и на розвальнях.

В избе Алексея людно и весело. Стены обширной горницы увешаны оружием нескольких поколений казаков Бердышовых: сабли на монгольском войлочном ковре, старинная албазинская пищаль, забайкальская винтовка Маркешкиной работы... На столе баранина и ржаные пироги с голубицей и черемухой.

— Подумать если, — восклицает любивший порассуждать седой и горбоносый атаман Скобельцын, — ведь дальше уж Азия, праздники не справляют!

— Как это не справляют? — отзывается Алексей, широкогрудый, косая сажень в плечах, краснолицый и голубоглазый. На его жестком, узком лице играет усмешка. У него рыжеволосые руки с темными короткими пальцами. Он подымает стакан. — Даже по Амуру есть русские. Вот Маркешка тебе то же скажет.

— Ну какие это русские! — ответил атаман. — Беглецы!

— А беглецы — так не русские, что ли? Вот Широков там живет, Козлов, тот с семьей ушел по Бурее. Другие уже одичали.

— Забайкальское войско тоже заслугу имеет, — сидя под образами, бормочет рябой старик Коновалов. — Как на француза в поход ходили. А на Амур таскаться — это мало важности!

— Наши буряты тоже воевали, — подхватывает крупный, ширококостный бурят с большой головой, выпуклым лбом и зорким, веселым взором. Глаза у него раскосые, веки припухлые. — Верхом воевали! Наш бурят все верхом — праздник верхом гуляет, почту верхом таскает.

— Как же! И бурятских казаков полуэскадрон был в нашем войске. Сказывают, донцы вывели с собой калмыков, уральцы — башкира, кубанец — тот черкеса. А наши забайкальцы как выехали да пошел на рысях бурятский эскадрон — ну че же! Буряты обозлились, полушубки поскидали... Француз как увидел — бежать. — Коновалов затряс головой. — Бежать без оглядки...

— Складно, паря дедка! — похвалил его Алексей. — Только неправда.

— Как неправда? — нахмурил брови Коновалов.

— Забайкалье не выходило на француза. Нигде про то не обозначено.

— Пошто не выходило? — возмутился бурят Циренджинов. — А кто француза побил? Буряты!

— Паря, как тебе не совестно так хвастаться! — засмеялся Алексей, знавший слабость своего друга: тот во всем желал превосходить русских. И на самом деле — и в охоте и в рыбалке был искусен.

Вошел Маркешка, стряхнул рукавицами снег с валенок, снял шапку, перекрестился, поздоровался со всеми и сел на лавку возле статной, белой и румяной жены своей. Он старался казаться поважней, построже за большим столом, среди рослых казаков и казачек.

— Ну что, Маркешка, — с серьезным видом спросил его атаман, — живот не болит?

Все захохотали. С тех пор как везли маньчжуры Маркешку в клетке на верблюде через Монголию на Кяхту, у него долго болел живот. До сих пор над ним все еще потешались.

— Маркешка, расскажи, как в тайге маньчжурского генерала покусал, — попросил Коновалов.

— Паря, чуть его не съел! — усмехаясь, сказал хозяин.

— Жирный! — молвил великан Карп Бердышов.

— Мягко на нем ездить?

Маркешка с неудовольствием оглядел круг смеющихся гостей.

— Расскажи-ка, как тебя на верблюде трясли.

— Теперь больше на Амур ходить нельзя, — строго сказал Скобельцын. — Начальство запрещает это баловство. Повелели наистрожайше смотреть, чтобы живая душа не вышла.

— Из рода в род туда ходим, — подхватил Коновалов. — Родня там живет... Знакомые...

— Кто со своей родней амурской будет водиться, того на каторгу, — ответил атаман. — Поймите, ребята: я за вами углядеть не могу, как бы на самом деле худа не было. Маньчжурец лист выслал, что Маркешка там своевольничал.

— Генерала ихнего объездил! — подхватил Алексей, и круг гостей заколыхался от смеха.

— Ну, Маркешка, че насупился? Расскажи, когда тебя с Амура в Китай увезли, чего видал... Скажи про китайский город.

— Че шибко рассказывать! — не меняя выражения лица, небрежно отозвался маленький казак. — Азия и Азия!

— Ну, как тебе башку срубить хотели?

— У них кого казнить — пьяным напоят. Каждый день палач их — тифунган, двадцать — тридцать голов рубит. Сашка86То есть шашка.у него шире ладони. Если грёза87Вина.большая, то сразу не отсечет, а допилит. А тот без головы еще постоит, а потом упрется. Тут свиньи и собаки их съедят.

— Паря, а про похороны еще, — попросил Алексей.

— А на похоронах у них плакальщики, — серьезно, как заученный урок, ответил Маркешка, — идет плачет, а посмотришь — слез нет. Покойник, говорят, зиму стоит, а в марте хоронят.

— А мы ведь думали, что тебя казнили! Так нам сказали!

— Эй, Коняев, чью же вы голову за Маркешкину приняли? — спросил атаман.

— Да не знаю, чья была голова, — ответил рыжий и курносый казак, ходивший вместе с Маркешкой на Амур.

— Маленькая такая голова, лица хорошенько не разберешь, — заговорил Михайла Бердышов (он тоже был в походе и после исчезновения Маркешки ходил на маньчжурский караул смотреть на казнь), — со лба лоскут был содран... Ну мы поглядели, перекрестили его, да и подались своей дорогой. Спросили у людей: «Русского казнили?» «Русского», — говорят. Ну мы и пошли.

Маркешка всхлипнул, вытер глаза рукавом. Он как; бы почувствовал себя присутствующим на собственных похоронах, и его трогало сочувствие товарищей. Он представлял их горе.

Заиграла музыка, старик Коновалов запиликал на скрипке, ударили в бубен. Бурят захлопал в ладоши.

Маленький Маркешка, притопывая, прошелся перед гостями. Дебелая супруга его выступала посреди избы с платочком.

— Ну-ка давай фасонами сгоняемся? — воскликнул Хабаров. — Вот на ней кринолин, и вся в шелковье!

— Ну, куда там! — махнул рукой Алексей Бердышов. — Ты погляди — моя выплывает, паря, вот диво! Разряжена еще пошибче твоей... И с кринолином, и фижма есть.

Черноглазая, смуглая и толстая Бердышова затопала каблуками, заплясала.

— Гляди, бабы пляшут, а мужики за них доказывают друг другу!

— Эй, Маркешка, дай ему за фижму! Укуси, как амбаня88Амбань — генерал, начальник области, губернатор (маньчж.)..

— Зубы востры, как у хорька! — отбивался Алексей.

Мужики забарахтались на лавке.

— Эй, гляди: че такое? — вдруг раздались возгласы.

Послышались колокольцы. Бердышов вскочил проворно и взглянул в окно.

Пушистый снег валил хлопьями.

К воротам подъехала тройка. В кошеве виднелось меховое одеяло. Вылез военный в шубе. Бердышов побледнел:

— Не жандармы ли?

От сильного удара дверь отворилась, и вошел офицер. Лицо его с пушком русых волос заиндевело. Побелели ресницы, иней обметал шапку и воротник.

— Что случилось? — зашептали за столом.

Испуганный атаман вылез из-за стола, роняя табуретки.

— Кто Алексей Бердышов? — спросил офицер, когда все стихли.

Девки завозились на лавках, стараясь устроиться поудобнее, чтобы все видеть и слышать.

— Легок на помине! — пролепетал Маркешка.

— Я Бердышов, — выступил Алексей. Бесстрашный зверолов и землепроходец, прошедший неведомые страны и не раз смотревший смерти в лицо, сейчас заробел и смутился.

— Два часа на сборы — и едем со мной в Иркутск, — сказал офицер. — И еще...

— Неужто меня? Ба-атюшки! Ваше благородие! — испугался старый аргунский волк Скобельцын.

— Ну да что за беда! — стал уговаривать атамана Карп.

— И еще Бердышова Карпа!

— Как? И меня? — всплеснул руками огромный старик и в ужасе хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Да я не казак! Я мужик, из деревни, с завода... Я тут в гости заехал... Да я тут в гостях, батюшка... Отец... Мне завтра по дрова...

— И тебе в Иркутск! — строго сказал офицер.

— Ну-ка, девки, живо, — сквозь слезы прошептала дочерям Бердышиха, подталкивая их к гостю.

Молодые женщины и девушки стали приглашать офицера за стол. Он сразу согласился. Строгости его как не бывало.

— Я чертовски замерз и устал!

Девки сняли с приезжего шубу, шинель, под руки повели к столу.

— О-о! Тут хорошее вино! Откуда же у вас такое?

Офицер оживился, стал пить и есть с аппетитом. Он хвалил вкус хозяина и вдруг быстро захмелел. Он сам этого не ожидал. Казаки и казачки тесно обступили его. Всем хотелось узнать, что будет Алексею, но никто не решался заговорить об этом.

Бурят Циренджинов подсел к офицеру.

— Как тебя зовут, барин? — спросил он, заглядывая в глаза.

— Михаил Семенович! Михаил Семенович Корсаков!

— Ваше благородие Михаил Семенович, бурят-то нынче худо живет, — таинственно сообщил он.

— Что так?

— Русский купец обижает. Кандинский, который в Кяхте живет... — Циренджинов огляделся и потихоньку добавил: — Че, барин, может, Алешку отпускаешь?

Офицер, стараясь прийти в себя, молча жевал баранину. В голове у него все шло кругом.

— Бурят баран пригонит, денег кошелек... У нас бедный бурят, а есть богатый. Когда беда, так мы идем богатому кланяемся, возьмем у него барана, серебра, потом лису поймаем — отдадим. Тебе ямбо89Ямбо — слиток серебра.достанем. Чаю цибик привезем, верблюда... Богатый бурят в Монголию торговать ходит... Алешку отпускай, мы с ним в дацан90Дацан — буддийский храм, монастырь.пойдем богу молиться. Скоро у нас там праздник. Гуляем на бурятской стороне. Алешка, когда не плачет, веселый... Отпускай.

— Нет, об этом не может быть никаких разговоров, — ответил Корсаков грубо через некоторое время.

Девки и молодухи, одна другой статнее, смуглей и осанистей, наперебой угощали его. Ему понравилась старшая дочь хозяина, Ольга, белокурая, с узким лицом и карими глазами чуть навыкате. «Одень ее по-городскому — чудо что за девушка будет».

— Ты, барин, не думай, что я бурят, так...

— Я знаю бурят! — перебил офицер. — У вас есть способность к образованию.

— Как же! Грамотность-то!

— А если ты грамотный, так знаешь, как это называется, что ты мне предлагаешь?

— Подарка?

— Смотри у меня за такие подарки!

— Михаил Семенович, а Михаил Семенович! — приставал с другой стороны Скобельцын. — А вот Маркешку не надо ли?

— Я ведь самый амурец, — выступил маленький казак, — могу все рассказать.

Но офицер так опьянел, что не отвечал.

— Начальство лыка не вяжет. Может, положить его на перины, — шепотом стал советоваться атаман с хозяйкой. — Утром и ехать, а то коней нет свежих.

— Нет, нет, нельзя! — встрепенулся офицер. — Ехать сейчас же! Коней только что сменили!

Офицера вынесли на руках и закутали в меха. В кошевку сел Бердышов и обнял его.

— А то вывалится! С ними как с малыми детьми! Он же меня арестовал, а мне с ним нянчиться.

Казаки простились, перецеловались. Буряты кинулись к лошадям и расселись верхами. Циренджинов, оттолкнув ямщика, сам сел на его место.

— Штабс-капитана я сам повезу!

— С богом, ребята! — молвил старый атаман.

Зазвенели бубенцы, кошевки тронулись. Конные поскакали провожать. Облако снега окутало отъезжавших.

— Алешеньку увезли-и! — вытянув шею, завопила Бердышиха.

— Ай-ай! Гляди, как баба убивается! — толковали бабы-казачки.

— Че под арест?

— Ох, не знаем еще! Налетел, как ястреб, и схватил!

— Однако по головке не погладят!

— Худа не будет, — уверенно сказал Скобельцын.

— Ух, и бравенький! — вспоминали девки офицера, возвратившись в избу и рассаживаясь на лавках.

Аргунские девки, сами крепкие, широкоплечие, скуластые, были в восторге от тонкого и стройного офицера.

— Мальчонка еще, а уже такой важный офицер! И в большом чине. Старше нашего атамана.

— Вот бесстыжие! Отца увезли — им хоть бы что!

— Им бы волю дать, они бы поймали этого кульера и всем бы селом насмерть зализали, — заметил атаман.

— А че раньше времени реветь! — возражала матери Ольга. — Тятю, может, за наградой повезли.

— Да за что? Какие у него геройства? Что через границу проник? Два года, на срам людям, в тайге таскался, нас забыл? Шкуру с него сдерут в Иркутске за это... Они один другого хлеще с Маркешкой. Шляются на Амур, может, это контрабандой назовут.

— Че же ты, маменька! — вспыхнула дочь. Ольга расплакалась. — Какой же контрабандой, когда они туда на зверей охотиться ходят. На бабкину заимку...

— А меня че-то не призвали! — сокрушался Маркешка Хабаров. — Что такое? Уж на кого подумать, не знаю. Алешка же с Карпом ничего не знают, рассказать не могут. Никто не был там, где я.



Глава восемнадцатая

ДОРОГА В ИРКУТСК

Над широкими полосами тайги золотятся купола Посольского монастыря. Леса расступились, открылся заснеженный торосистый Байкал, ушедший в глубокую темь. Слева, за морем, хребты громоздятся в облака. Голубые пики поднялись зубчатой стеной в розовой утренней мгле и стоят, словно выколотые изо льда.

— Море трескается, ехать ли, барин? — робели ямщики на Посольском станке91Станок — почтовая или ямская станция, а также вообще место отдыха и смены лошадей..

— Ехать, живо! — отвечал Корсаков.

Забайкальские мохнатые кони, легко прыгая через глубокие трещины, помчались ледяной степью. Сани грохотали, пролетая над пропастями и ударяясь о кромку льда.

— А почему монастырь зовется Посольским? — спросил Алексей у ямщика-бурята.

— Не знаем...

— Как не знаем? А зачем ваши буряты здесь русских послов убили?

— А че же? — оборачиваясь, весело ухмыльнулся бурят.

Там, где снег снесло ветром, во льду, под полозьями саней, видны были тонкие белые круги, похожие на лотосы с монгольских шелковых икон. Словно кружась друг над другом, они тонули в глубокой толще прозрачного льда.

— Как по воздуху летишь, — заметил Алексей. — Дядя рассказывал: по Байкалу едешь в лодке — видны скалы под водой. Первый раз он думал, что такое? «Смотрю, говорит, там отвесы, а под ними черно. Глубины, однако, не верста ли? А видно далеко — саженей на десять...» — Алексей помолчал. — По мутной воде кто привык ездить, с непривычки боязно.

Он с большим любопытством рассматривал все вокруг и, казалось, позабыл свое положение.

Целый день переваливали Байкал. На середине его отдыхали в уже брошенной избе с железной печью, построенной прямо на льду, покормили коней.

Хребты плыли навстречу кошевкам, росли над снежным полем, становясь все круче и синей, охватывая озеро полукругом. Леса щетиной расползались по ним, подбираясь с разных сторон к торчавшим скалам и отступая от голых гребней. Тайга рассыпалась, синела по склонам, ссыпалась в долины, набилась в жирные белые складки волнистых гор, густела дочерна по ущельям. В горах открылся пролом. Солнце рассекло хребты пополам, ударило в глаза. Тени от гор потекли по морским льдам. Синие кони бежали по синим снегам.

— Вон Ангара, — показал Карп.

Пришлось забирать вправо, к берегу, держать на село. Дальше Ангара открыта. Вода как синька с прозеленью. Кошевка помчалась по камням и песку. Залязгали полозья.

У подножия крутых черных скал, на станке, ждали коней и заночевали. Чуть свет ямщики-буряты привели своих низкорослых лошаденок. Над головами от утесистых вершин леса валились в беспорядке. Склоны над скалами были усеяны буревалом.

— Сегодня в Иркутске будем, — с тяжелым вздохом молвил Карп, усаживаясь в кошевку.

Старик осунулся и ссутулился.

Кошевка помчалась по берегу. Посредине реки, там, где вырвалась она между двух утесов из моря, торчала, проткнувши лед и как бы не пуская его вниз, черная скала — Шаманский камень.

Быстрая река вставала поздно, несла лед, ломала, громоздила его на острова, заливала сверху, и снова вода намерзала, так что казалось — как шли по бурным порогам так и застыли вмиг ангарские волны.

Сопки, отойдя от Байкала, становились все ниже. Исчезли скаты и обрывы. Повсюду виднелись пологие склоны в снегу. На берегу кое-где были видны квадраты протаявших пашен. Их становилось все больше. Чувствовалось, что близятся жилые места.

Завиднелась русская деревня.

— Какая деревня? Не Иркутск ли?

— Малая Разводная, — ответил ямщик.

По долине и по склонам холмов сплошь пошла пашня. Алешка щелкал языком от восторга.

— Пашни-то... Росчисти-то... Гляди, так и распластали бок у сопки, как карася.

Пашни, отделенные друг от друга узкими полосами леса, тянулись ввысь...

В Малой Разводной, у бревенчатой избы с потускневшим орлом на столбе и с надписью «Почтовый станок», снова меняли коней, и крестьянский паренек повез путников дальше.

Мимо кошевок плыли дома сибиряков. Груды навоза по всей улице поднялись вровень с бревенчатыми заборами, и в ворота видно было, что дворы сплошь в навозе. Это понравилось Алешке:

— Скота много!

Через двадцать верст, под Большой Разводной, в роще, увидели казаки загородные дома богачей. У кухонь на березах стаями каркали вороны, и на голых ветках, как мохнатые шапки, висели вороньи гнезда. Навстречу попался обоз цыган.

Алексей Бердышов давно не бывал в Иркутске.

«Вот она, Русь-то!» — с гордостью и волнением думал Алексей и чувствовал себя в этот миг отторгнутым, заброшенным в каменную щель на Шилке, далеким, но верным сыном этой же земли. Он вспомнил безлюдный Амур; тысячи верст, пройденные пешком с лямкой от бечевы, с лодкой за плечами; тысячи верст прибрежных песков без людского следа; завалы колодника на Бурее величиной с добрую колокольню; дремучие леса, мари, пройденные верхом на олене; медведей в дуплах с медом; росомаху, утащившую голову сохатого, которого Алексей убил и разрубил на части; низовья Амура, широкие, как море; соболиную охоту на амурских дедовских землях...

— Гляди... — сказал Карп.

Из-за холмов поднимался город — море деревянных крыш.

Вокруг церквей виднелись стены.

— Кремль! — кивнул Алешка.

— Вот она где, Русь-то!

Старик соскочил с розвальней и зашагал, хлопая себя рукавицами по бокам, радостно наблюдая близившуюся сибирскую столицу.

* * *
* * *
* * *

В Иркутске казаков поместили в казарму. На другой день их позвали в присутствие. Офицеры снимали с них допрос о поездках на Амур.

Писцы заносили их ответы на бумагу. Дня не хватило на рассказы.

Наутро казаки явились пораньше и, ожидая начальника, расположились в прокуренном темном коридоре, на полу, как в таежном балагане.

Приехал Корсаков, он велел рассказать про контрабандную торговлю, про дружбу и знакомство с китайцами, которым маньчжуры запрещали знаться с русскими.

— Что нам, батюшка, за это? — спрашивал Карп, но ответа не дождался.

Офицер с большим любопытством спрашивал про Амур и про реку Шунгал92Шунгал — река Сунгари.. Алексей рассказывал про свое путешествие. Он уже знал, что двадцатилетний штабс-капитан Михаил Семенович Корсаков, доставивший казаков и снимавший допрос с них, был близкий родственник самого губернатора. Отпуская казаков, предупредил, что будет еще допрос.

На третий день, после полудня, он заехал в казарму и повез обоих Бердышовых через город.

Кошевка остановилась на берегу Ангары, около двухэтажного дома с колоннадой и с лепным орлом на фронтоне. Сад из остриженных черных деревьев крыльями стлался от дома по обе стороны вдоль набережной.

— Куда привезли? — тихо спросил Карп.

— Дом губернатора, — печально ответил Алексей.

Шагая к подъезду, он глянул в сад и, невольно вспомнив такой же черный лес в низовьях Буреи, подумал, что уж больше там не бывать.



Глава девятнадцатая

МУРАВЬЕВ

В приемной губернатора мебель красного дерева, ковры, хрустальная люстра, на столиках, отделанных медью, фарфоровые вазы. Важные чиновники и офицеры, старые и молодые, то и дело проходят мимо. Казак Алексей Бердышов подумал, что каждый из них, верно, в таких чинах, что, явись на Шилку, все встречали бы его как самого Кандинского или пристава Размахнина. Начальства тут было больше, чем простого народа на Усть-Стрелке, и, глядя на него, брала оторопь, страшно становилось жить на свете, где кругом столько силы и важности.

Вдруг в губернаторском кабинете послышался какой-то шум. Распахнулись резные двери, зашелестели шелка, из-за портьер пахнуло на казаков знакомым запахом войлочной юрты. К их удивлению, из кабинета повалили буряты. Растерянные и сияющие, они останавливались в дверях, низко и почтительно кланялись куда-то в глубь кабинета.

Нетрудно было догадаться, что буряты, которых сильно притесняли купцы и чиновники, нагрянули к новому губернатору с жалобами и прошениями.

По счастливо-испуганным лицам бурят видно было, что губернатор принял их обходительно и что-то пообещал.

Знакомый вид бурят среди богатой мебели, ковров и картин приободрил забайкальцев, давая им надежду, что, быть может, и над ними не грянет гром, что губернатор не зверь...

Пятясь задом и отвешивая поклоны, явился из кабинета лама93Лама — буддийский монах в Тибете и Монголии.. Он был в красной курме94Курма — куртка.и черных очках.

Казаки при виде бурят чуть было оживились, но тут подошел офицер и потребовал их к губернатору.

Появился Корсаков. Он предупредил: о чем бы ни зашла речь, говорить чистую правду.

Сердце у Алешки обмерло. Начальство, как охотники к берлоге, подступило со всех сторон. Лакей открыл двери с позолоченными кольцами в пастях у резных львов.

Оба забайкальца, седой и плотный великан Карп и русый казак Алексей, косая сажень в плечах, с высокой грудью и рыжеволосыми руками, оба в ичигах95Ичиги — род легкой обуви на мягкой подошве.и кожаных рубахах, вошли за офицером в огромную комнату с высокими окнами в сад. За столом, в беспорядке заваленном бумагами и книгами, сидел губернатор. Рыжеватые волосы его были зачесаны наверх и взбиты, лицо багровое, правая рука на перевязи. По тому, как, сощурившись, посмотрел он на вошедших, Алешке показалось, что губернатор лукав и зол.

«Кому-то попадался», — заметив его руку на перевязи, подумал Алешка со страхом и неприязнью.

Корсаков представил забайкальцев.

— Чем ты занимаешься на заводе? — строго спросил Муравьев у старика Карпа.

— Да какие у нас работы, ваше превосходительство! Мы ведь и живем далеко от завода. Только что прозываемся заводскими, а на заводе, почитай, и не бываем. Заводских работ не много. Когда велят, урок отбудешь, дров нарубишь. А то рыбу ловим. Начальству же идет.

Муравьев уже знал: крестьяне, приписанные к заводам, годами сидят без казенного дела, их жестоко притесняют горные чиновники.

— Бывает, и соболя принесем, — продолжал Карп, — тогда уже не неволят. Живи как знаешь. Из-за них и стараемся.

— А пашня у тебя есть?

— А как же!

— Бердышов? — неожиданно спросил губернатор у Алексея.

— Однако, Бердышов, ваше превосходительство! — бойко ответил Алешка, стараясь не растеряться.

— «Однако»! — насмешливо повторил Муравьев и, прищурившись, оглядел казака с головы до ног. Как показалось Алексею, он остался недоволен осмотром.

Губернатор встал, и оказалось, что он невысок ростом.

— Ты бывал на Амуре? — спросил генерал.

— Однако, бывал, ваше высокопревосходительство! — Без «однако» Алексей от волнения ничего не мог сказать и чувствовал, что получается нехорошо.

Генерал опять сощурился. Карпу подумалось, что он сейчас подступит к Алешке и за такие разговоры даст ему здоровой рукой.

— Ты только на Амуре бывал? Или и в тайгу ходил и видел, какие там земли?

— Везде бывал, — ответил Бердышов.

— Живут ли китайцы на тех землях?

— Нигде не живут, — сказал Алексей. — Есть у маньчжур жилые места по правому берегу, а по левому — почти что пусто.

— Только торговцы туда и приходят, — молвил седой старик Карп, — зайдут, поторгуют с народами и уберутся.

— А чиновники бывают?

— Нет, чиновников не бывает.

— Почему не бывает! — возразил Алешка. — Заходят и чиновники.

— И наши чиновники туда тоже ходят! — сказал в запальчивости Карп.

— Верно, наше начальство тоже там часто бывает, — добавил Алешка. — Вот был у нас атаман, до Скобельцына. Я не знаю, Скобельцын-то ездит туда или нет, — сказал казак, хитро поглядывая на Карпа, — а тот, бывало, каждую зиму соберет человек пять-шесть, и отправляются в тайгу, на Амур ли, на Урушу или куда еще — собирать налог. Ведь инородцы любят давать налог, албан. Но не даром, а за подарки. По речкам собирают ясак96Ясак — налог.с орочен, с тунгусов.

— Для кого же? — спросил губернатор.

— Как для кого? — ответил Алексей. — На казну орочены из той земли сами привозят ясак и отдают на границе на постах. У меня друзья есть орочены, они ко мне приезжают и жалуются, что за ними наши урядники и атаманы до самого Шунгала достигали.

Слушая ответы казаков, губернатор вдруг высвободил из перевязи больную руку, присел за стол и, свободно ухватив ею перо, что-то быстро написал на бумаге.

— Далеко ли заходят? — спросил он.

— Далеко! — ответил Алексей, поглядывая мельком на губернаторскую руку и удивляясь, как быстро она оздоровела. — Пока всех там не оберут, не выйдут, — продолжал он. — Я на Амгуни бывал, так туда из Уддского края даже сам исправник ездит. А другим говорит, что земля ничья, по договору не разграничена, и другим ездить не позволяет.

— Как же! Ему выгодно! — подтвердил Карп.

— Туда явилась экспедиция какая-то. Так он страстей насказал: что дороги нет, что и маньчжуры схватят. Немец был над экспедицией начальник. Он все записал и подался в обратную сторону. А исправник тулуп надел, залез на оленя, колокол на шею — и поехал через эти горы за ясаком. А на Бурею опять попы ходят. Тоже ясак берут за церковь. Вот те далеко заходят. Я встретил их в низовье Бурей. Там и место хорошее! Лесам нет конца! И луга есть, и степи такие, что глазом не окинешь. Вольно! Начальства никакого нету. Тайга густая, как стена. Зверя только ловить успевай.

— А разве лучше там, где нет начальства? — строго спросил Муравьев. — Разве вас в Забайкалье теснит начальство? Ведь на Усть-Стрелке, пожалуй, никакого начальства нет.

— Как нет? Всему Забайкалью Кандинские вздохнуть не дают. Орочена если спугнешь, он уйдет на новые места, его не сыщешь. А мы на одном месте живем, у нас хозяйство, служба. Куда денешься?

— Кандинские?! — вскричал Муравьев. — Да какие они начальники? Они торгаши!

Муравьев еще в Петербурге слышал о забайкальских богачах Кандинских.

— Мы у них товар берем — им подчиняемся, — сказал Алешка.

Муравьев опять сел за стол и стал писать.

— Ну, а столкновений у вас не бывало с маньчжурцами?

— Был случай, — сказал Карп. — Моего товарища Маркешку, схватили. Он в Китай уехал верхом на полковнике маньчжурском. Тот толстый был, сидел в нарте, а Маркешка маленький. Стали барахтаться, царапаться, кусаться, а собаки испугались и утащили их. Потом, однако, через полгода Маркешка в Кяхте объявился. Его чуть не через весь Китай в клетке везли.

— Почему же вы туда ходите? Ведь туда проникать запрещено.

— Почему же не ходить? — ответил Карп. — Там была наша земля.

— Что значит — была ваша земля?

— А мы знаем места, где чья была заимка. Маркешка показывал свою пашню, так на ней березы выросли в два обхвата толщиной. Говорит, старикова пашня там была и он эти места знает.

— Где же эта пашня?

— Где Албазин стоял, так немного пониже.

— Ты знаешь место, где стоял Албазин? — удивился Муравьев.

— Могу показать, — ответил Карп.

Губернатор велел Карпу повторить рассказ о столкновении под Айгуном, о котором знал по протоколу.

— Так ты отказался поклониться маньчжурскому генералу? — спросил он.

— Так точно! — вытягиваясь, отчеканил старик.

Рассказ этот губернатору нравился. Ему по душе были все признаки уважения и почтения к русскому начальству, и тем приятней было пренебрежение к начальству нерусскому.

Губернатор спросил, какие города на правом берегу Амура.

— На Амуре какие города! — воскликнул Алексей. — Айгун да караул на Улус-Модоне! Три юрты да будка.

— Айгун большой ли город?

— С Иркутском несравнимо! Стены из глины, стоят пушки в деревянных ящиках... А там дальше, за Айгуном, пошла тайга.

— Бывал ли ты на устье Амура?

— Никак нет! В Тугуре был и прошел горами на Амгунь. Морем сил не было идти — ветер живьем сжигал.

— А ты пошел бы?

— Можно было бы, — безразлично отвечал Бердышов.

Муравьев заходил по кабинету. Он был с брюшком, рыж. «Проворный, как хорек», — подумал Алексей.

Губернатора брала досада. Он стал браниться, что, кроме торговлишки и соболишек, они знать ничего не хотят.

— Какие вы казаки! — подскочив к Алексею, трепал он его рубаху. — Вы торгаши! Кожаные рубахи! Ичиги! Разве сапог у вас не делают? А потом — как же так? Один из вас казак, а другой — мужик! А оба Бердышовы и ничем друг от друга не отличаетесь.

Когда губернатор отошел, Карп спросил, можно ли ходить на Амур.

Губернатор ответил, что пришлет на Усть-Стрелку полицейского офицера и ничего нельзя делать без его позволения. Ходить на Амур нельзя, не спросившись у него.

Короткий зимний день кончался. В кабинет вошел человек, стал зажигать свечи. У зеркал и среди хрусталя во множестве загорелись яркие огни.

— Вот светло! — невольно вырвалось у Карпа. — Всю ночь обутки шить можно!

— Все, что мы тут говорили, никому не открывать, — строго предупредил губернатор, отпуская казаков, — всю беседу держать в тайне.

* * *
* * *
* * *

Проводив Бердышовых, губернатор некоторое время молча поглядывал на щеголеватого Корсакова, настороженно сидевшего напротив него в кресле.

Очевидно было, что Приамурье не населено китайцами. Но, кроме того, Муравьев почувствовал другое — что в здешнем народе никогда не переставали амурскую землю считать русской и что у забайкальцев сильно стремление на Амур.

— Рассуждают про Албазин, о том, что там были пашни их дедов! — воскликнул губернатор. — Про Албазин, о существовании которого мы почти забыли! Вдруг словно из глубины веков явилась ко мне живая история! Казаки знают места пашен их предков, ходят на Амур! Для них это своя земля!

Корсаков молчал, внимательно слушая губернатора и стараясь запомнить все, что он говорит.

Муравьев был пылкий и подвижной человек.

— Что сейчас Петропавловск? — вскакивая, воскликнул губернатор. — Жалкая деревушка! А будь у нас Амур, мы могли бы построить там первоклассный порт. Кто владеет Камчаткой — владеет морями!

Исполняя повеление Николая, Муравьев по приезде в Иркутск изучал сведения о Камчатке.

Продовольствие, товары шли туда из Кронштадта на транспортах, которые посылались раз в несколько лет. Путь другой был сухопутным. Мука отправлялась гужом до верховьев Лены. Потом грузы плыли на баржах, выгружались в Якутске. Оттуда на лошадях, вьюком, везли их по огромному и труднейшему пути через леса, хребты, болота, с перегрузкой в Охотске на суда и через Охотское море отправляли на Камчатку. Была еще одна дорога на другой порт — Аян, лежащий южнее Охотска. Дорогу эту по реке Мае несколько лет назад начали заселять крестьянами из России. Теперь эти переселенцы жили деревеньками в несколько домов или в землянках. Эти новые деревеньки отстояли друг от друга на пятьдесят — шестьдесят верст. Население в них, как узнал Муравьев, вымирало.

— Конечно, куда проще сплавлять все необходимое для Камчатки по Амуру! Как бы сама природа положила тут великой реке течь на восток.

Муравьев покачал головой и умолк. Он вспомнил, как царь сказал, что Амур — река бесполезная, что в устье ее могут входить только лодки.

— В Петербурге твердят, что Амур теряется в песках! Средств на исследование не хотят отпустить: будто бы опасаются осложнений с Китаем, боятся, что Китай закроет чайную торговлю в Кяхте и лишит наших богачей доходов... А тем временем объяви нам войну англичане хотя бы на несколько дней и займи они Камчатку — мы ничего не поделаем... Лишимся ее навсегда, — сказал Муравьев, садясь за стол, — а они приобретут важнейшую станцию на океане... Да и не только Камчатку, а и Амур могут захватить...

Утром, поднявшись, по привычке, с восходом, Муравьев сидел в халате за столом и работал.

Над окном ворковали голуби. С крыш капало. Утро занималось ясное.

Генерал разбирал документы о работе горных заводов. «Отберу крестьян у горных, и новые казаки будут. Солдаты нужны».

Часы пробили полдень, когда губернатор, переодевшись и позавтракав, вошел в служебный кабинет. На столе лежали пакеты, письма и газеты — русские, французские и английские. Сегодня был почтовый день. Корсаков только что закончил распечатывать почту. Один из пакетов от Невельского. Муравьев немедленно вскрыл его.

— Меншиков ничего не сделал! — воскликнул он, прочитав письмо.

Муравьев решил, что тут надо быть осторожным. Присланный Невельским проект инструкции на опись Сахалина, а также устья и лимана реки составлен был обстоятельно. К скорейшему выходу судна приняты все меры. По письму очевидно, что Невельской взялся за дело весьма серьезно.

«Исследования его нужны мне до зарезу. И гавань на побережье близ амурского устья, которую он хочет открыть, также нужна, и река... Хотя бы плаванье по реке установить. Но как просить царя утвердить инструкцию?»

Губернатор поднялся и оттолкнул кресло так, что оно покатилось по паркету на медных колесиках. Он на всю жизнь запомнил провал своего проекта об освобождении крестьян.

Муравьев остановился у окна, в котором виден был голостволый сад. На дорожках чернела протаявшая земля. Садовник подстригал старый тополь.

«Невельской — так тот, кажется, готов идти на открытие без всяких позволений», — подумал он, вспомнив письмо решительного моряка.

Губернатор взял со стола звонок и позвонил. Вошел адъютант. Посетители давно уже ждали. Велено было начинать прием.



Глава двадцатая

АНГЛИЧАНЕ

В пору расцвета империи они старались быть сдержанными в выражении почтительности. Грубость и высокомерие также облекались в форму некоторой вежливости, но проявление их считалось обязательным.

Хилль с гордостью занес в свой дневник, чтобы потом включить в будущую книгу, запись о том, как удачно срезал он сибирского губернатора при первой встрече, в присутствии его подчиненных.

Хилль полагал, что у него есть нюх на людей, он знает, с кем и что можно себе позволить. К тому же по дороге через Сибирь он счастливо обрел попутчика. Коммерсант Риши — хозяин модного магазина в Иркутске. Его жена — дочь французского офицера, плененного в двенадцатом году и оставшегося в южной России.

Губернатор приветливо встретил Хилля и Риши, явившихся с визитом. Хилль передал официальную депешу графа Нессельроде. Губернатор вскрыл, прочел и пересказал ее. Канцлер просит оказать Хиллю всяческое содействие и облегчить его пребывание в границах Восточной Сибири...

Депеша вложена была в письмо лорда Блумфильда, английского посла в России. Губернатор пересказал все именно так, как изложено в письме лорда. Хилль сдержанно улыбнулся.

Губернатор сказал, что рад видеть гостя и познакомиться.

Хилль ответил с холодной почтительностью, что уже имел честь видеть их превосходительство. Где? По дороге. В оттепель. Его превосходительство застрял в грязи со своим экипажем на казенных лошадях. А Хилль прокатил мимо на частных, обгоняя его.

Час от часу не легче! Старый служака и так ожидал беду на свою голову. Как известно, беда одна не ходит. Пятницкий в те дни готовился к приезду нового губернатора... А в Петербурге состряпали еще одно угощение для него. Письмо канцлера Нессельроде, оказывается, послано было в Иркутск после отъезда Хилля из Петербурга, но не губернатору, а на почту самому Хиллю, до востребования, в письме лорда, с тем чтобы Хилль сам отдал в руки...

С такими верительными грамотами можно насмешливо смотреть в глаза важного чиновника. А тот и обижен, и несколько растерян, готов гневаться, но не смеет. Пятницкий понимал, как все нехорошо складывается. Он вынужден был сносить пощечину за пощечиной.

Хилль, прекрасно знавший, что Пятницкий запутался и живет в тревоге, поставил себя в достойную позицию.

Но Риши предупредил его, что сюда едет новый генерал-губернатор — опаснейшая личность.

Муравьев при первой же встрече пригласил Хилля к обеду. Он вкладывал в свои любезности столько чувства, что Хилль невольно насторожился. Новый губернатор очень молод, ему лет тридцать семь.

Жена его прекрасно говорит по-французски. Стало известно в городе, что она природная француженка. Обед был на широкую ногу. Риши узнал, что Муравьева — урожденная графиня де Ришемон.

Хилль уже обосновался здесь и чувствовал себя чуть ли не настоящим иркутянином... Он занимал пол-этажа в особняке одного из местных молодых коммерсантов. Хозяин — коренной сибиряк — интересовал его теперь гораздо больше, чем Риши. Он ввел англичанина в общество местных купцов. Это совершенно необыкновенные личности. Ничего общего с бородатыми купцами Москвы или немецкими и французскими коммерсантами Петербурга.

Однажды один из этих молодых коммерсантов, ходивший во фраке и владевший богатейшей библиотекой книг и рукописей, глава фирмы с миллионными оборотами, сказал в своей гостиной, обращаясь к нему:

«Вот вы говорите, что англичане предприимчивый народ. А между тем только у нас в Иркутске двое французов — профессор и хозяин фирмы. А во всей нашей огромной Сибири нет ни единого англичанина...»

И общество вдруг разразилось хохотом. Хиллю намекали, что французы перегоняют англичан. Да, в Иркутске есть фирма, принадлежащая французу, есть приглашенный из Франции преподаватель французского языка.

...Муравьев входил в силу. Он выгонял чиновников, отстранил Пятницкого. Купечество, кажется, довольно новым губернатором.

Хилль давал уроки английского языка детям княгини Волконской, старался сблизиться с политическими ссыльными, их дома были открыты. Но сблизиться не удалось... Они очень сдержанны и надменны — эти аристократы в изгнании.

Хилль все более сходился с местными тузами. Он должен был видеть дороги Сибири, постараться узнать численность народонаселения, войск, средства передвижения по рекам, средства связи с Камчаткой. Ему предстояло большое путешествие по Лене и Охотским трактом к морю.

Дни стояли солнечные, сопки вокруг города пожелтели, снега сошли быстро. Над Ангарой по утрам раздавался благовест в Иркутском кремле, ему отвечали колокола в Знаменском монастыре и в церквах, выстроившихся на высоком берегу.

Толпы иркутян с детьми шли к реке. Как замечал Хилль, здешнее население очень любит свои реки.

Только здесь Хилль узнал, что самый замечательный русский деятель в Аляске был не Беринг97Беринг Витус Ионссен (Иван Иванович) (1681 — 1741) — офицер русского флота. Во время экспедиций по северным морям открыл пролив между Азией и Америкой. Погиб во время зимовки на одном из Командорских островов, носящем ныне его имя., а Шелихов. Ему поставлен отличный памятник. Он узнал, что сибиряки очень чтят память Шелихова, иркутского купца, считают его, а не Витуса Беринга открывателем Аляски, называют его своим Колумбом, открывшим Америку с севера. Шелихов, как оказалось, был организатором грандиозного торгового дела и зачинателем судоходства с Аляской. С его именем связано создание Российско-американской компании, которая теперь переведена в Петербург и акциями которой завладели столичные вельможи, даже члены царской фамилии. Дело вырвано из рук сибиряков. Управление Компанией осуществляется руками родовитых немцев... А после смерти Шелихова, как рассказывали иркутяне, Компанией отлично управляла его жена, сильная и умная женщина.

Хиллю пришлось повидать купцов и служащих Российско-американской компании, которые не раз бывали не только в Аляске, но и в Калифорнии.

Аляска до сих пор находилась практически в зависимости и почти в подчинении у Иркутска, хотя правление ее в Петербурге, а в колонии — свое управление во главе с директором. Но весь сбыт товаров и перевал грузов на Кяхту и в столицы России шел через Иркутск. Продуктами Аляску снабжал Иркутск. И если Петербург поставлял на Аляску высших чиновников для Компании, из которых немало было карьеристов, то весь костяк, на котором стояло дело Компании, оставался сибирским. Преимущественно иркутяне служили на судах, на складах, были рабочими Компании, ее конторщиками, приказчиками, транспортировали грузы по морю, по рекам, через сопки и степи. Эти же сибиряки служили до последнего времени в Калифорнии, где у Компании были небольшие посты, которые теперь оставлены.

Хилль встретил в Сибири много людей, владевших английским. Даже один православный священник, немало поплававший по океану, совершенно свободно говорил с ним по-английски. Все эти Кузнецовы многочисленных ветвей, Сукачевы, Трапезниковы, Марковы, Пятидесятниковы производили впечатление вполне образованных людей...

Купцы из Костромы, Галича, Устюга, Москвы, Перми, Череповца, Вологды, на которых в Петербурге смотрят как на чудовищ, достойных лишь осмеяния, через иркутян и на паях с ними торгуют с Китаем, приезжают сюда и в Кяхту, не стесняясь расстояниями...

...Откуда-то издалека стали приходить груженые мачтовые лодки, в том числе и большие, почти целые суда. Некоторые из них палубные. Оказалось, что эти илимки и ангарки, карбасы и кунгасы приходят со всевозможными грузами из-за Байкала по Селенге, везут богатства Китая и Монголии: шелка, чай, фарфор. Приходят суда с низовьев Ангары, от порогов, а были и такие, что доставляли прочно обшитые тюки с пушниной из низовьев Енисея. С берегов Ледовитого океана меха вывозились еще зимой в нартах. Пошли плоты с лесом. С открытием навигации стало видно, какими делами и капиталами ворочают иркутские купцы.

Хилль собирался в путь. Теперь он желал видеть Якутск, пути к океану, Охотское побережье и Камчатку. Наняты люди, лошади. От Иркутска в верховья Лены Хилль поедет в экипаже. А дальше — на большой лодке со всеми удобствами. Послан вперед знающий дело приказчик, который все подготовит. Милой девице обещано, что она не будет забыта. Пока еще свиданья продолжаются.

...Чарльз и Ингрида Остен подъезжали к Иркутску.

Звенели колокольцы. По улице, ведущей вверх от паромной переправы через Ангару, катили два возка и остановились у «Сибирского подворья».

Двое слуг-англичан и бритые кучера-сибиряки вносили в подъезд чемоданы, избитые за дальний путь.

Начинался самый трудный, но и самый интересный этап пути. Исчезли лень и истома, невольно овладевающие путниками за месяц сидения в кошевке. Еще не доезжая Жилкиной, последней деревни на Московском тракте, Остен при виде иркутских колоколен почувствовал себя как бы наэлектризованным.

Госпожа Остен приводила себя в номере в порядок. Ее супруг поспешил на поиски Хилля. Хозяин подворья сам отвел его в дом Трапезникова.

Хилль — рыжий, широколицый, с тонким горбатым носом, усеянным веснушками, и с выхоленными бакенбардами, увидев Остена, как бы на миг остолбенел. Потом, с коротким возгласом изумления, быстро подошел и, с чувством глядя в глаза, принялся трясти его руку...

— Муравьев с первыми теплыми днями отправился объезжать свои владения! — рассказывал вечером Хилль, вытянув худые ноги к каминной решетке. С треском пылали, поставленные стоймя, смолистые поленья. — Новый губернатор деятельный человек. По приезде в Иркутск он не побоялся открыть доступ в свой дворец для политических изгнанников. Волконские теперь приняты в лучших домах. Более того, сосланные за бунт восемьсот двадцать пятого года становятся тут как бы в привилегированное положение. Я постарался проникнуть в этот дом и взял на себя роль учителя. Этот шаг сблизил меня с обществом. Моя хозяйка — феномен энергии и жизнеспособности. Она дочь известного генерала98Она дочь известного генерала, героя войны с Наполеоном — Николая Николаевича Раевского (1771 — 1829).— героя войны с Наполеоном. Ее тут все уважают. А было время, когда она жила со своим мужем в остроге, в камере без окон. Отец отказался от нее, но она поехала за мужем.

— Ссыльные ненавидят свое правительство? — спросил Остен. — Не могла же бывшая княгиня простить свой позор?

— Нет, — ответил Хилль. — Это люди с большим самомнением. Никогда не знаешь, как они поступят. Я убедился, что действовать надо не через них, а через купцов. Коммерсанты проще и радушней. Это люди дела. Желали бы завязать с нами торговые отношения.

— Легко это сказать! — усмехнулся Остен.

Он высказал предположение, что губернатора надо увлечь перспективами геологических изысканий.

— О нет, он хитрый и подозрительный человек! Вам следует воспользоваться его отсутствием. Надо поспешить со сборами и продвигаться дальше. Погода установилась, и дороги всюду хороши. Необходимо избежать встречи с Муравьевым. Мы завтра же нанесем визит его помощнику — гражданскому губернатору Зарину. Это серьезный, но обыкновенный человек, сам ничего не решает. Вашей встречи с ним будет достаточно...

— Но я должен получить письмо...

— Ах, вы тоже ждете письма...

Остен сам понимал, что Муравьев может усомниться в необходимости искать Франклина99Франклин Джон (1786 — 1847) — английский путешественник. В 1845 г. возглавил полярную экспедицию с целью открытия Северо-западного морского пути, окончившуюся гибелью всех ее участников. Поиски экспедиции велись несколько лет.на Амуре.

Хилль рассказал много любопытного о жизни в Восточной. Сибири. Он собрал сведения о торговле русских с Монголией и Китаем, о движении их на восток, о Кяхте и кяхтинском чайном рынке, о контрабанде и о войсках в Сибири. Помимо кяхтинского торга русское население тайком от властей ведет огромную контрабандную торговлю и мену с китайцами по всем рекам.

— Поезжайте к Кандинским в город Кяхту. Кандинские — вот кто не подведет! Богатейшие люди! Они держат в своей власти громадную территорию со всеми туземцами и русскими, с земледельцами, скотоводами и охотниками. Среди темного, разрозненного народа их власть особенно могущественна. Они часто исполняют функции государственных служащих, могут любого посадить в тюрьму, наказать. Осведомленность их поразительна. Вам напишут к ним частное письмо.

Хилль рассказал, что молодому губернатору в Иркутске часть чиновничества и богачей составила сильную оппозицию.

Он объяснил Остену, как следует вести себя в пути, и дал ему письма в Кяхту.

— На Усть-Стрелке есть казаки, проникающие на Амур и в Маньчжурию для торговли. Они могут быть нам полезны. Между прочим, запаситесь серебряными рублями!

Хилль предупреждал, что Муравьев скоро доберется до Забайкалья и что следует опередить его, не встречаться с ним в Кяхте.

— А за Кяхтой вы в безопасности!

Камин, такой же, как в Англии, табак, удобная мебель — все располагало к откровенным разговорам.

За долгий сибирский путь Остен много молчал и теперь, как это часто бывает при встрече со своим человеком, не в силах был удержаться от болтовни...

— Восточный океан! — Остен быстро прошелся по комнате. — Амур — путь от океана в глубь Маньчжурии! В глубь Северного Китая будут открыты все дороги. Китайцы сразу поймут, что с ними не шутят. Я слышал, что была телеграмма о гибели миссионеров на Амуре. Но нет, мы не французы! Взять торговлю с Китаем в свои руки, занять страну. Адмиралтейство на первых порах желает станцию на устье реки и точных сведений. К осени я надеюсь быть на борту китобоя. Условлено с капитаном судна. Он пройдет до устья реки побережьем Охотского моря.

Остен присел на диван.

— Только дурак, конечно, может поверить, что кто-то пустится искать Франклина по сухопутью, — сказал Остен и, запрокидывая голову, захохотал так, что сотрясалась вся его атлетическая фигура.

...Вскоре письмо было получено и отнесено во дворец. Гражданский губернатор Зарин разрешил Остену ехать дальше.

— Быстрей уезжайте, — твердил Хилль.

Кони наняты и для Остена. Его слуги закупали все необходимое.

У Волконских, где Хилль занимался с Мишей английским, Остен был рекомендован хозяйке дома как известный геолог. Сам Остен добавил, что правительство Великобритании поручило ему также поиски Франклина.

— Господин Остен путешествует в Забайкальскую область, — повторил Хилль, — с целью геологических изысканий.

Об Амуре не было сказано ни слова. Мария Николаевна спросила, где же предполагается возможным найти Франклина.

— При дальнейших путешествиях на Севере мы можем его разыскать, — ответил Остен.

Хозяйка была довольно холодна с Остеном, но любезна и ласкова с госпожой Остен.

В доме Трапезниковых во время дружеских бесед Хилль и Остен не раз высмеивали иркутскую жизнь.

— Коронация короля была бы в любой стране событием менее значительным, чем приезд в Иркутск нового губернатора и его вступление в должность.

Хилль уверял Ингриду Остен, что сибиряки старого поколения, носящие бороды, прощаясь, не пожимают руки.

— А что же они делают? — спросила госпожа Остен.

— Берут друг друга за бороды и треплют, и это заменяет им рукопожатие.

Остен — плотный, рослый, с густыми усами и крепкими щеками, похожими на два красных мяча, опять захохотал.

Письмо к Кандинским Хилль получил от ведавшего горными заводами чиновника Размахнина. При этом Хилль похвастался Остену:

— Все это время я развлекался с дочерью Размахнина... Она из провинциалок, мечтающих о Европе.

Остен подмигнул.

Хилль решил, что он и в книге напишет, что развлекался в Иркутске с девицей из весьма почтенного семейства.

И еще он советовал Остену перенять у сибиряков отличный обычай.

— По окончании ужина, когда выпито много вина или водки, сибиряки пьют молоко! Я сначала поразился. Но попробовал и убедился, что это очень полезно для желудка и на другой день чувствуешь себя отлично.

Ингрида Остен пожала плечами, не представляя, как можно хвалить такое невозможное смешение.



Глава двадцать первая

ИВАН КАНДИНСКИЙ

В окне — голая степь. Всю жизнь смотришь на степь да на тайгу. Богу помолишься, к столу да на бок, а проснешься, глянешь в окно — там степь да степь без конца и края.

Иван Кандинский, богатый забайкальский купец, выбравшись после обеда и сна на высокое белое крыльцо своего бревенчатого дома, долго не мог прийти в себя... Мысли страшные лезли в голову. Богат, силен, весь кровью налит... Дома, стада, заимки, магазины...

Уж почернели бревна частокола, почернели бревна дома. А помнил Иван, как еще розовели они. Как новая крепость, стояла в степи его усадьба, и не было к ней подступа ни варнакам100Варнак — бежавший с каторги, каторжник, бранное слово., ни монгольским разбойникам. Давным-давно это было. А нынче уж никто не разбойничает. Тихо все окрест — все разбои Ивану в душу перекинулись. Крепок еще дом, на сто лет хватит. И хозяин сед, а крепок и красен лицом.

— Эй, — вдруг пискливо крикнет богач, голос у него тонкий, — закладывай!

На рысях проведут по двору горбоносых, низкорослых гнедых жеребчиков закладывать в тарантас. Распахнутся ворота, и подкатит к крыльцу четверка с колокольцами.

Завалится Иван в сено и под звон колокольцев помчится на буйных конях пыльной степью, и дикий ямщик, в шубе, накинутой на голое тело, обливаясь потом, трясется верхом на кореннике, а на облучке казачонок. Впереди тройки птицей мчится гусевик, и пляшет, и скачет боком, а бурят хлещет его кнутом.

Вон уже далеко-далеко глядит в степь белыми распахнутыми ставнями и белыми наличниками окон темная бревенчатая усадьба Кандинских.

В городе Кяхте новый дом у Ивана, по селам магазины, но старого дома богач не бросает, сидит в степи, как зверь в берлоге, как хищная птица в гнезде. И только когда одолеют темные думы, вылетает в степь. Скуластый, с раскосыми голубыми глазами, с седой редкой бородкой, с лицом острым у лба и подбородка, словно затесанным сверху и снизу, хитер Иван, зорок. Далеко вокруг видит он, как степной орел. Нет в степи власти сильнее Ивана. Губернское начальство, бывая в Забайкалье, заезжает к нему. Привык Иван, что степь его, люди его, что тут нет предела его силе. И летает он по степи на диких конях, как по своей вотчине.

* * *
* * *
* * *

Еще в былые годы заставил Иван все население Забайкалья — и таежное и степное — выказывать себе почести, как начальнику.

С тех пор как иркутские чиновники, друзья Кандинских, исхлопотали Ивану чин коммерции советника, от него житья не стало мужикам. Он требовал все новых угождений.

Бывало, так же вот мчатся кони во весь опор, влетают в казачью станицу... Побелевшая поскотина, редкие черные избы с амбарушками и сараями, белые ставни, дощатые крыши, несколько кустов черемухи и боярышника над речушкой, мечущейся по пескам между крутых мысов, и голые сопки за ней, кое-где торчат камни, бродят стада скота. Босой рыжий казак в полушубке и два бурята играют в карты под навесом.

— Иван едет! — испуганно вскакивает рыжий.

— Черт с граблями! — кричат казаки со двора во двор.

А уж атаман встречает Ивана у крыльца, берет под козырек и рапортует...

Иногда вместе с Кандинским носился по степи его приятель, пристав Размахнин.

— Если ты, атаман, не станешь выказывать почтение господину коммерции советнику — смотри у меня! — говорит пристав.

Иван требует для себя рапорта, и на всех станциях выставляют ему караул. Старшие подходят с докладом и берут под козырек. Выше, чем коммерции советник, давно уж, много-много лет, не бывало начальства в здешних краях. Тут конец земли, степь, дальше — Монголия, ездить некуда.

— Вот чего я достиг! Я — главная власть в Забайкалье!

— Пороть! — бывало орет Размахнин.

В редкой деревне пристав и купец не устроят порки.

Пороли за неплатеж долгов, за неуважение к начальству, за богохульство.

Если Размахнину или Кандинскому не нравился рапорт, раздавалась команда:

— Розог!

Контрабанда, торговля — все захвачено Иваном. «Все мое собственное, всем я владею... Ничего не может быть в Забайкалье такого, чего я не мог бы взять себе», — говорит он сам.

И вдруг принеслась весть из Иркутска: новый губернатор Муравьев дал зарок вывести на чистую воду всех старых откупщиков и чиновников. С первого же приема выгнал Мангазеева... Мангазеев-то! «Поделом вору мука, да кабы не мой за ним черед, — думал Иван. — А ну как прицепится... Слышно, зверь! Зверь! Теснит откупщиков, придирается. Брата Размахнина в Иркутске со службы выгнал. Ненавижу... Муравей... Ах ты, Муравей, до всего можешь доползти».

— Гони! — трогает Иван ямщика, и, поднимая на бугры, мчат тележку низкорослые гнедые забайкалки.

Был грех у Ивана, и теперь он сильно побаивался нового начальства. Все, бывало, казалось ему, что малы его доходы. Жадность хватала за горло, тянулись руки к чужому, хотя своего девать некуда было.

От жадности вместе с братом Тихоном стали делать фальшивые деньги, пускали в народ.

С детства любил Кандинский рисовать. Надо бы учиться было, а не отдали, стал, как отец, купцом. И деньги фальшивые делал с любовью, как рисунки в детстве, а получались деньги, не баловство.

«Муравьев, сказывают, крутой и дотошный. А ну, дознается?.. Дойдет до Забайкалья... И что мне надо было? Зачем я пустился в такое дело? Эх, зря, зря! А фальшивые-то бумажки ходят еще!»

— Гони! — толкает купец кучера-бурята.

Тележка, с грохотом подпрыгивая, несется по камням.

Безлюдье вокруг. Весенняя желтая степь; желтая, сожженная прошлогодним солнцем, трава. Кое-где пасется скот, одичавшие кони со ржанием пробегут мимо, пересекут дорогу. Жеребец заиграет и опрометью, словно испугавшись Кандинского, кинется в бурливую реку, и табун запенит воду...

И снова с горы откроется вид на долину, и на десятки верст видно, что ни души в ней, ни зверя... Солнце, сушь, желтизна...

Силы много в человеке, а степь, тоска, безлюдье, и некуда — кажется Ивану — применить эту силу, нет дела, чтобы занять голову и приложить руки. Жить начал, как все, кто посильней, и теперь бы одуматься, да уж поздно, да и ничего не придумаешь... Всю жизнь тянул с людей себе, только хватал, хватал, драл с них, дураков. «Подставляет народ шкуры-то — как с них, варнаков, не драть! Драть шкуры, торговать гнильем, завалью, обманывать, пороть!» — думает купец, и тяжко ему, что этак прожил жизнь, и страшно, и чует Иван, что отвечать придется.

«Фальшивые-то деньги теперь скупить бы. Ан нет, враги-то позапрятали, ждут случая, клюнут, укусят, черти».

Вот и деревня над холмом. Зеленые от мха, дряблые, черные от времени деревянные крыши кучей сгрудились в долине, а вокруг скудные поля, огороды, поскотины.

Тройка дико мчится с холма, завыли, захлестали бичами ямщики. Бурят заулюлюкал, казачонок заложил пальцы в рот — свистнул, завидя девок...

Кони влетели в улицу. У крыльца народ.

Карп Бердышов и Алешка сидели на лавке и щелкали орехи. Проездом из Иркутска они остановились в деревне.

— Неуважение! Как стоишь? — заорал Иван на Карпа Бердышова. — За тобой еще долг, будь ты неладный... А ты шапки не ломаешь! Зарвался?!

Иван призвал казаков и пытал их, где они были и зачем. Те отвечать отказались.

— Где ты шлялся? Жаловаться ходил? Розог! Живо... — Иван хватил Карпа по зубам.

Алешку Бердышова повалил посреди двора на пыльную, затоптанную площадку. Иван не помнил себя от гнева.

— Слышь, Иван, Алексея ведь в Иркутск зачем-то к губернатору вызывали, — шепнул староста. — Брось-ка...

— Чего это брось?

— Экзекуцию-то!

Иван заорал, затопал:

— Я тут хозяин! Я тут власть! Что хочу делаю! Я коммерции советник! — Но отменил порку. Алексей поднялся небитый, не стал ругать зверя-человека, отошел.

* * *
* * *
* * *

— А меня по зубам Иван собственной рукой ударил, — говорил Карп. — Вот кто настоящая власть в Забайкалье. Иркутское-то начальство далеко. Он тут делает что хочет. В кабале я у него, как орочен у маньчжурцев.

— Какое он имеет право бить нас? — говорили казаки, опомнившись от внезапного налета Кандинского.

Наутро Бердышовы, тронувшись в путь на телеге, встретили Ивана у ручья. Зимой и летом любил старик искупаться в горном потоке.

Кругом снега лежали по ложбинкам, а Иван, голый, белый, тучный, стоял с крестом на шее у обледеневшего по краям потока.

— Эй, Иван! Купаться пришел? — крикнул Алешка с телеги, запряженной двумя конями.

— Окаянный! — отозвался Кандинский.

— Погоди, мы из тебя, пузатого, кишки-то выпустим!

— Погоди, еще будет тебе! — кричал Алексей. — Твои грехи-то знаем!

Вчера Иван орал на них, когда вокруг был народ и все его боялись, и вровень со всеми струсили и Карп с Алешкой. А сегодня самыми последними словами ругали его казаки и грозились повесить или привязать к хвосту дикого коня, пустить степью и материли, материли на все лады.

— Растрясем по камням...

Кандинский голый стоял среди камней и угрюмо молчал.

Потом Иван пришел в деревню. И опять, дико ругаясь и размахивая кулаками, плюнул в лицо старосте, вскочил в тележку, кричал на народ, грозился бить.

Загремела тележка, застучали кованые копыта, завыл верховой в тулупе, надетом на голое тело.

Иван уехал.

«Варнаки! — думал он. — Им только попадись — зарежут».

А на площади еще долго дружно ругал его народ и удивлялся, как в таком человеке в избытке уживаются ум с дурью.

* * *
* * *
* * *

— Ну, что, ребята, зачем в Иркутске были? Кто призывал? — спрашивал Скобельцын у Алексея Бердышова, когда казак возвратился на Усть-Стрелку. — Долго ж там вас держали... А у нас учения большие назначены. Выезжать всем на Верх-Аргунь... Не слыхал?

— Ниче, паря, не знаю, — ответил Бердышов.

— А что, какой губернатор-то?

— Какой? Рыжеватенький такой, маленько будто лысеет, но молодой, однако, мы ровесники. Шустрый такой, проворный, паря, как хорек.

— Ну, слава богу, что русский! А то старый-то губернатор немец был. Везде немцы! — вздохнул Скобельцын и зевнул в кулак. — Что у них в Петербурге, немцам все продались, что ль? Ох-хо-хо! Так, значит, вы у губернатора были? Сам допрашивал?

— Кто тебе сказал? — встрепенулся Алексей и поглядел испуганно в хитрые глаза атамана. — Паря, ловко, ловко ты, однако, допытываться!



Глава двадцать вторая

В КЯХТЕ

«Грозятся мне!» — вспоминал Кандинский брань казаков.

Хотел пойти в погоню, содрать с живых шкуру, да что толку! От своих людей узнал Иван, что оба аргунца ездили в Иркутск, вызывало их начальстве по какому-то важному делу.

«Какое может быть у казаков важное дело в тайне от меня? На Кандинского доносить! Что еще?.. — И не мог придумать Иван, на кого, кроме как на него с братом и на Размахнина, могли жаловаться казаки... — Карп мужик заводский, мог напеть про горных! Тем поделом! Горные инженеры свили себе гнездо на Шилке, тридцать тысяч крестьян держат на безделице и живут с того. Хорошо бы Муравьев горных тряхнул! Ироды, кровососы! — думает Иван. — А я выжду. Потом все узнаю, все равно свое возьму. Эх, Муравей, Муравей...»

Голая степь. Вдали низкие хребты, холмы; буряты пасут скот. У Ивана торговля идет по всему Забайкалью, богатые дома и магазины стоят в Нерчинске, в Кяхте, в Нерчинском заводе, и лавки по всем большим селениям и по горным заводам. Тысячные стада скота пасутся в степях.

Неделю, другую ездит купец по деревням и по заводам. Заводы — те же деревни, только казенное заведение дымит. Дома, черные от копоти, расползлись над прудами по косогорам. Мужики землю пашут, ломают руду, возят дрова, березовый уголь...

Иван всюду дома. Везде услужливые руки напоят его, накормят, постелят ему пуховую постель. Велит Иван — баня готова, сведут, попарят. А на столе уже самовар.

В Нерчинском заводе Иван заехал к брату Тихону. Вместе когда-то делали фальшивые бумажки да еще хвалились: мол, свой двор монетный, бумажных дел фабрика.

«Вот этак-то всегда в далеких наших местах», — думал Иван глубокой ночью, сидя, поджав ноги, на кровати...

Не спалось.

«Живет человек, возьмет силу, и кажется ему, что он власть, что нет ему преграды. Заведет разбой, контрабанду, торговлю, всех поит, всех пугает. Деньги станет делать... Все испробует, что только желательно, во всем выкажет нрав и волю. Мало своей земли — перекинулись в Монголию, там торговали с китайцами, сдружились, от них везли контрабанду. И в ум не придет, что надо потом отвечать... Это я-то отвечать? Да тут на тысячи верст души живой нет. Про ответ и думы не было. И вдруг теперь грохнет... Ах ты, Муравей...»

— Давно мы с тобой не видались! — толковал Тихон поутру. — А слышно, нынче большие учения казачьи назначены, и велено разнести об этом через приверженных нам лам на китайскую сторону. Однако генерал не к нам ли собирается?

— Едем-ка в Кяхту, — велел Иван.

— Из бурят эскадрон казачий составляют, — не унимался Тихон.

На тройках покатили братья по горной линии, держа путь на Кяхту. «Эх, задам я пир для Муравьева! Пусть только приедет в Кяхту! Я бы ему был помощником до гроба... Озолотил бы его...»

В городе у Ивана дом — та же крепость, что и в степи. В Кяхте живет семья Кандинского.

После полудня в доме переполох.

Сначала прибежал человек с почтовой станции: какие-то люди из Иркутска ищут дом Кандинских. И сразу подъехали два экипажа.

— К тебе, Иван, из Иркутска, — сказала монашенка-приживалка.

У Ивана сердце как захлопнулось.

— Ан не сдамся! — лязгнул старик зубами и вышел в кабинет. — Господи Иисусе!

Кабинет у Кандинского с хрустальной люстрой, весь в коврах. Зеркала и мебель из карельской березы пронесены на руках через всю Сибирь крепостными рабами, купленными нарочно для того в Перми. Иван любит хорошие вещи, любит в них труды и ум людской, понимает толк. Смолоду, бывало, подолгу сиживал над искусной работой, шел умом за резцом мастера, за кистью, за рукой.

Вошел Остен. Он в не виданном Иваном сером костюме, в высоких сапогах, толстый, крепкий, с веселым взором. Поздоровался, поклонился и подал письмо.

Старик Кандинский был тронут:

— Вот до чего! И в Англии про меня знают! А где же супруга? Милости просим! Мой дом — ваш дом... Хозяйка моя рада будет. И слугам место найдется.

Остен бегло говорил по-русски. Учили его в Лондоне купцы, жившие прежде в России и торговавшие зерном.

Два дня гостил у Кандинских английский путешественник. Остен восхищался богатством Ивана. Какой прекрасный, крепкий дом! Крепость!

Остен говорил, что с женой и со своими верными слугами он ищет всемирно известного путешественника Франклина. Попутно займется геологическими исследованиями.

Но Кандинский догадывался, что врет англичанин, не Франклина ищет. Слишком часто заговаривал Остен про Амур. Тем охотней согласился Кандинский помочь англичанину. Он дал ему записку.

Этого-то и надо было Остену. Он знал, что записка Кандинских — лучше, удобней, чем любой официальный документ.

«О, я теперь на Амуре!» — думал англичанин, пожимая руку Ивана.

Старик послал своих людей проводить англичанина.

Сто верст скакали верховые буряты по степи, оповещая, что едет друг Кандинских.

— Записка Кандинских — истинное чудо! — с радостью говорил жене Остен. Он видел, какими расторопными становились ямщики и мужики при одном упоминании имени Кандинских.

«Сколько физиономий пришлось им разбить вдребезги, сколько мужиков запороть, чтобы только одно имя имело такое магическое действие!.. Мы, англичане, понимаем, как много труда вложено в народ, если достигнуто повиновение... О! Хилль точный человек! Он ознакомился со всеми сторонами здешней жизни и нашел путь самый верный. Он отыскал лицо неофициальное, но располагающее чудовищными средствами и влиянием. У этого дикого азиата он отыскал слабость, польстил ему. Этот сибиряк может быть истинным другом.

Все дороги открыты, все ямщики в ужасе!»

Зимой по Забайкалью снега были неглубоки, и сейчас распутицы не было. Остен быстро продвигался к цели.

Аргунь и Шилка, по рассказам ямщиков, вскрылись уже давно.

В деревнях Остен требовал богатых мужиков по списку, полученному от Кандинских. С Остеном мужики обходились как с начальником, не смея думать что-нибудь плохое про знакомого всесильных богачей.

Мужики и казаки откровенно рассказывали ему про дороги по Забайкалью, про заводы, тюрьмы, контрабандную торговлю, охрану границы и про китайских стражников.

Вечерами, сидя со свечой в горнице богатого казака, Остен заносил в свои дневники разные сведения.

— Богатая страна. Есть руды! — говорил он жене. — Сегодня опять говорили о новых россыпях.

«Я здесь вижу множество возможностей самых разнообразных, — записывал англичанин, — в то время как русские чиновники из Кяхты не имеют о них понятия. Как утверждает Хилль, они идут сюда за выслугой и тяготятся пребыванием в Сибири. Для них это провинция!»

И, смеясь, Остен опускал свое тучное, могучее тело в перины.

А наутро, чуть свет, колокольцы позванивали под окнами. Хозяйка и хозяин кланялись, приглашая гостей к чаю с пирогами. Ингрида Остен покупала шали и китайские шелка.

Остен замечал: чем дальше, тем меньше становилось признаков цивилизации. Исчезли самовары. Казаки одевались по-монгольски и даже рубашки носили кожаные. Появились берестяные лодки, луки со стрелами, копья. Остен видел по этим признакам, что приближается к истокам таинственной реки, к стране дикой. И как истинный английский эмиссар, чем больше дикости видел оп, тем привычней и лучше становилось у него на душе, хоть чувствовал себя и с запиской Кандинских пока еще тревожно. А уже близко было поле, где можно будет почувствовать себя свободным и развить привычную деятельность, пустить в ход выдумки, угрозы и грошовые подарки и где разобщенные племена не смогут долго противиться, когда следом за Остеном, по пути, проложенному им, придут другие.

— Верный путь я нашел! Через логово зверя! Его тропой...

В последних числах мая Остен приехал в Усть-Стрелку.

Андрея Коняева, к которому от дальних его родственников Кандинских была записка у англичанина, не оказалось дома. Казаки не брались строить плот Остену. Они собирались на большие учения, назначенные летом в верховьях Аргуни. Оставшиеся караулить границу рубить лес и плотить бревна не могли — много своих дел.

Атаман в страхе перед Кандинским помог Остену нанять для постройки плота мужиков из соседней деревни.

Староста горных мужиков, сам боявшийся Кандинских как огня, назначил на работу старика Карпа Бердышова.

— Вот самый лучший работник, — сказал он. — Кандинские назначают тебя к барину в услужение, — объявил староста Карпу.

Остен не объяснял, зачем ему плот. Карп и сын его Михайла принялись за работу. В сосняке, на ключе, срубили бревна, свалили их под обрыв, пригнали на Стрелку и на широком каменистом берегу начали сбивать плот вместе с англичанами. Оказалось, что и Остен, и его слуги ловко работают топорами и пилами, инструменты у них с собой в ящиках.

— Скоро в путь! — говорил Остен, покуривая трубку и сидя вечером в палатке на складном стуле. — Оружие, карты с собой. Палатки, провиант, верные спутники и Чарльз и Джеймс. Собаки... Чемоданы и удобства не покинут нас и на Амуре. Там, за пределами России, мы найдем туземцев-проводников...

* * *
* * *
* * *

После бесед с хитрым англичанином Иван приободрился.

«Может, и пронесет! — решил он. — Нет, еще я власть в Забайкалье!»

Ждали Муравьева.

Он решил принять его у себя.

— Готовь, жена, дом для губернатора... Приедет — пусть у нас остановится.

Лежит Иван после обеда, думает, что, если удастся дать взятку губернатору или хотя бы столковаться с ним, тогда уж все будет спокойно, можно крепко здесь утвердиться...

И опять кажется Ивану, что великие забайкальские степи со всеми русскими и бурятами, с их стадами, юртами и избами — его собственность.

Смугл Иван, широколиц; на бронзовом лице его, как снежинки, редкая борода и усы; хитро, зорко поглядывает на людей.

«Забайкалье мое! Англичане и те про нас знают!»

А то вдруг рассердится Иван, заверещит, закричит тонко, по-азиатски, крепко выругается. Крик, шум, грохот... Все Ивану не нравится: плохо домашние дом убрали, не те ковры, не так полы натерты... Губернатор после царя второй человек в государстве, а бабы поскупились барахло из сундуков вытащить...

По Забайкалью ветры редки. Но весной и ранним летом дуют они иногда по целой неделе и по две. Потом вдруг ветер стихает, и до следующей весны стоит над Забайкальем тишина. Летом томит жаркое солнце, зимой все живое бьет мороз, а воздух не шелохнется. Широка забайкальская степь, привольна и тиха. Не губит в ней ветер человека, не мучает его, дает забайкальцу подумать свою глубокую думу, когда едет он верхом на низкорослом коне своем, не бросает ему в глаза пыль и песок горстями.

В субботу вечером колокол звонил к вечерне. Дул ветер, туча красной пыли стояла над Кяхтой. Другая туча — поодаль, в степи, — скрывала Маймачен. Словно громадные дымокуры, стояли в степи два города, русский и китайский, и выбрасывали из себя клубы пыли. Казалось, тысячи пудов песка поднял ветер над степью и гонит, гонит их в Монголию и сыплет во все стороны на желтую, сожженную еще в прошлом году, мертвую степь.

В такую пору городские люди злы, сидят в домах, пыль ест кожу, саднит в глазах...

— Губернатор в Кяхте! — в страхе толковали домашние, не зная, как с такой новостью подступиться к хозяину.

Задрожал Иван от злобы. Но тотчас же стих, поник, смирился. Велел подать мундир коммерции советника и пешком пошел к купцу Кузнецову, где остановился губернатор.

— Принимать не велено, — строго отрезал Ивану молодой офицер.

Два дня без толку пытался Кандинский попасть на прием к губернатору. Уже ветер стих и солнце сияло над степью, а молодой генерал все не принимал его. Все кяхтинцы перевидали Муравьева, уже везде перебывал губернатор, и даже простой народ знал его в лицо. Китайцы из Маймачена и те познакомились с Муравьевым, а Кандинского он и близко к себе не подпускал.

— Кандинскому очень желательно с вами, Николай Николаевич, побеседовать, — просил за соседа купец Кузнецов. — Он ведь все припишет моей интриге.

— Не принимать! — спокойно отвечал губернатор.

У подъезда стояла запряженная коляска.

Еще в Петербурге Муравьев слыхал о всесильных по Забайкалью богачах Кандинских. Ему было известно, в какой кабале держат они не знавшее крепостного права сибирское население.

— Каждый мой шаг — вызов здешним воротилам. Я разгромил стачку золотопромышленников и чиновников, пресек злоупотребления откупщиков, отставил продажных Пятницких и Мангазеевых... Но я знаю, что в Петербурге здешнее золото делает дело против меня. И там нет департамента, в котором не было бы моих ненавистников.

Все же Муравьев надеялся, что такую его деятельность царь поймет и оценит.

— А Кандинским, этим царькам Восточной Сибири, пора положить конец!

В служебных делах Муравьев был опытный человек. Он знал, как надо поступить, чтобы на неугодного человека посыпались доносы. Пока Кандинского боялись, считали его человеком, близким власти, «данных» против него не было, потому что никто не жаловался.

Для начала губернатор решил всем показать, что не благоволит Кандинским. Не повидав всесильных забайкальских богачей, губернатор оставил Кяхту и выехал по тракту на Аргунь...

— Ах, Муравей, Муравей! — трясся в бессильной злобе Иван. — Хоть бы англичане у тебя Амур-то вырвали! Будь ты проклят! Заняли бы Амур англичане, уж с ними бы я сговорился. Вон как они меня хвалят! Им я фальшивых денег не делал, бояться мне нечего англичан. Дружбу бы с ними завел, вернее меня не было бы у них друга.

— Миллионами бы с тобой ворочали, — соглашался Тихон.

На весь свет Кандинские бы загремели! А ну, бог даст, Остен скорее Муравьева дело сделает! Может, англичанин, на наше с тобой счастье, будет половчей да попроворней.



Глава двадцать третья

МУРАВЬЕВ НА АРГУНИ

Начальником края был там101Цитируется «Былое и думы» Герцена, часть седьмая, глава четвертая.... оригинальный человек... либерал и деспот, родственник Михайлы Бакунина102Бакунин Михаил Александрович (1814 — 1876) — русский революционер, один из идеологов анархизма. Участник революции 1848 — 1849 гг. в Германии. В Первом Интернационале выступал как ярый враг марксизма, на Гаагском конгрессе 1872 г. исключен из Интернационала за раскольническую деятельность.и Михайлы Муравьева103Муравьев Михаил Николаевич (1796 — 1866) — реакциоиный государственный деятель царской России. За жестокую расправу с восставшими в 1863 г. поляками получил прозвище Вешатель.и сам Муравьев, тогда еще не Амурский.

А. Герцен.

* * *

Поздняя голодная весна. Желтая безлюдная степь. Всюду голые пологие холмы. Длинные ряды обтесанных камней тянутся по дороге, вползают на холмы, исчезают за гребнем.

По пустынной желтой дороге скачет тройка. Генерал-губернатор Восточной Сибири, в военной фуражке и в шинели с пелериной, едет из Кяхты на Аргунь, на казачьи учения, делать смотр вновь сформированным войскам.

Ряды камней тянутся вдоль дороги, серые, шершавые, груботесаные, избитые ливнями.

— Надгробные плиты... Какое их множество...

Даже невозмутимый спутник губернатора — лакей, он же повар и камердинер Мартын, побывавший с барином и в Европе, и в глухих таежных трущобах, — и тот стал с удивлением поглядывать на эти камни.

— Родина древних монголов...

Муравьев вспомнил предположения ученых, что где-то тут, близ монгольской границы, — могила Чингисхана.

«Я среди гробниц, на кладбище древней культуры... Россия — слон, могучий слон! — думал он. — Когда-то в этих степях жил могучий народ, явившийся в Европу, поработивший нас, русских... И вот прошли столетия. Тут ряды могильных плит... И среди них мирный монгол в шляпе пасет свой скот. Мы у гробницы Чингисхана и охраняем покой его потомков».

Муравьев заерзал в экипаже. Степь, приволье, свежий весенний ветер — все возбуждало думу за думой.

Еще в Кяхте, беседуя со сведущими людьми, Муравьев узнал, что монголы тяготятся владычеством маньчжуров, хотят быть независимыми и тяготеют к русским, завидуя бурятским родам. «Они ищут нашей дружбы и видят, что свет к ним идет от нас. И мы давно забыли прежнюю вражду!»

— Ваше превосходительство! — обернулся старик казак, сидевший на облучке. — Видать границу!

Тарантас, дребезжа по каменистой дороге, поднялся на вершину плоскогорья. За ней виднелись изгибы дальней реки. Вокруг всюду холмы... Где-то далеко-далеко у воды проглядывали крыши.

А за рекой Китай — та же желтая холмистая степь.

...Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды,104«...Или от Перми до Тавриды...» — из стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России» (1831).

вспомнил Муравьев, —

От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?

«Тарантас, — думал он, — такой же, как в Тульской и Рязанской губерниях, докатился до Китая, а там, глядишь, докатится и до Тихого океана... Как это у Гоголя про колесо? ...И чтобы проехать вдоль берега моря, к переправе через залив, чиновнику или врачу будут подавать тарантас... И поедет он, за неимением дорог, десятки верст по пескам, нанесенным океаном, у самой волны, подбегающей к колесам тарантаса».

— А вон, ваше превосходительство, служивые на учении, — молвил возница.

В степи виднелись маленькие четырехугольники пехоты и конницы.

«Горсть, горсть людей среди великой пустыни! Ну что ж, и Москва не сразу строилась. Какого труда стоило собрать и эту жалкую горсть! В ней основание, начало нашего могущества в этом крае».

Губернатор пристально приглядывался к рассеянным по степи отрядам забайкальцев.

Оставив далеко позади свою свиту, чтобы перед ней не опозорились не обученные строю и поворотам забайкальцы. Муравьев ехал на Аргунь вдвоем с камердинером.

Когда тарантас спустился с холмов, казаки стояли широким рядом, держа коней в поводу.

Раздалась команда. Какой-то высокий казак птицей взлетел в седло. Он пустил коня с места в мах, так что конь вскидывал комья грязи. Поравнявшись с офицером, гарцующим на жеребце, казак выпрямился. Он сидел в седле легко, слитно с конем. Весенний ветер трепал его желтый, как степная трава, чуб.

Казак выхватил саблю. Пригнувшись к луке, он на бешеном скаку ссек лозу и унесся в желтую степь.

— Лихо, Алешка! — кричали товарищи, когда он проскакал обратно мимо их строя.

— Это тебе не с ороченами в тайге.

— Мы думали, ты на собаке на учение приедешь!

— Хитрый! Притворился, что верхом ездить разучился. А взлетел, как сокол!

Подъезжал тарантас. «Кто-то к нам», — подумал Алексей. Увидев знакомое лицо, рыжие усы, казак вытянулся и, как учили его, гаркнул во всю глотку:

— З-здр-р-р-рав желаю!

— Вот теперь молодец! — улыбаясь, сказал губернатор. — Стал похож на человека!

* * *
* * *
* * *

После учений Муравьев верхом объехал ряды. Он видел, что хотя большая часть забайкальцев еще совсем не знает ни строя, ни приемов боя, но все они стараются, перенимают все, что показывают им присланные донцы-урядники и свои забайкальские офицеры.

Над степью сверкают ряды пик. Отряды казаков уходят в станицу.

Эй, Шилка да Аргунь, Эх, они сделали Амур, —

затянули в последнем взводе вперебой раздававшимся впереди казенным выученным песням.

Эх, ула-ла, эх, ула-ла, Они сделали Амур...

Губернатор остановился у атамана. Под вечер, сидя в обширной горнице под образами, он беседовал с казаками и казачками... И тут образа, русская печь, лавки по стенам, орава ребятишек.

— Вон их юрты, — показывая в окно, за Аргунь, где на степи виднелись редкие бездворые бревенчатые строения, рассказывал атаман. — Живет там зайсан105Зайсан — родовой, наследный монгольский старшина.со стражей. Шибко по границе не ходит. Редко когда делает обход.

Муравьев, слушая рассказы казаков, с гордостью думал, что вот они среди потомков великих русских землепроходцев, чьи предки еще в семнадцатом веке прошли всю Сибирь, проникли через Становой хребет в Приамурье, а оттуда на кочах106Коч — мореходное парусное судно северных и сибирских промышленников XVI — XVII вв.ходили к Охотскому морю. Это не солдаты и не казаки, населенные по приказу на пограничной линии, и не посланные сюда властью, а потомки первых пионеров, естественная грань русского народа на Востоке. «И я среди них... Здесь не бывало еще ни одного губернатора...» Генерал был доволен. Однако когда ему пришло в голову, что его беседу с аргунцами никто не записывает, тогда как должна бы она принадлежать истории, он впал в досаду.

Мысль, что многие его поступки не будут описаны и не останутся в истории, нередко приходила ему и прежде и всегда раздражала генерала.

— А жаль! Жаль!

Он слушал рассказы о торговле с монголами, о вражде и о приятельстве с азиатами, о китайских пограничниках, так называемых мыргенах, приплывающих на Аргунь раз в год на огромных берестяных лодках, или о том, как на Усть-Стрелке старые казаки, проживши жизнь, не видели баранов, и думал, как своеобразна, как далека здешняя жизнь Петербургу...

— А вот Маркешка Хабаров, — представил атаман маленького кривоногого казака. — Проник далеко в глубь Китая.

Казак выступил вперед.

— Ты Хабаров? — заинтересовавшись, спросил губернатор.

— Так точно! — тонко гаркнул Маркешка.

— Почему у тебя такая фамилия?

— Уж не знаю, че такое! — тряхнул головой казак.

— Ты потомок знаменитого Ерофея Хабарова?

— Дедушки вышли с Амура, но не знаю, тех ли Хабаровых или, может, у Ерофея были братаны...

— Ну, что ж ты видел в Китае?

— Об этом могу рассказать, — ответил казак, радуясь, что наконец-то пришел случай высказать все высшему начальству.

В свое время Маркешка был очень обижен, что его не повезли в Иркутск, и сейчас надеялся поправить дело, рассказать обо всем, что есть в Китае, как следует. Хабаров полагал, что Карп и Алешка, не бывавшие далеко, ничего толком не знают и, верно, могут ввести Муравьева в большое заблуждение... А начальству узнать все необходимо, а кроме как от него — неоткуда.

Хабаров стал с точностью рассказывать, что видел в Китае и как попал в плен.

— В гьяссу107Гьяссу — загородка (маньчж.) — укрепленное жилище маньчжурских торгашей.ороченам отрубили голову, а меня повезли в Сансин108Сансин (Илань) — один из крупных городов Маньчжурии, расположен при впадении в реку Сунгари ее правого притока Муданьцзян.. Там призвали в ямынь109Ямынь — присутственное место, дворец губернатора (маньчж.).. «Зачем в нашу землю ходишь? Казнить тебя будем». Потом спросили, как фамилия, как зовут и почему такая фамилия. Они поговорили между собой, велели отвести меня. Стали лучше кормить. Потом, дней через пять, снова волокут к самому амбаню. Спрашивает: «Это твой дедушка с нами воевал?» — «Мой!»

Все записали. Увели. Прислали баранины. Такой славный попался генерал у китайцев, паря, чувствительный. Потом опять меня тащат. «Че с тобой будем делать за то, что нашего гусайду110Речь идет о схватке Маркешки Хабарова с маньчжурский полковником — гусайдой, начальником города и крепости Айгун, описанной в романе Н. Задорнова «Далекий край», глава 32.покарябал?» — «Отпустите домой, могу штраф выслать». — «Чего пошлешь?» — «Да хоть баранов. Ружье могу сделать. Пришлю, как уговоримся». Генерал сначала не верил, потом удивился, что сами ружья делаем. Спросил, как идет работа. Такой любопытный, про все расспрашивал. Уговаривал меня остаться, чтобы ружейную мастерскую открыл. Обещал дать жен. Картинки показывал. Хорошие девки нарисованы. Я говорю: «Охота домой, у вас не останусь». — «Нет, говорит, тебя одного не отпустим. В клетке повезем, на верблюде. А все же, говорит, ты, однако, не того Хабарова потомок, который против нас сражался. Был бы того рода, так достиг бы чинов. Тот, мол, был, по записям, рослый». — «А у нас, отвечаю, этим, наоборот, не считаются. Еще хуже будет, если узнают, что дедушка чем-нибудь отличился». «Ага», — говорит. Записали все кистями и повели меня на веревке за колодку и посадили обратно в яму. А в одно утро меня вытащили из ямы, повезли дальше. Вот где местечко! И недалеко же как будто отсюда, если шибко ехать, однако месяца полтора езды, а с Забайкальем несравнимо... Тепло, весна ранняя, вишня цветет, яблоня. Да я отродясь не видел. Я раньше думал: «Китай! Китай!» А оказывается, там земля теплая. А потом и за стену меня возили...

Губернатор наконец прервал его.

— Нет, надо дослушать, — с неудовольствием возразил генералу Маркешка. — Погоди!

— Да ты все одно рассказываешь, — грубо оборвал Муравьев.

— Вот погоди, сейчас.

Муравьев нахмурился, но смолчал. В душе ему понравилась твердость этого маленького казака, и невольно возник к нему новый интерес.

Хабаров рассказал, что на юге так тепло и такие хорошие всходы, что китайцы не хотят жить в низовьях Сунгари, что китайцы-переселенцы селятся по верховьям рек Муданцзяна и Сунгари и что земля за Амуром им, как они сами ему не раз говорили, не годится для жизни.

— Китайцы только тем и довольны, что там леса много и болот и никто сквозь них не продерется. Они выросли в тепле, им на стужу не шибко охота... А нам Амур — как рай земной, мы лучшего не видали. Я в Китае побывал, так понял, что ничего-то мы не знаем...

Когда Маркешка стал рассказывать, как его привезли в Кяхту, губернатор засмеялся и все казаки дружно захохотали.

— Как заехали, так сразу пугать меня: ну, мол, ребята, горячих ему. Сразу вижу — в Расею попал, дома, значит. Вот так вышел из Китая.

— Но больше не смейте туда ходить! — сказал губернатор, стараясь быть построже.

— И вот еще что скажу... — продолжал Маркешка. — Англичанка, ваше превосходительство, ходит по Амуру, хорошее место ищет.

— Ты откуда знаешь? — испуганно спросил Муравьев.

— Китайцы сказали. У них умные такие старики есть. Они сами этого англичанку не любят. Говорят: вот, мол, если русский на Амур не придет, рыжий туда влезет... Дедушка мой, когда еще в Иркутске был, так сказывал. Вся Сибирь об этом говорила, а как ты не знаешь?

— Верно, есть разговоры! — подтвердил Алексей. — И мы ехали — слыхали.

— Надо бы пошевелиться, — заметил Маркешка, — а то останемся на бобах... Англичанка-то уж мылится.

* * *
* * *
* * *

— Другой бы так тебя попер с твоими рассказами, — говорили казаки Маркешке, расходясь по домам.

— А че сами смеялись? Угодить было желательно? Вам, чурбанам забайкальским, непонятно. Он же все желал узнать про Амур, вот я и старался. Я — казак, он — генерал. Ты сообрази: если он меня не послушает, откуда узнает? Паря, генерал должен слушать — раз на службе, пусть ушами не хлопает. Я это могу сказать хоть кому! Это должен знать каждый генерал! Че даром меня в клетке на верблюде трясли?

— Паря, а губернатор все же простой, — заметил Алешка. — Я думал, приказчик Кандинского едет, хотел свистнуть и чуть не окаменел.

* * *
* * *
* * *

«Я первый из губернаторов объезжаю Аргунь, Шилку и вижу осмысленную жизнь там, где до сих пор видели лишь дикость, откуда поскорей спешили выбраться... На вид темные люди высказывают верные мысли. Этот Хабаров... Трагедия, если кривоногий Маркешка — прямой потомок богатыря Ерофея. Века тяжелой, полуголодной жизни в скитаниях по тайге, жестокая борьба с природой, болота, леса, громадные расстояния — это все из рода в род ослабляет семьи. Люди — как кривые чахлые березы, выросшие на болоте...»

Губернатор размышлял о том, что надо каждому человеку в государстве дать возможность почувствовать себя свободным, что надо преподать способному русскому народу примеры гуманизма, когда послышался грохот экипажей и он по звукам догадался, что прибыла свита. Муравьев поспешно погасил свечу и лег в постель.

— Я сплю! — крикнул он Мартыну с раздражением. — К черту их всех! Гони подальше!

Лакей, тихо отворив дверь, вышел на улицу. Муравьев знал, что Мартын перед кем угодно не ударит лицом в грязь и не упустит случая нагрубить офицерам. Вскоре послышался его неторопливый голос. Шум стих.

«Так их и надо, — подумал Муравьев, — а то въезжают, орут, не подумают, что спит генерал!»

В числе людей, которых послал он оборвать, были не только горные и полиция, но и топографы, инженер Васильев. Вспомнив об этом, Муравьев несколько посетовал, что позабыл свои добрые намерения о преподании примера гуманизма и о свободе личности...

«Но все же я генерал-губернатор, должны иметь уважение».

* * *
* * *
* * *

Наутро в степи продолжались учения. В разгар дня из станицы прискакал казак из неслужащих малолеток и что-то сказал атаману. Скуластый, бородатый атаман подъехал к генералу.

— С Усть-Стрелки приехал нарочный на лодке, говорит, что там какой-то иностранец строит плот для сплава на Амур.

— Сюда его! — строго приказал Муравьев.

Конные вихрем помчались в деревню. К губернатору явился Михайла Бердышов.

— Что знаю, все скажу... — со страхом глядя на губернатора, залепетал он. — Иностранец, англичанин Остен, строит плот, желает плыть по Амуру. Отец велел ехать на учение, доложить об этом начальству. Вот письмо от нашего атамана.

Муравьев спокойно прочитал краткое письмо, написанное толково, по форме. Ничего лишнего. Грамотный старик. Атаман сообщал, что англичанин готовится к отправлению.

— Ну, а ты что скажешь?

Слушая Михайлу, как отец его, Карп, нарочно тянет постройку плота, генерал часто и небрежно кивал головой, как бы торопя рассказчика.

— Значит, все надежно? Как твой отец? Тянет, ты говоришь, постройку плота?..

— Он тянет, ваше превосходительство, да что толку. Их трое, англичан-то, и они работать умеют, видно, не баре, а вроде один инженер, а остальные — мастера на все руки. Морское дело, отец говорит, знают. Они догадались, что тятя волынит, ваше превосходительство, отец то есть наш. А они много сделали...

— Баржа готова?

— Не баржа, а плот тройной, и какие-то будут подушки при нем надувные. Инструмент у них хорошей стали...

— Так плот готов! — живо воскликнул губернатор.

— Они ведь все враз, и все у них готово! И уже сели, парус подняли и пошли...

— Ушли? Анафема! А т-ты...

— Вернулись. Вроде морское испытание. Барыня у них славная такая в станице оставалась со вторым мастером, купили кур и клетку берут с собой.

Глаза генерала гневно засверкали, и офицеры свиты, знавшие его нрав, чувствовали, что быть буре.

Голова Муравьева затряслась.

— Негодяи! — вдруг закричал он. — Иуды, кровопийцы! Шпицрутенов! Подлые, низкие! — Он задрожал от гнева. — Сквозь строй! В палки! — Его так и подмывало схватить кого-нибудь собственными руками. — Иуды! Три шкуры спущу с мерзавца! Стоило покинуть Иркутск, как уже пропустили шпиона. Кто? Как смел? Мне назло... Нарочно! Казнокрады, взяточники мстят мне. Ну, я еще покажу им! Не останавливаются перед изменой!

Накричавшись, губернатор, казалось, овладел собой.

— Михаил Семенович! — хрипло выкрикнул он.

Корсаков оставил каких-то конных, появившихся бог весть как, никто не заметил в суете. Он подбежал с пакетом в руках и вытянулся:

— Пакет... Николай Николаевич...

— Михаил Семенович! Сейчас же на коня — и в Усть-Стрелку! Схватите этого негодяя живого или мертвого и доставьте мне! Немедля! — крикнул он, переходя на визг. — Если плот ушел, снарядить лодки и вооружить взвод пограничных казаков! Догнать! И взять живыми или мертвыми.

— Пакет.

— Пакет? После...

Корсаков что-то хотел сказать, но губернатор не мог выкричаться.

— Николай Николаевич! — Корсаков резко перебил его. — Только что получен пакет из Иркутска. Пакет всюду возили за нами. Владимир Николаевич сообщает, что Остен был у него... С рекомендацией канцлера. Я вскрыл. И с распоряжением пропустить Остена на реку Амур для геоло...

— Как?

— Письмо прислано до востребования на руки Остену, а он доставил и сам живо выехал!

— Ах вот как! — Губернатор кинул косой взор на казаков. — Алексей Бердышов! Живо, с места в карьер, до Усть-Стрелки! В провожатые к поручику. Схватить Остена хотя бы на Амуре. Скажи всем своим на Усть-Стрелке, чтобы ни одна живая душа не сплыла из Забайкалья вниз. Живо! — махнул он рукой. — На лодки! На гребные катера! С оружием! Приказать возвратиться. Если не послушают и станут упираться — стрелять их всех в мою голову! Понял?

— Так точно!

— Михаил Семенович... Оружье в ход!

— Я готов...

Через несколько минут по каменистой дороге над Аргунью в облаке пыли галопом мчались Корсаков и Алексей Бердышов.

Губернатор впал в крайний гнев, раскричался. Брызги летели из его ослабевшего, перекошенного рта, лицо густо побагровело. Он ходил и, размахивая руками, что-то бормотал. Он долго не мог успокоиться. Со стороны похоже было, что он вдребезги пьян.

Казаки так и думали — не выпил ли губернатор лишнего.

— Ниче будто сначала незаметно было, чтобы пьяный, а? — толковали они тихо.

— Это уж потом его развезло!

Забайкальцы, терпеливые и спокойные, не могли поверить, чтобы трезвый человек так мог расходиться.

— Казнокрады! Бездельники! Зачем держу вас?! — в новом припадке гнева гремел Муравьев на казачьих и на пограничных полицейских офицеров. — Вон, вон всех! Рожи наели... Держу свору бездельников... Царю напишу! Всех на виселицу!

Он опять ослаб и замахал руками, не желая слушать увещеваний.

— Нет, братцы, вы настоящих господ не видели, поэтому и удивляетесь, — говорил казакам повар губернатора Мартын. — У вас тут нет помещиков, так вы и не видали, как настоящие господа сердятся! Генерал! Держать себя ему нет надобности. А вы — пьяный!.. А он с государем свой...

— Гураны111Гуран — дикий козел., одно слово! — молвил с презрением камердинер полковника Иванцева.

Губернатор велел вызвать атамана.

— Проезжал иностранец? — спросил он, когда есаул явился.

Атаман не знал, кто проезжал.

— Кто-то проезжал. Не знаю кто... — в страхе признался он. — Какой-то словно нерусский.

— У него записка от Кандинских, — сказал кто-то из казаков.

— Ага, вот оно что! — обиженно воскликнул губернатор. — Значит, правительство здесь слабей купцов? Этому не бывать! — закричал он, снова приходя в бешенство.

Тут народ, чувствуя, что губернатор недоволен Кандинскими, осмелел, и на них посыпались жалобы.

— Почему же ты до сих пор молчал? — Генерал-губернатор осыпал бранью есаула.

Есаул не мог ничего возразить:

— Ведь мы привыкли, что из Питера — так начальство.

— Ты знал, что у него записка от Кандинских?

— Знал.

— Что же ты воды в рот набрал?

Есаул молчал: привык, что Кандинские и власть — одно и то же. Ему и в голову не приходило, что поступает против закона, подчиняясь произволу. Он привык к нему и за всю свою жизнь, кроме беззакония, ничего не видел и никогда не думал, что придется за это отвечать.

Губернатору донесли, что Кандинские принуждали население Забайкалья принимать фальшивые деньги.

— Все им мало!

— Уж давили, давили...

«Шпионам покровительствуют... Выставляют ему караул... Фальшивые деньги... И еще приказывают их брать. А люди знают, что фальшивы. И подчиняются... Ну, теперь я эти порядки выведу!» — думал Муравьев.

— Расстреляю. Расстреляю Кандинского. Этого Остена своей рукой застрелю! — закричал он на офицеров. — И напишу резолюцию на письме канцлера — расстрелян как шпион и лазутчик! Всех расстреляю... Подлецы!



Глава двадцать четвертая

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Через сутки Остена привезли.

Когда его ввели в избу атамана, лицо Муравьева приняло тупое выражение. Некоторое время губернатор как бы не обращал на него внимания.

Остен не знал, как ему быть. Перед ним был грубый русский деспот. Как всякий англичанин, он почти мистически боялся этого русского деспотизма.

Крепкий и упрямый в достижении цели, Остен на этот раз поколебался. На миг все путешествие представилось ему с изнанки. Нерчинские рудники, таинственная Кара. Как рассказывал Хилль со слов Риши, стены в этой тюрьме красны от раздавленных арестантами клопов. Говорят, что рудники превращены в подземные тюрьмы и были они во власти этого рыжеволосого, краснолицего молодого человека. Остен вспомнил случай, о котором в Англии упорно говорили, — будто бы русские поймали и засадили в рудники экипаж английского китобойного судна, да так, что никакие дипломаты поныне не могут сыскать их следов. Чего доброго, и на Остена наденут кандалы, а на запросы посольства ответят, что он давно проехал на Амур и искать его следует там. Как многие авантюристы, Остен был очень смел и энергичен, но в то же время суеверен и доверял самым невероятным слухам.

В конце концов, он мужчина и знал, на что шел. Но его ужасала судьба Ингриды... А Муравьев все еще держит гостя в смятении.

...Темные мысли владели англичанином, когда с растрепанными волосами и в запыленной одежде стоял он перед губернатором. Наконец Остен что-то залепетал, кланяясь. Губернатор быстро взглянул на него, и чуть заметная усмешка блеснула в его взоре. Затем вдруг он поднялся и сказал по-английски:

— Господин Остен, я рад познакомиться с вами. Жаль, что мы не встречались прежде... Почему вы одни? Где же ваша супруга? Я надеюсь, она не обеспокоена? Уверена ли, что вы в безопасности?

«Где моя супруга?» — с обидой подумал Остен. Его схватили сразу с места, с плота, посадили в страшилище, которое по-русски называется та-ран-тас, и чуть всю душу не вытрясли во время бешеной скачки. Остен просил — дайте верховую лошадь...

— Господин Остен! Поезжайте с удобствами, вы гость! — отвечал Корсаков и не давал верхового коня.

Ночью гнали. Почти пятьсот верст на этих диких лошадях, которых часто меняли.

«Моя супруга!» — с горечью подумал Остен.

— Я сожалею, что нам не удалось познакомиться в Иркутске, — сказал Муравьев. Но чем он был любезнее, тем тревожней всматривался Остен. Известно, что существует фальшивая русская искренность, что русские вкладывают в свои любезности так много чувства, что им веришь. И попадаешься.

— Из опасения за вашу жизнь я не смею пропустить вас! Вы живы, и вы мой гость! Я рад, что все обошлось... Все эти дни меня не оставляли мысли о вашей судьбе. Ваше путешествие неизбежно должно было кончиться катастрофой: маньчжуры убивают всех, кто появляется там... Нет, флаг не поможет, как и знание вами языка! Они подсылают в таких случаях наемных убийц, а потом сообщают, что казнят их... Я очень рад, что все обошлось благополучно.

«Все обошлось благополучно!» — мысленно и с обидой повторил Остен. Он как онемел и только кротко кланялся.

«Хитрый же этот генерал!» — подумал Алешка, не понимая слов, но чувствуя, о чем идет речь. Казаки удивлялись: с англичанином Муравьев как друг, а на своих из-за него так кричал и ярился, что страшно становилось.

— Я отвечаю за вас... Я не смею... разрешить вам ехать на Амур. Дальнейшее путешествие может быть гибельно... — говорил Муравьев начальственно, но с лаской во взоре и с большим расположением.

Он, казалось, в самом деле рад.

— Я сожалею, если ваша супруга может беспокоиться... Произошло недоразумение, и я огорчен. — Муравьев говорил так серьезно, что все же в его искренности, как уверял себя Остен, нельзя было сомневаться. — Я прикажу доставить вашу супругу со всем возможным комфортом. Надеюсь, что госпожа Остен завтра будет здесь и все произойдет к общей радости!

Остен приглашен был тут же на обед. Обед — показатель вкусов, манер... Муравьев слегка коснулся европейских политических проблем, почувствовалось, что знает их. В Иркутске он получал «Таймс» и французские газеты. Их посылали губернатору, где бы он ни был.

Англичанин не ожидал такого любезного приема. Он полагал, что губернатор — грубый царский служака. До сих пор он был так жесток со всеми, по рассказам.

Муравьев видел, что Остен душевно разбит. Губернатор обласкал его. Подали шампанское. Явились офицеры свиты. Они говорили по-английски и по-французски. Остен сказал, что изумлен, встретив на границе Китая такое общество. Ему только было неприятно, что инженер Васильев, пожилой и вялый господин, узнав, что Остен послан английским правительством искать Франклина по сухопутью, стал расспрашивать о великом путешественнике. Оказалось, Васильев знает про Франклина такие подробности, каких Остен никогда не слыхал. Англичанин сидел как на иголках и несколько раз пытался перевести разговор на другие темы.

На другой день прибыла госпожа Остен, слуги, багаж и собаки. Муравьев приказал поместить гостей в том же доме, где остановился сам... Он, казалось, так полюбил Остена, что ни на шаг не отпускал его от себя. Он повез супругов Остен со своим поездом в Верхне-Удинск, а потом в Иркутск.

Муравьев выказывал гостеприимство, много шутил. «Не мог Нессельроде не знать, — думал губернатор, — что делал, позволяя ему это путешествие. Канцлер позволил, а я нет... Посмотрим... Но уж тут, Николенька, держи ухо востро!»

Губернатор обнаружил знание европейских дел, свободно судил о парламентских отношениях, об английских министрах, знал колониальные проблемы Англии, толковал про английские дела в Индии, которые, казалось, особенно занимали его. Остен привыкал, беседовал с ним, как с англичанином, и становился откровенным. Муравьев спрашивал советов у своего нового друга по части управления Сибирью, а в глубине души убеждался все более, что, конечно, не любопытство, не геология и не поиски Франклина привели англичанина на Амур.

Остен привык к губернатору и осмелел. Он знал, что русские дворяне всегда удивляются энергии англичан, любуются их деятельностью. Он охотно давал советы, даже стал посмеиваться над русскими чиновниками, над их неосведомленностью, и однажды, будучи навеселе, похвастался, что собрал такие сведения о Забайкалье, каких нигде нет и какими никогда не располагали русские власти. Муравьев согласился с ним, поругал нерасторопное, нелюбопытное русское начальство, восхищался Хиллем.

Сведения, собранные Остеном, были о кяхтинской торговле, о забайкальском населении, о пограничных казачьих станицах, об Амуре.

Муравьев привез Остена в Иркутск и представил жене.

Екатерина Николаевна приняла Остена и его супругу в гостиной с гобеленами и французской мебелью.

— Я попал в Париж! — почтительно заметил англичанин.

Сибирь и Иркутск открывались Остену в новом, привлекательном виде. Он отдыхал и наслаждался. Теперь не было надобности спешить, скрываться. Губернатор сам вводил Остена в общество, показывал все, советовался. Казалось, что это совсем другая Сибирь, что не здесь тюрьмы, остроги, колонны голодных солдат и кандальников, вши, болезни.

Ингрида Остен и Екатерина Николаевна оживленно разговорились о путешествиях. О дорожных костюмах, непромокаемой одежде, палатках, посуде, пресервированных продуктах, обо всем, что должна знать современная женщина-путешественница. Ингрида Остен говорила по-французски. Белокурая, высокая, с немного вытянутым узким лицом, всегда с улыбкой, обнаруживавшей крупные зубы. Екатерина Николаевна тоже высока, с царственным профилем, с черными локонами густых волос и с той гордой простотой взора синих чистых глаз, который обязывает к уважению и откровенности.

«Она — смелая женщина. Гимнаст и настоящий товарищ и помощник мужа!» — думала об Ингриде Екатерина Николаевна. Зубы не очень нравились, было из-за них что-то грубовато-тяжелое в этом милом лице. Что-то от древних викингов, что-то животное, сильное, грубое.

Екатерина Николаевна сама потомок норманнов. Жаль Ингриду Остен, что ей не удалось исполнить то, что так ее влекло. Жаль как женщину, которая не исполнила своего назначения в новом обществе... Она заинтересовала Екатерину Николаевну. То, что говорил ей муж и что давно увлекало Муравьеву, получало новый свет. Николай в этом свете выглядел так, как он в будущем должен выглядеть в глазах мира. Пока это понимали немногие, лишь те, кто знал его лично.

Но если бы губернатором была Екатерина Николаевна, то при всей своей симпатии к госпоже Остен и при огорчении за неудавшийся опыт смелой путешественницы, она действовала бы, несмотря на свою мягкость, может быть, еще жестче, чем ее муж. Ингрида Остен тогда, может быть, не встретила бы даже тех ласк, которыми Екатерина Николаевна должна была смягчить, естественно и непреднамеренно, строгость мужа.

Муж говорит, что по своим богатствам восток Сибири, как видимо, и Приамурье, не имеют ничего равного себе во всем мире. И что настанет время, когда эти земли составят отдельную империю, населенную славянами, которые не закроют сюда вход, но которые никогда не подчинятся правительству Петербурга и таким личностям, как Нессельроде.

Непромокаемая одежда, плащи, палатки, особые саквояжи, чемоданы, складные постели и дорожные обеденные приборы — это прекрасная тема для разговора современных женщин.

Екатерина Николаевна, простившись с гостьей, взяла из рук служанки крошечную лейку и стала поливать цветы в ящиках и горшочках.

То, что не смогла госпожа Остен, с другой — верной и благородной — целью, ради мужа, новой родины и всей цивилизации должна осуществить она... Ей предстояло путешествие с мужем на Камчатку. Это решено еще в Петербурге.

Государь сказал Муравьеву о том, какие преобразования надо сделать на Камчатке. И добавил с сожалением; «Ты туда не доберешься!» Муравьев ответил быстро: «Ваше величество! Я постараюсь и туда добраться!»

...Она не позабыла своего «преждебытия» — свою жизнь до замужества, Францию. Вернее, не все забыла. В Париже оставалась родная семья, дом, общество. Это город, где жизнь осмысленна, проста и удобна. Люди там преисполнены деятельности, серьезны, много думают и трудятся, живут интересами всего мира во всем его многообразии. Они в вечной борьбе и тревоге. Для нее — совсем не такой город, как представляют иностранцы. Они видят в Париже лишь вечный праздник и удовольствия.

Тяжелый труд — удел большинства парижан. Пользу и необходимость труда теперь понимают все. Но нужно поле деятельности... Не обязательно это поле должно быть национальным.

Николай, который явился перед ней как иностранец, понял эту умственную жизнь Парижа, почувствовал его вечный труд, его духовную высоту, и это тронуло юную графиню де Ришемон.

Николай был очень своеобразен, неглуп, он нравился всем, кто его знал.

И она ответила согласием на его пылкое предложение. И уехала к нему в Россию, сменила веру, имя. Здесь она увидела, какое огромное влияние на жизнь образованного общества этой страны имеет ее родина. К сожалению, иногда ей бывало стыдно за своих соотечественников, она отлично разбиралась в них, не как русские, которые часто готовы видеть идеал в каждом французе.

Муж счастлив, любит ее. Он полон деятельности, планов. Он хочет сделать из Сибири вполне современную страну, для этого ему нужно морское побережье с выходами к Великому океану и нужны связи со всем миром. Он говорит, что разовьет здесь промышленность и что со временем этой стране суждено сыграть большую роль в истории человечества.

В тридцать семь лет он уже генерал. Его способности ценит император. У него сильные покровители в Петербурге, как всегда в таких случаях — родственники.

Муж искал деятельности в России, но страна так несчастна, так инертен и так угнетен ее народ и его трудом так пользуется небольшая кучка помещиков и дельцов в союзе с сильным чиновничеством, что там почти ничего невозможно сделать.

«Может быть, со временем, — говорит Николай, — смогут изменить все революционеры через тайную деятельность».

Он избрал иной путь, отчасти из гордости и родовой чести, а отчасти, как ей кажется, ради нее, и еще потому, как он говорит, что нельзя всем встать в оппозицию к правительству и прозябать, отдавая лучшие должности в государстве реакционерам, мрачным легитимистам и немцам, которые на службе у императора охотно и беспрекословно исполняют любую его волю.

Муж в восторге от Восточной Сибири, от ее гор, лесов, плодородных полей, ее богатств, золотых промыслов и заводов, от ее рек и великих озер. Да, он часто говорит, что здесь есть все, что надо человеку для счастливейшей жизни. Он рад видеть развитое, умное население, свободное от предрассудков, не знающее помещиков. Он говорит, что самой судьбой многое суждено этой стране.

А жизнь в России настолько сложилась и устоялась, что изменить ее к лучшему в современных условиях почти невозможно, и такие деятели, как Николай, там не нужны, вернее — им негде израсходовать свою энергию.

Встреча с Николаем была поразительной. Он оказался человеком с сильным характером. Теперь она почувствовала, что высшая человеческая деятельность не имеет государственных границ, что не случайно все более говорят в западном обществе, что цели всего человечества едины, хотя Николай при этом добавляет, что только нельзя дать личностям преступного мира спекулировать интернациональными идеями...

А Ингрида Остен огорчена, это заметно. Несмотря на ласку, выказанную супругам, они покидают эту землю, как побитые. Хотя временами господин Остен очень самодоволен и этим много проигрывает в глазах Екатерины Николаевны. Муж называет его негодяем и нахалом и не может простить ему выдумку про поиски Франклина...

Вскоре супруги Остен простились с губернатором и его женой и выехали в Петербург.

Муравьев приказал взять англичанина под негласный надзор и послал подробный доклад о его поездке министру внутренних дел Перовскому.

«Признаюсь Вам, — писал он, — что в Петербурге влиятельные лица, которые желали бы проникновения Остена на Амур, могут быть в большой претензии, что я насилием отвлек его от этого предприятия».

А господин Риши, предприниматель и коммерсант, уже не раз побывал за это время у губернатора и представил ему полную картину пребывания Остена в Иркутске, рассказал, о чем старается узнавать Хилль.

* * *
* * *
* * *

Дом Кандинских в Кяхте оцепили солдаты. Старика Ивана вывели на цепи, как зверя. Пугая людей, дико сверкнул он раскосыми глазами. Его повезли в город. Долго в степи виднелась простая телега с одинокой фигурой. Вокруг шли конвоиры с ружьями. Ехали казаки.

Тихо сидел Иван и ехал тихо, так тихо впервые в жизни.

Огромная толпа торговцев, мещан, крестьян и бурят собралась в городе у дома-крепости забайкальских богачей.

— Наездился!

— Че натворил! Оказывается, фальшивые деньги делал! — говорили в народе.

— Так ему и надо! Пошто людей обманывал!

— Англичанам продался! Монету сам лил! Бумажки делал! Власть превозмог!



Глава двадцать пятая

ТАТАРИН И ЛИБЕРАЛ

В белом кителе и белой фуражке губернатор скакал на перекладных в староверскую деревню.

Крестьяне там волновались, не хотели давать рекрутов и платить налоги.

Никакие увещевания и угрозы местного начальства не помогали. Узнав о том, что крестьяне пытались обезоружить посланных к ним казаков и что офицер, командовавший экспедицией, поручения не смог выполнить, Муравьев выехал сам.

— Я им покажу, мерзавцам!

Впереди губернаторской коляски скакали казаки и полицейские.

Плоские азиатские пейзажи, низкие хребты, тянувшиеся по горизонту голубыми полосами, обширные горные долины — все было уже знакомо.

Вскоре в степи показались строения.

Экипаж въехал в деревню. Ударили в набат. Большая толпа крестьян собралась на площади.

Их предки были сосланы в Сибирь за участие в Пугачевском восстании. Муравьев чувствовал, что дух мятежа эти люди пронесли сквозь долгие годы и что сговориться с ними будет трудно. Крестьяне, увидев самого губернатора, несколько замешкались. Но вожаки призывали народ не поддаваться.

Вперед вышел мужик чуть выше среднего роста, в сермяге, с большой, но мягкой, волнистой бородой на твердом, словно каменном, лице. Нос тонкий и короткий, глаза с холодным огнем.

Как генерал и царский слуга, Муравьев знал службу. Тут был не салон, где собирались либералы и где можно поругать правительство и порассуждать на разные темы.

Муравьев в своем кругу любил сам полиберальничать, но здесь каждое слово возбуждало народ к действию против власти.

— Молчать! — оборвал Муравьев мужика.

В тот же миг и сам он и все присутствующие почувствовали, что в ход двинулась какая-то тяжелая, страшная сила, которая может все раздавить и все перетереть в порошок от которой все идет — и солдатчина, и каторга и тюрьмы, и «зеленая улица», и сбор налогов, и взятки.

— Казни! — вытягивая руки, сказал крестьянин. — Все равно моя правда.

— Взять зачинщиков! — Муравьев сам схватил крестьянина за ворот. — Негодяй! — тряхнул он его с силой и замахнулся.

Троих мужиков взяли под стражу и связали.

Муравьев впал в бешенство. Он вызвал команду солдат. Зачинщику-крестьянину приказано было тут же дать тысячу палок. Его забили насмерть.

После порки Муравьев объявил крестьянам, что они тоже слуги царя. Он пообещал им помощь, послабление, снижение поборов и уменьшение числа рекрутов, хотя и знал, что не исполнит эти обещания. Но надо было успокоить деревню, показать, что с начальством всегда можно сговориться, и этим возбудить ненависть к зачинщикам мятежа.

На другой день Муравьев выехал. Перегоняя телегу с двумя оставшимися в живых арестованными, он, глядя на них, подумал, что с таким же суровым, каменным выражением лица и все с теми же горящими взорами пройдут они через тюрьму и цепи.

Муравьев знал, что его обещания, данные народу перед отъездом, будут помниться долго, тем более что мелкое начальство скоро начнет притеснять мужиков по-прежнему. Он вообще не скупился на обещания. Бурятским депутациям, приезжавшим к нему весной в Иркутск, он также обещал уничтожить произвол купцов и чиновников. Но сам понимал, что все это сделать невозможно. Бурят он обнадеживал, чтобы знали, какой у них справедливый губернатор. Муравьев надеялся, что в народе будут его бояться и хвалить за справедливость, а во всех бедах, которые посыплются вновь, обвинят мелких чиновников, но он знал, что и винить в беззаконии будут их, а не его.

Тарантас покачивало. По небу тянулись тучи, похожие на плоские сибирские хребты...

Муравьев задремал. Ему представилась буря на море. Ветер рвет паруса. Держась за какую-то снасть, вперед, в даль моря, всматривается твердое, словно каменное, лицо с прямым коротким носом и с мягкой бородой... Это было лицо крестьянина, которого вчера забили насмерть. И сквозь сон Муравьев подумал, какие бы славные мореходы вышли из этих мужиков.

Очнувшись, он услыхал разговор. Спутники его вспоминали вчерашнюю сходку.

— А вот мы секли деревню под Иркутском. Нарезали прутьев. Э-эх, врезали!

Все приглушенно засмеялись.

— Тихо, братцы, — сказал полицейский, — а то услышит — даст нам пуху!

За откинутым кожаным верхом кареты звонче застучали подковы всадников. Началась каменистая дорога.

Возвратившись в Иркутск, Муравьев получил кучу писем.

— С каждой почтой неприятности, — сказал он жене, выходя к обеду. — Донос на меня за покровительство Трубецким и Волконским и целое возмущение по поводу моего стремления на Амур. Чернышев недоволен, что я устроил демонстративные маневры в Забайкалье. Утверждают, будто бы маймаченские купцы уже жаловались на меня в Кяхте, что веду себя не по-добрососедски. Вижу, чья выдумка. Как это так — весной были маневры, чайный торг еще не начинался, а уж в Петербурге все узнали, будто бы от китайцев. Эти «китайцы» живут не иначе как в Иркутске. Или в Омске сосед мой, генерал-губернатор Горчаков, в китайцы записался. Чернышев и слышать не хочет теперь о присоединении Амура. Боится, будто бы Сибирь станет независимой революционной республикой и отложится. Скажу тебе откровенно: под благовидными предлогами Нессельроде все время играет на руку англичанам. Хитрая политика ведется. В Петербурге говорят, что, мол, Сибирь отложится, если устья Амура открыть! А я им докажу, что гораздо опасней, если устья Амура не открывать, — тогда ворвутся иностранцы. Я уже набросал проект письма. Пишу царю, что если англичане или американцы захватят Амур, то уж тогда Сибирь действительно окажется под их ударом. Как они не понимают этого!

— Но мало написать, нужны доводы.

— Пишу про Остена, что англичане уж трутся около этого дела, что флоты китобоев ежегодно входят в южную часть Сахалинского залива. Указываю на то, что сибиряки к отечеству никакой привязанности не имеют, и привожу пример Кандинских, которые помогали англичанам и мечтали, как выгодно будет торговать с ними, если они у нас Амур вырвут. Вот теперь в Петербурге пусть схватятся за голову. Знаю, что это верное средство и оно подействует. У нас так: пока хлопочем, доказываем, что Амур нужен, — никто внимания не обращает. Все видят в этом что-то подозрительное. Еще Невельской говорил мне, что, когда англичане внимание обратят на Амур, тогда сразу все согласятся, что река имеет значение. Пишу государю, какую огромную опасность будет представлять для Сибири устье Амура, если на нем обоснуются крепости и города иностранцев. А поэтому надо скорей занять устье Амура, поставить там русскую крепость, надо этот край, пишу, превратить в военный форпост...

— Но этот довод ложен?

— Довод этот ложен только в той части, где я обвиняю сибиряков в недостатке патриотического чувства, — я сам знаю, что таких патриотов и доносчиков заодно, как сибиряки, надо еще поискать, исключая, конечно, Кандинских и им подобных. Довод этот нужен мне, чтобы припугнуть правительство.

— Но какая же твоя истинная цель? — спросила Екатерина Николаевна. — Если Амур, как ты говоришь, независим, то пошли прямо туда экспедицию. Ведь верховья Амура в твоих руках.

— Амур-то независим, да я зависим, — отвечал Муравьев, — и если я переступлю за Горбицу112Горбица — до 1854 г. была пограничной рекой.и пошлю туда экспедицию без разрешения Петербурга, то на этом закончится вся моя деятельность. Кстати, уже донесли, что ты бываешь у Марии Николаевны Волконской... И у Трубецких. И в этом видят мое внимание. Но мы не переменимся к ним с тобой. Это общество, без которого твоя жизнь здесь окажется ужасной.

Вечером Николай Николаевич, сидя в глубоком кресле, читал «Таймс».

Из соседней комнаты сквозь открытую дверь доносились звуки фортепьяно и виолончели. Играла Екатерина Николаевна под аккомпанемент жены гражданского губернатора.

Она играла и думала о Марии Волконской. О ней никто не знал в мире. Но эта женщина, ее мужество и благородство заслуживают славы. Странно! С ее мужеством она прикована к ссыльному мужу. Когда могла бы сделать честь и славу нации, могла бы стать той женщиной — героиней — путешественницей — открывательницей, которыми бредит европейский мир.

— В «Таймсе» статьи о китобойном промысле англичан в Охотском море, — сказал Николай, входя. — Число кораблей, приходящих туда на бой китов, возрастает с каждым годом.

Описание богатств моря казалось преувеличенным. Губернатор понимал, что все это значит.

Появление такой заметки представлялось ему знаменательным признаком. Вот и являются вслед за литературным интересом англичан к природе, к климату, к животным, которые обитают в тех морях, интересы более прозаические, но более реальные. Остен тоже толковал про китобоя. А ведь со временем китобои могут возить не только шпионов. И не только китобои смогут бывать там. Появится пароходство, будут линии с Америкой, с Китаем, со всем миром. «Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир!»

«Верно! Ведь Остен говорил мне, что хочет найти китобоя на Охотском берегу! Наверняка заранее было условлено с китобоем. Какой-нибудь корабль бродил у наших берегов, ждал его, собаку! Ну, будут они у меня знать».

Губернатор отбросил газеты. Каждый раз, читая их, Муравьев ждал, что вот-вот появится известие о высадке европейцев на Татарском берегу...

— А у нас нет флота! Нет гарнизонов на побережье! Наши богатства истребляются, а мы не заведем своих промыслов! В устье Амура могут войти иностранные суда! — громко говорил он, не стесняясь Зариной.

Хотя Муравьев и считался командиром портов и морских сил Камчатки и Востока, но тут он чувствовал себя бессильным.



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЕВРОПА И АМЕРИКА



Глава двадцать шестая

НОВЫЙ КОРАБЛЬ

* * *

В 1848 году, десятого июля — в один из самых длинных летних дней — транспорт «Байкал» был спущен на воду и встал у каменного причала, там, где на мостовой приготовлен был рангоут, бочки со смолой и бухты канатов. Началась оснастка судна. Десяток вольнонаемных рабочих и матросы носили по трапу грузы. Такелаж и паруса, а также все оборудование доставлены были в Гельсингфорс из Кронштадта заранее на «Ижоре». Пароход, маленький, черный, закоптевший труженик с высокой красной трубой, стоял тут же, у мола...

Дни стояли северные, длинные, а ночи были светлые, так что часовым в шинелях и в парусиновых штанах, ходившим с ружьями по молу, видны были леса на берегах залива, блеск крестов на кирках и на соборе и мачты судов...

Капитан без жалости расходовал деньги, матросам покупал свежее мясо вместо солонины, чай, сахар, назначал лишнюю чарку. Работы шли на судне от зари до зари, весь длинный летний день... Финны, привыкшие, что капитаны и судохозяева берегут каждую копейку, и сами бережливые и аккуратные, старались воспользоваться случаем и заслужить одобрение щедрого капитана.

Из Иркутска пришел ответ Муравьева на письмо, посланное Невельским в феврале.

Губернатор благодарил за истинно патриотическое рвение к столь важному для России делу, писал, что все меры приняты, что инструкция, сочиненная Невельским, пошла в Петербург на утверждение ее государем и что Меншиков и министр внутренних дел Перовский этому делу сочувствуют. Муравьев просил капитана обратиться в Петербург к Перовским. Очевидно, губернатор списался с ними за прошедшие четыре месяца.

Невельской вздохнул свободно и запрятал письмо поглубже. Он почувствовал, что не зря спешит.

Только об экспедиции Баласогло Муравьев не писал ни слова.

Через восемь дней после спуска на воду «Байкал» вышел в Финский залив, а еще через два дня вошел в Кронштадтскую гавань. Невельской явился к начальнику порта адмиралу Беллинсгаузену. Новый военный корабль вошел в строй русского флота. На другой день капитан отправился на «Ижоре» в Петергоф. С пристани, пройдя через парк, поднялся вверх по лестнице и прошел на дачу князя Меншикова.

Он застал князя на огромной террасе, обращенной к морю. Вдали расползшимся пластом серел Кронштадт. Сухой рослый князь, вытянув длинные ноги, сидел в кресле. У него были гости — братья Перовские113Братья Перовские. — Перовский Лев Алексеевич (1792 — 1856) — министр внутренних дел; Перовский Василий Алексеевич (1795 — 1857) — генерал-адъютант, был губернатором в Оренбурге и Самаре.. Один из них — известный генерал, а другой — красивый моложавый мужчина лет пятидесяти, с выхоленным лицом и начерненными бакенбардами, граф Лев Алексеевич, министр внутренних дел.

«Это удачно!» — подумал Невельской. Лев Перовский был тут кстати.

Меншиков сначала поджал ноги, скрестив их, потом с усилием, но бодро поднялся. Он представил офицера гостям.

Лев Перовский любезно кивнул Невельскому, как бы показывая, что его имя не незнакомо ему.

— Сверх ожидания! — изумился князь, услыхав, что «Байкал» прибыл в Кронштадт.

До сих пор морской министр в душе был уверен, что, несмотря на всю суету и хлопоты капитана, «Байкал» вряд ли выйдет в плаванье в это лето, а если и выйдет вообще в этом году, то только в ноябре.

— А что же грузы?

— Все грузы приготовлены, ваша светлость, — стоя перед князем и глядя чуть исподлобья, отвечал капитан, — и находятся в Кронштадте. Погрузка их началась сегодня же, при полном содействии его превосходительства адмирала Беллинсгаузена. Двадцатого августа транспорт выйдет из Кронштадта, ваша светлость, и я помещу в него весь назначенный к отправке груз.

Меншиков выслушал все с удовольствием. Ему не приходило в голову, сколько своих денег доложил тут капитан. Казалось, что его морское ведомство стало работать так хорошо. Об этом можно доложить во дворце. Как и всякий чиновник, князь считал самым главным служебным делом в своей жизни докладывать государю обо всем, что свидетельствовало об успехах и процветании его ведомства...

Ему нравилось, как беспокоится этот капитан.

«Какой молодец оказался! — подумал он. — Я не ждал от него такой прыти».

Невельской доложил, что сделал все, чтобы «Байкал» прибыл весной на Камчатку и что за лето он может без отпуска специальных средств произвести исследование устьев Амура.

— Ах да, Амур! — вспомнил князь, вытирая платком потное лицо.

В эту жаркую летнюю пору он совсем позабыл про письмо и проект инструкции, присланные ему иркутским генерал-губернатором. Было не до них.

— Бесполезно рисковать идти туда, где вход весьма опасен, — заметил князь, — и для твоего транспорта даже невозможен... Это известно по-ло-жительно! Да, кроме того, как я тебе говорил, граф Нессельроде не представит об этом государю.

Невельской на мгновение задумался, не зная, почему князь так уверенно говорит, что лиман недоступен.

— Меня занесут туда свежие ветры и течения, ваша светлость, постоянно господствующие в этих местах, как пишет Крузенштерн.

Он говорил, чувствуя, что Перовский слушает. А Муравьев с Перовским в свойских отношениях. Бог знает, по какой причине. Все это люди с властью! Откинув свою красивую голову с начерненными бакенбардами и густыми темными гладкими волосами и, как скипетр, держа в пухлой, но цепкой руке палку с золотым набалдашником, граф Лев Алексеевич надменно, но внимательно и пристально приглядывался к Невельскому.

— Я его уверяю, что лиман недоступен, а он рвется идти на опись. А не думает, что сломит себе там голову и судно погубит.

— Пусть идет, если он о двух головах! — грубовато сказал генерал Василий Перовский, человек рослый и сухой, с суровыми нависшими бровями и густыми усами, пущенными по-казацки, бывший оренбургский губернатор. Был командующим во время известного и неудачного похода на Хиву114Речь идет о походе на Хиву зимой 1839 — 1840 г., когда в условиях необычайно холодной зимы В. А. Перовский (бывший тогда оренбургским губернатором) потерял треть своих солдат и должен был ни с чем вернуться в Оренбург..

Оба Перовских со вниманием следили и слушали. Их родственник Муравьев уже писал им о восточных делах.

В свое время братья Перовские тоже считались вольнодумцами, а Лев даже входил в тайное общество, целью которого было свержение царя. Но он вовремя отошел от декабристов, а потом, преследуя их, заслужил доверие царя. Сейчас у Николая мало таких верных слуг и помощников, как Перовские.

— Так Нессельроде хочет отдать Амур? — мрачно спросил Василий Алексеевич.

Тут, не стесняясь офицера, все наперебой пошли злословить про Нессельроде: он бездельник, хитрец, сластолюбец, с любовницами ездит в свои оранжереи за городом, которые и построены для того, чтобы пленять цветами сердца...

После того как канцлеру перемыли кости, похоже было, что и князь перестал противиться исследованию Амура. Но он знал еще кое-что, чего не могли знать ни Невельской, ни Муравьев.

— По-моему, нет причин отклонять его просьбу, — возвращаясь к делу, сказал Лев Перовский, — тем более если он указывает, что это можно сделать как бы случайно и не обращаясь к канцлеру.

— Об этом хлопочет и Муравьев, — сказал князь и добавил, снова обращаясь к капитану: — Отправляйся сейчас же в Петербург к вице-директору инспекторского департамента Лермонтову, возьми у него представление Муравьева и доставь мне сюда. Да составь проект инструкции на опись и доложи ее мне вместе с представлением Муравьева.

— Ваша светлость, у меня есть к вам еще одна покорнейшая просьба, — сказал Невельской перед уходом.

— Ну, что еще?

— Напоминаю вам о моей покорнейшей просьбе дозволить мне приобрести в Англии винтовую шлюпку. Это было бы мне крайне необходимо и облегчило бы производство исследований, — сказал Невельской. — В тех местах, которые я иду описывать, постоянные ветры и волнения. Паровая шлюпка там будет очень нужна, ваша светлость. А об отказе Бергстрема я докладывал в свое время.

— Если находите, что шлюпка с гребным винтом для вас необходима при описи, — сказал князь, как бы показывая, что помнит дело и доверяет капитану вполне, — то я согласен.

Начальник всех морских сил России всегда говорил, что во время войны от винтовых судов будут одни неприятности.

Не строил он и колесных морских пароходов, не желая связываться с промышленностью, с машинами, углем.

«И так кругом воровство, — полагал князь, — что же будет, если мои корабли без поставок угля шагу шагнуть не смогут! Тем более на войне! Да у нас и в мирное время ничего не делают вовремя! Меня зарежут с этими винтовыми судами. Нет уж, верней парусных кораблей нет ничего. Парусный корабль всюду пройдет, и никакого угля не надо».

Несмотря на свою образованность, князь не желал переучивать и перевооружать флот.

— С парусом все короли плавали, а с винтом возникнет стремление к наукам, явятся механики, — полушутя говаривал князь между своих. Он так не думал, но так говорил. Надо что-то говорить для оправдания того, чего нельзя оправдать.

Но он знал, что западные морские государства строили одно за другим паровые военные и коммерческие суда, скупая для этого как свои, так иногда и русские изобретения, которые отвергали царь и Меншиков. Английский флот становился все сильней, вводя в строй военные пароходофрегаты с парусной оснасткой. Паровые пакетботы оправдали себя как верное и быстрое средство связи между Европой и Америкой. Через океан уже было установлено регулярное пассажирское сообщение. Но Меншиков полагал, что с Россией и так ничего не станется. Кронштадт и Свеаборг неприступны, а на суше русские отобьют кого угодно!

Невельской знал, что князь слеп, когда надо смотреть в будущее, что он не понимает будущего парового флота, так же как не совсем понимает значение Тихоокеанского побережья для России.

«Когда-нибудь кровью придется нам расплачиваться», — думал моряк.

— А есть ли на вашем судне механик для управления паровой машиной? — спросил Лев Перовский.

— Я знаком с паровыми двигателями, — ответил Невельской. — Сейчас в моем распоряжении находится пароход «Ижора», и я изучил его машину, кроме того, я, так же как и мой старший офицер, изучал паровые двигатели прежде. За год мы могли бы подготовить одного из матросов в механика.

— Да где вы уголь возьмете? Что вы будете делать на сырых дровах там, на Востоке? — спросил князь насмешливо. — Впрочем, как хотите, я напишу распоряжение, чтобы средства отпустили, — сказал он, выслушав объяснения капитана.

Он позвонил. Ему подали бумагу и чернила. Князь сел писать.

— У пара будущее, — заметил Василий Перовский, — а с винтом и великое будущее.

— Во Франции и в Англии перепиливают парусные суда и вставляют в них паровые машины, — сказал капитан.

— Вы русский флот перепилить хотите? — не отрываясь от письма, заметил ему князь.

Острота за остротой посыпались на моряка.

— Отнимите места у батарей и цистерн и отдайте их паровой машине...

Прощаясь, Лев Перовский назначил день и попросил Невельского быть у него. Он кивнул моряку значительно, как бы говоря: «Не беспокойтесь, все будет сделано...»

Невельской вышел за ограду и зашагал между деревьев к пристани. Спустившись под обрыв, он прошел по парку и молу, протянувшемуся вдоль мелкого залива, туда, где на дальней его оконечности ждала слабо дымившая «Ижора».

Он не вдавался сейчас в рассуждения. Подмывало поехать и рассказать Полозову, что сам Перовский сочувствует и покровительствует... Константин Петрович недавно говорил, что в наше время, когда все задавлено и никто, кроме старых генералов, не имеет права высказывать свое мнение, ученые и революционеры должны пользоваться под любыми предлогами поддержкой лиц, даже чуждых прогрессу, что моряки в этом отношении в удобном положении и могут извлечь пользу из либеральных настроений своего генерал-адмирала Константина, от которых сын царя еще не скоро откажется.

А тут Невельскому самому предстояло воспользоваться поддержкой далеко не либерального министра внутренних дел и его брата.

Капитан догадывался, почему так упрямо твердит ему Меншиков, что положительно известно, будто Амур недоступен. Сегодня он сказал это с особенным значением и повторил несколько раз.

Вечерело, когда «Ижора» подходила к устью Невы. Вдали над осушенными болотами поймы виднелись мачты. Громоздились эллинги, а за ними засверкали на солнце желтые и белые дома Петербурга.

По мере того как судно приближалось к городу, он становился все шире и выше, шире расступалась река, здания на берегах расползались, местами обступая Неву сплошной колоннадой. На реке видны стали стройные суда и множество барж и лодок, набившихся под мосты и у пристаней.

Пароход пришвартовался у Английской набережной.

«Ижора» была в полном распоряжении капитана на все время подготовки к плаванью и благодаря ей он поспевал в столицу, на склады и по канцеляриям, и в Гельсингфорс на верфи, откуда на буксире так быстро привели «Байкал» при противном ветре, и в Петергоф к высшим лицам империи, и в Кронштадт.

Благодаря этой же «Ижоре» и все грузы задолго до прихода «Байкала» лежали на складах в Кронштадте.

Князь в свое время отдал распоряжение, чтобы грузы доставлены были заранее. Невельской выжал из этой бумаги все, что можно, переворошил все склады, сам, как последний унтер из интендантской команды, перерыл груды товаров.

На другой же день Невельской снова явился к князю, привез представление генерал-губернатора, а также новый проект инструкции.

День был дождливый. За окном лило с деревьев и с крыши. Моря не было видно. Просматривая инструкцию, Меншиков вычеркнул все, что касалось устьев Амура.

— Я должен нести эту инструкцию на утверждение государю, — сказал он, — и не могу просить его о разрешении исследований у тех берегов. А без высочайшего разрешения сделать опись нельзя. Спорить с Нессельроде бесполезно. Да еще Чернышев боится, что у него солдат не хватит, чтобы охранять тот край, и поэтому, мол, лучше его не занимать. Да и дело тут гораздо серьезней, чем вы можете предполагать.

— Но бывает же, ваша светлость, что судно, желая избежать гибели, идет к неизвестным берегам. Ветер загоняет парусный корабль в гавань, течение может увлечь в лиман Амура мой «Байкал», и я сделаю опись как бы нечаянно, не теряя времени даром и без всяких хлопот.

— Если произведете все случайно и без несчастий, то, может быть, дело обойдется. Но еще раз предупреждаю вас, — строго сказал князь, — что в случае, если вы скомпрометируете себя, я умываю руки и вам будет грозить разжалование, а может быть, и гораздо более тяжелое наказание.



Глава двадцать седьмая

ПЕТРАШЕВСКИЙ

Баласогло свыкся с мыслью, что не пойдет на Восток. Занятий восточными языками он не оставлял. Старинные бумаги продолжал разыскивать.

«Но — думал он, — когда человека оттолкнули и указали на дверь, то он должен найти что-то утешительное».

«Как будто изменилось что-то, если меня не пустили!» — говорил он себе.

— Дорогой мой Геннадий Иванович! Но на такой великой реке, как Амур, гиляки долго не просуществуют независимыми. Ни при каких обстоятельствах. Кто-то схватит их и подчинит.

— Что же вы хотите сказать?

— Если мы верим с вами в будущую... — сказал Александр, поднял палец, выкатил глаза и умолк. Потом сказал: — К гилякам уже подбираются миссионеры! И соседние маньчжуры давно их поработили бы, будь в этом для них толк и не ухвати маньчжуры весь Китай... Так вы сами хотите посмотреть? Пожалуйста! Три года тому назад писаны бумаги! Вышли с Амура в Забайкалье наши казаки. Один торгашил и попался. Другой ходил мыть золото! Это не легендарные, а действительные личности... А у нас все свалено в кучу. Нашего канцлера не интересует. Пойдемте, покажу, где лежит находка, полюбуйтесь! Зайдите, я давно вас зову...

Спустились по узкой лестнице. Александр шел с фонарем. Открылись тяжелые двери. На полках и на полу лежали груды документов.

— А сухо ли здесь?

— Пока сухо. А дальше — бог знает. Росси строил...

— Но этот подвал, кажется, от старого здания остался...

Баласогло снял с полки тетрадь сшитых протоколов.

При свете фонаря Невельской стал читать. Баласогло зажег второй фонарь, тоже с двойными стеклами и с водой, предохраняющей от падения искр. И ушел в полутьму.

— А ведь вы мне совсем не то выписали, что надо, Александр Пантелеймонович, — сказал Невельской, когда Баласогло появился с каким-то свитком в руках. — Казак Алексей Бердышов прошел весь Амур, определил, что примерно за шестьсот верст от устья обитают племена самаров, у которых впервые услыхал он разговор о поборах маньчжур. Он все племена назвал: какие-то бельды, самары. Что за языки у этих племен? Может быть, это и есть те гиляки, о которых сообщают Козмин и Миддендорф?

— Боже мой, Геннадий Иванович, разве я могу знать все языки? Или разве я могу прочитать все бумаги? Вот они грудами лежат — никому не нужные важнейшие документы об отношениях наших со странами Востока. Кто и когда обращал на все это внимание? У графа Нессельроде восточный архив — пренебреженная часть. Он утверждает, что Россия — европейская держава и нечего нам интересоваться Востоком. Эти документы бери, топи ими печки — никто слова не скажет... Я разобрал тысячи этих бумаг, а их миллионы. Вот смотрите-ка...

Баласогло развернул свиток, исписанный иероглифами.

— Бумага о пограничной торговле. Да тут что ни документ, то драгоценность. А граф Нессельроде отказывается ради своих друзей — англичан. Все это знают и молчат. Государь не хочет разлада с Англией, боится революции, консерватизм англичан ему приятен.

Невельской взял бумаги с собой наверх. Сидя там, наскоро выписал выдержки, простился и уехал.

Служебный день закончился. Баласогло надел фуражку и летнее пальто, запер архив, опечатал дверь, сдал ключ. Зашел на второй этаж за своим приятелем Михаилом Васильевичем Петрашевским.

— Где же ты нынче будешь жить на даче, Александр? — спрашивал Петрашевский, когда оба приятеля быстрым и веселым шагом засидевшихся молодых людей шли у Адмиралтейства по набережной.

— Детей отвезли к теще, а самим придется нынче прожить в городе.

— А в отпуск?

Баласогло не ответил.

— У меня только что был Невельской, — сказал он и оглянулся. За ними никто не шел. Начинался дождик, и от падения капель на поверхность реки под гранитной стеной слышался тихий шелест, словно множество чиновников сообщали друг другу какие-то сплетни или тайные сведения. — Он идеально прикрывается своим аристократизмом... На днях я пойду в Кронштадт на молебен и прощальный обед... Слава богу, все делается именем Константина...

— Он догадывается?

— Бог его знает... Но согласен, что Сибирь с выходами к океану станет основой мирового социализма, говорит, что с этим надо спешить. Нельзя, он говорит, из огня да в полымя крепостных отдать в руки шкуродеров еще худших, чем помещики.

— Дождь начинается. Поедешь ко мне?

— Пожалуй! Жена нынче у своих.

— Эй, постой! — крикнул Петрашевский извозчику. Кучер поднял кожаный верх, и приятели залезли в карету.

Разговор продолжался по-французски.

— Если первый опыт будет удачен, то надо пользоваться и впредь либерализмом Константина, — сказал Михаил Васильевич. — Увлечь его высочество будущим величием империи.

«Со временем мы произведем возмущение в Сибири, — учил своих друзей Петрашевский, — там нет крепостных и народ свободен. Там ссыльные... По реке Амур мы будем подвозить военное снаряжение и все, что надо для современной войны. Средства на покупку оружия даст Сибирь. На всех реках — неисчислимые запасы золота».

— Боже, как меня Муравьев подрезал, — говорил Баласогло, когда приехали на квартиру Петрашевского, разделись в прихожей и вошли в гостиную, — ведь я лето рассчитывал пробыть на Амуре! Я целую кипу бумаги исписал ему. Составил подробнейший отчет об отношениях России со странами Востока. Отдал ему все свои богатства, списал письма и проекты Шелихова, Баранова115Баранов Александр Андреевич (1746 — 1819) — первый главный правитель русских поселений на северо-западных берегах Америки, исследователь Аляски., Румянцева116Румянцев Петр Александрович (1725 — 1796) — полководец, генерал-фельдмаршал., Потемкина117Потемкин Григорий Александрович (1739 — 1791) — генерал-фельдмаршал., отчеты сибирских губернаторов, ратные донесения и записки — об Амуре, о Русской Америке118Русские колонии в Северной Америке были образованы во второй половине XVIII в. русскими купцами. К началу XIX в. поселения русских промышленников имелись на Алеутских островах, на острове Кадьяк, на побережье Аляски. Основным предметом промысла всех поселений, управлявшихся Российско-американской компанией, была пушнина., о Камчатке, о странах Востока, о связях с Китаем и Японией; я решил все сделать, что в моих силах. Все свои мысли, и твои, и всех наших товарищей вставил туда же. Списал текст Нерчинского договора, копии с указов Петра и Екатерины о значении Амура для России, сведения о походах Пояркова, Хабарова, Дежнева119Дежнев Семен Иванович (1605 — 1673) — русский мореход, открыл морской путь вокруг «Чукоцкого Носу» (ныне мыс Дежнева), впервые прошел через пролив (Берингов) из Северного Ледовитого в Тихий океан., записки Чирикова120Чириков Алексей Ильич (1703 — 1748) — русский мореплаватель. Участвовал в экспедициях Беринга. В 1741 г. описал северо-западные берега Америки., Евреинова121Евреинов Иван Михайлович (? — 1724) — русский геодезист и путешественник. Был послан по личному распоряжению Петра I на Камчатку и Курильские острова. Составил карту Сибири и Дальнего Востока., отчет Саввы Рагузинского122Рагузинский Савва. — Рагузинский-Владиславич Савва Лукич (? — 1738) — граф, русский дипломат, приближенный Петра I. Возглавлял переговоры с Китаем, окончившиеся подписанием в 1727 г. Кяхтинского договора, определившего границу с Китаем от Енисея до реки Горбицы.. Он, когда узнал, какие документы открыты мной в грудах гнилой бумаги, — ахнул...

— А не спросил он тебя, пытался ли ты обратить на них внимание министерства иностранных дел, в котором служишь?

— Спросил и об этом.

— Что же ты ему ответил?

— Я ответил откровенно, что не раз пытался, но безрезультатно... Не стал скрывать взгляда своего на причины этого, сказал, что у нас в министерстве все продажны: от швейцара, который берет двадцать пять рублей за допуск к графу, до самого графа, который за вознаграждение оказывает услуги иностранным державам и, видно, не касается дел Востока ни по чему другому, как по просьбе англичан...

— Ну и что же он? — смеясь, спросил Петрашевский.

— Муравьев смолчал, но в его положении иначе и быть не могло. Я же чувствовал, что обязан был так сказать. Полагаю, Муравьев в душе понял меня... Мнение мое, высказанное о графе, может быть, еще сослужит ему службу... Вообще-то он слушал меня охотно и соглашался и даже выбранил правительство, сказав, что наша неосведомленность по части Востока и нерешительность всем известны. Бумаги он взял и...

— Вот и не надейся чересчур на сына аракчеевского дружка и сподвижника, — заметил Петрашевский.

— Это единственный человек в наше время, который всерьез намерен заняться Востоком, — ответил Александр. — В самом широком смысле.

— Мы соседи с Китаем, а его давят, — сказал Петрашевский. — Мы — спиной к нему. А нам жить в будущем с ним, и наш долг не ждать, как и что будет в Европе, и не ждать, пока Китай станет колонией, а быстро идти ему навстречу. Там американцы, англичане! Та же католическая церковь. Не ждать! Вывести Россию на океан. Вывести в соприкосновение с Китаем на Амуре, где никакой Кяхты и ограничений! Привезти русских мужиков на Амур. Искать гавани, порты! Торговля с Америкой, с Китаем — Азия сама начнет пробуждаться. Машины! Пароходы! Свободное сибирское население хлынет туда! Наше крестьянство повалит в Сибирь, мы откроем ее для чехов, венгров, черногорцев! Пусть приходят и селятся! Вот наша цель! В Европе великие мысли и события. Нессельроде считает нас лишь европейской державой, но мы донесем мысли Фурье в Азию!

В эту пору вечера длинны и стоят светлые ночи, но сегодня тучи нашли. На дворе вдруг помрачнело рано, как осенью.

Петрашевский скоро уезжает, пробудет в отлучке все лето и осень.

Пили вино. Заехали еще двое приятелей.

Ненависть клокотала в душе Александра Пантелеймоновича.

— Нужно, к примеру, — говорил Петрашевский, — сочинить этакий разговорник, назвать его как-то понятно, например: «Солдатская беседа». Вопрос: как ты думаешь, солдат, что делается у тебя дома, пока ты двадцать пять лет служишь государю? Объяснить солдату, что с землей, с хозяйством. Что ждет его после службы. И тут же — про распущенность офицеров...

Петрашевский нагибается к самовару. Наливает себе чашку, прихлебывает...

— Анисья! — кричит он. — Подогрей еще, чай остыл, что же ты...

— Надобно действовать на цензоров, чтобы из множества идей хотя бы одна могла проскочить, — заметил молодой человек со светло-русой головой. — В наше время каждый журнал рассматривается правительством как политический заговор...

Потом начался общий разговор о Фурье. Говорили, что теория его признает и уважает все интересы, сближает и мирит людей, обещает им здоровое направление и благосостояние.

— Самое неуловимое и роковое заключается в понятии эпохи и века! — тихо, но с чувством заговорил высокий юноша со впалой грудью. Он встал и заходил вдоль обеденного стола. — Человеческий ум так ловок и так занят собой, что всю природу с ее растительным, ископаемым и животным миром он считает лишь своей наружностью...

А на улице сырой ветер. Сеет мелкий дождь. Мимо проползающих в туманной мути фонарей катится по улице извозчичья пролетка.

— Поезжай потише! — говорит седок, трогая спину кучера. — Да, вот и приехали...

Человек расплатился, взял сдачу и, сутулясь, вошел в подъезд двухэтажного деревянного дома.

Извозчик посмотрел вслед ушедшему седоку, пряча деньги, лениво тронул лошадь, завернул ее, пустил трусцой. Оглянулся, потом взял кнут, размахнулся и приударил по своей сытой, крепкой коняге. Та сразу пошла шибкой рысью.

Человек, скрывшийся в подъезде, вышел. Из-за угла подошел мужчина в шляпе, с поднятым воротником.

— Сколько сегодня? — спросил приехавший, черные глаза его сверкают в свете фонаря.

— При мне трое, Петр Петрович! Да сейчас еще один пришел.

Ударил ветер, зашелестел листвой.

— Погодка-то!

— Кто же еще?

— Участвуют новенькие... Один не сенатора ли Мордвинова сын123Мордвинов Николай Александрович, сын сенатора А. И. Мордвинова. Чиновник министерства внутренних дел. Посещал кружок петрашевца Дурова., будто бы их кони подъезжали...



Глава двадцать восьмая

ПОЛИЦИЯ НРАВОВ

Мокроусов. Полиция вообще оптимисты!124Из пьесы М. Горького «Егор Булычев и другие».

М. Горький.

* * *

Генерал Дубельт полагал, что хотя все образованное общество довольно благонадежно, так как служит на государственной службе, преуспевает и одевается в чиновничьи и военные мундиры, но отдельные личности весьма опасны и за обществом надо следить.

Государь говорил не раз, что он желает, чтобы его тайная полиция не шпионила, а служила бы обществу и заботилась о его нравственности. Он называл свое Третье отделение полицией нравов, воспитателями народа.

Дядюшка Леонтий Васильевич Дубельт, как называли его многочисленные племянники по жене, был одним из тех деятелей тайной полиции, которые всегда очень большое значение придают личным отношениям в обществе. Это сфера, в которой у каждого завяз коготок. За невозможностью открыть шпионов и заговорщиков в среде Петербурга и Москвы, усилия дяди Лени Дубельта и его разветвленной агентуры были направлены на разные другие явления, которые были очень вредны и при некотором воображении могли сойти за политическую неблагонадежность.

Конечно, были и настоящие шпионы, но они уважаемые люди, с ними генерал Дубельт очень хорош... Теперь немало является в обществе так называемых «разночинцев», а они-то и есть «питающая среда».

Возникло отвратительное явление, именуемое в среде остзейцев немцеедством. Далеко не безобидное. Это побуждало даже высших лиц империи быть осторожней, например, при выборе кандидата на важный пост. Предпочитались теперь русские имена, чтобы общество не волновалось.

Литке из-за этого оставлен без должности. Бог с ним! Немцы стонут, что их преследуют. Это ужасно!

А Леня Дубельт, с плотными плечами — каждое как свиное стегно, в голубом мундире, с голубыми глазами навыкате, лысый, с отвисшей нижней губой, чувствует себя превосходно. У него все на учете, слежка за всеми. Очень строгая слежка. Преступления открываются. Выслеживаются, проверяются, а иногда и строго наказываются личности, которые склонны к дурному образу мыслей. Постоянно делаются внушения профессорам и журналистам! Это тоже важно, создает в обществе необходимую напряженность и дисциплину.

Но вот Копьева собралась выйти замуж за Фрейганга. Известная молоденькая Копьева. Станет дворянкой? Будущая мадам Фрейганг?

Надо спешить. Дядя Дубельт почти запутал ее еще прежде. И вот растерянная молодая женщина, известная в Петербурге своими увлечениями, сидит перед начальником тайной полиции. Дубельт по привычке подергивает правым свиным стегном, облаченным в государственную голубизну.

— Вас придется высечь, милостивая государыня, — говорит он. — Ваше сословие? Ну вот видите, вы подлежите по закону нашей империи публичному телесному наказанию. Кстати, куда после брака вы намерены выехать?

Копьева разрыдалась. Она хотела выйти замуж и честно жить с мужем...

— Мы хотим... на Камчатку, — возводит она глаза с выражением надежды и мольбы. Может быть, тем, кто едет на Камчатку, все прощается?

— Ах, вот куда! Вы знаете, сударыня, мой племянник уехал служить в Восточную Сибирь. Милый молодой человек! Вот какие герои! Бросил службу в Семеновском гвардейском полку и поскакал на службу к Муравьеву. Он тоже будет на Камчатке... Михаил Корсаков. Семеновец, двадцати одного года.

До некоторой степени Дубельт себя считает покровителем и пособником великого дела пробуждения Сибири и заселения окраин империи. Он тоже деятель Востока. Муравьев был с ним очень почтителен и не зря взял племянника Корсакова на службу. Впрочем, Корсаков и Муравьев — кровная родня.

Дубельт перед отъездом подарил Михаилу свою шубу, чтобы не замерз в дороге. Далеко от Москвы и от Петербурга ему скакать. Трогательно подумать, что Миша увез туда, в неведомый ледяной мир, часть тепла дядюшкиной семьи. А гнездо жандармского генерала иногда теплей и уютней любого иного.

Простодушная Копьева плачет, просит:

— Ведь меня потом... никто не возьмет... Боже, боже... Ведь я ни в чем не виновата! Что я сделала?

— Вы виноваты жестоко, сударыня. Вы разрушаете основы нравственности общества! — жестко говорит начальник тайной полиции.

Лицо Дубельта наклонилось над столом, и он уставился на женщину плоской лысиной с седеющим бордюром вокруг. Было лицо, и теперь перед ней то же лицо, но без рта и глаз, с седыми бакенбардами.

Она ужаснулась и вскрикнула. Тогда вместо лысины опять поднялось лицо.

Дубельт подошел к ней.

— Бедная кошечка! Так тебе очень хочется за Фрейганга?

— Да-а... — слабо плачет она, подыскивая сочувствие и теперь уже хитря.

— Как бы мне хотелось тебя утешить...

Начальник тайной полиции, как и все его агенты, постоянно исчезает из дому по тайным служебным делам. Поэтому дома у них ничего не спрашивают. А если и спрашивают, где вы провели это время, то можно не отвечать.

Дубельт явился домой утром с тяжелой припухлостью щек и глаз. Он посмотрел в зеркало, после того как крепостной парикмахер побрил его. Лицо так и не отошло.

— Копьева, кажется, реваншировала! Теперь станет дворянкой, госпожой Фрейганг! Вот новая остзейка!

Все же прелесть секретной службы в том, что она секретна! Тут уж ничего не поделаешь! А Копьевой сказано, что будет поручено ей какое-то тайное дело государственной важности. Пусть ждет, дура!

Дубельт выехал на службу и через час принимал одного из своих сотрудников.

Человек этот был низок ростом и черноглаз, говорил с каким-то отвратительным акцентом, и генерал его недолюбливал, хотя и поощрял. У агента была греческая фамилия, но он уверял, что отец его — русский немец, а мать гречанка.

— Подобную слежку надо пре-кра-тить! — сказал генерал, выслушав доклад. — За детьми министров нельзя посылать по следу филеров. Мало знать личности. Надо знать, о чем они говорят. Во Франции революция... Это не может не влиять на молодежь... Так еще раз, кто они?

— Баласогло — чиновник министерства иностранных дел. Петрашевский — также... Прочие, коих имена я имел честь выписать в донесении, — также, о чем я указываю...

— Позвольте! — перебил генерал. Он взял листок и прочитал.

— Возможно разветвление. Нити могут вести в провинцию, в гвардию, во флот...

— Они пьют? — спросил Дубельт.

— Пьют. Петрашевский вообще большой гуляка и весельчак.

Дубельт ныне на вершине славы. Сравнительно недавно агентами его отделения раскрыто в Киеве украинское Кирилло-Мефодиевское братство125Кирилло-Мефодиевское братство — Кирилло-Мефодевское общество (1845 — 1847) — тайная политическая организация в Киеве, ставившая своими задачами создание славянской демократической федерации во главе с Украиной, ликвидацию крепостного права и т. д. Членом Общества был Т. Г. Шевченко, возглавивший наиболее революционную часть Общества и сосланный после ее разгрома рядовым в Оренбургскую губернию.. А теперь французская революция обещает ему доходы и милости.

— Надо подослать солидного и одаренного человека. Коля Мордвинов! Сын сенатора! Моего родственника! А мы будем подсылать сыщиков к их крепостным и дворникам? Следить у подворотен? Найдите за любую плату личность, которой они открылись бы как равному.

— У нас в настоящее время такого лица не имеется...

— Не имеется?

Дубельту вообще все это не нравилось. Не может быть, чтобы чиновники подготавливали революцию. Ведь это ведомство Карла Васильевича! Боже мой! Вот если бы во флоте что-нибудь открылось — другое дело!

— Вы не первый раз докладываете мне об этом. Между тем все служащие по министерству иностранных дел на хорошем счету. Объясните мне, на чем основано ваше упорство?

Человек с выпученными глазами чуть заметно смутился.

В свое время он явился к Баласогло и, познакомившись, несколько раз пытался его уговорить вступить в революционную организацию греков. Баласогло отвечал, что он русский и у него нет интересов в среде греков.

Правительство поощряло организацию греков, но за ними в то же время надо было следить. В случае необходимости, иногда из разных высших соображений, надо было выдавать некоторые секреты, а изредка и самих людей из этой организации турецким властям. Видя, что Баласогло никак в толк не возьмет, что от него хотят, агент решил идти ва-банк, предложил хорошие деньги и открылся.

Баласогло взял его за ворот, вытолкал из квартиры и изо всей силы пустил со второго этажа вниз по гнилой деревянной лестнице.

С тех пор с упорством маньяка агент преследовал Баласогло, следил за ним. Но Баласогло не имел ни одного приятеля, имеющего хотя бы какое-то отношение к греческой организации.

Попандопуло ответил Дубельту, что пытался вовлечь Баласогло и при этом заметил не только его уклончивость...

«Будь это не у Нессельроде!» — подумал генерал.

— Я думаю, что вряд ли возможен заговор в этом министерстве. Ведь, как это в нашей пословице говорится... «каков поп — таков и приход». Они хорошо воспитаны, дисциплинированны. И жалованье у них лучше.

— Осмелюсь возразить, ваше превосходительство, — заговорил Попандопуло, — что именно в этом министерстве... Они находятся на вершине знаний, ездят за границу и имеют связи со всем миром, читают бумаги и книги о том, что делается в мире, и от них невозможно скрыть то, что публике неизвестно, и поэтому они постепенно проникаются духом идей и становятся крамольниками.

— Моряки еще более крамольники. Они всюду путешествуют, общаются с иностранцами. Я думаю, скорее в ведомстве князя Меншикова могут быть неблагонадежные личности. Тем более «что сам он очень плохо настроен и шуточки его известны становятся всем. А эти шутки — дерзость... А каков поп — таков и приход, — повторил генерал. — Тем более был случай, когда моряки пили в иностранном порту за успех французской республики! У Нессельроде есть молодцы-кутилы, моты отцовских капиталов. Но — благонадежные.

«Кажется, перехватил мой Попандопуло. Но как это получается, что у нас нет подходящего человека для засылки? А если возникнет заговор? И этих проверить надо. Сборище есть сборище. Надо, конечно, все узнать. Что там...»

Когда-то старшие и знающие дело персоны учили Дубельта, что следить надо за всеми без исключения, но главным образом за сколько-нибудь выдающимися личностями. Кстати, им всегда завидуют. При умении легко претензию завистника превратить в донос. А это уже создает вид патриотической деятельности. Как бы неловки и ленивы ни были подкупленные личности, но тут для них начинается дело приятное, светское и не требующее усилий.

Надо уметь показать некоторым личностям в обществе, что сама их профессия родит опасность. Они должны помнить, что могут в любое время быть сочтены внутренними врагами, а это и остережет их, и даст верное направление гуманитарным наукам, а также искусству. Есть непойманные, но невиновных нет. Вот чему учили! Черт знает, с ума сойти можно! Какой бред несли эти московского происхождения столбовые заплечных дел мастера. Остзейцев ругают, а они на дело смотрят проще.

Но теперь вообще дела идут лучше. Настало время полного господства Третьего отделения над обществом...

Это время потом вспоминалось пережившим его как школа долготерпения и мужества. Только последующие поколения не могли понять, что хорошего находят старики в этом былом всероссийском позоре.

И возглавлял эту школу несчастная жертва славянского немцеедства — Леня Дубельт, с государственной голубизной на груди и с лампасами на свиных ляжках.

На столе — цветы в тон жандармского мундира и тяжелая каменная доска с чернильницами.

— Нужны люди, равные им по развитию! Нет таких? Найдите... Купите и подошлите, как в киевский заговор. Подсылать надо солидных... Дворян.

— Нет-с...

— А тех, что уже куплены?

— Негодны.

— Почему?

— Теперь бунтует другое поколение. Это молодежь с положением и знаниями.

— Среди молодых желающих найдется еще больше. Они все без средств. Вы проверьте рублем их идеи. Они живо обнаружат другую сторону. Помните классическую истину: «Действовать надобно подкупательно!»126Перифраза слов одного из персонажей повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка» по поводу тактики борьбы с Пугачевым: «...не должно действовать ни наступательно, ни оборонительно... двигайтесь подкупательно».

— Это Пушкин...

— Как будто до него не знали! Старая истина, батенька! Вечная! А как с моряками?

— На суда, уходящие за границу, пытались, но ничего не получается. Морские офицеры с фанаберией, не долго думая, могут прикончить... Моряки росли все вместе и знают друг друга с детских лет. Но я сделаю все, все, чтобы исполнить желание вашего превосходительства...

— Ищите! Карл Васильевич тоже был моряк! Ничем они от других людей не отличаются!

Агент что-то каркнул со своим отвратительным акцентом, почтительно поклонился и ушел.

Дубельт озабоченно вздохнул.

«Надо искать заговоры! Может, как-то постараться составить самим? Должно же что-то быть? Хотя бы разговоры! Ведь существует же на свете, наверное, какая-то новая философия... Не все же без головы!»

Но не Карла же Васильевича подведет Леонтий Васильевич! Тут надо поискать где-то в другом месте, город велик! Леонтий Васильевич уже думал об этом и примерно знал, куда надобно, по нынешним временам, закинуть удочку! Москву не забывать! И он знает, кого там подцепить. За французскую революцию придется кое-кому расплачиваться, как Копьевой!

Есть деятели тайной полиции, которые везде видят преступления и, преследуя людей, часто от этого сами страдают... Другие, напротив, совсем не страдают. К такому роду жизнерадостных защитников нравственности принадлежал и Леонтий Васильевич.



Глава двадцать девятая

АДМИРАЛ БЕЛЛИНСГАУЗЕН

А «Байкал» уже затянулся во внутреннюю кронштадтскую гавань и пришвартовался к набережной у длинной вереницы белых каменных складов. Дудки унтер-офицеров не умолкали до темной ночи. Грузили порох, пушки, оружие, инструменты, а также сукна, холст, сапожный товар и продовольствие.

Еще раз съездив в Петербург и получив наконец утвержденную инструкцию на опись охотских побережий, в которой так и не было ни словом упомянуто об описи устьев Амура, капитан снова побывал у Литке.

Тайна, о которой немногие знали и никто не говорил, была известна ему не совсем. Несколько лет тому назад в лимане Амура побывала экспедиция. Берега были нанесены Гавриловым на карту. Главная тайна — сама карта.

А экспедиция Гаврилова пошла после того, как северо-восток Сибири обследовала экспедиция академика Миддендорфа, еще совсем молодого человека. Эта экспедиция работала несколько лет. Миддендорф прошел Становой хребет, побывал на его отрогах, переходил хребет Джугдыр. У него был проводник из племени гиляков, живущих на устье Амура. Миддендорф подтвердил то, о чем Прокопий Тарасович Козмин сообщал давно; что низовья Амура не принадлежат никакому государству, там живут независимые гиляки. Пока об этом докладывал штурман Козмин, или писали в Петербург жители Якутской области, или присылали с границы протоколы допросов, снятых с лиц, побывавших на Амуре, — в Петербурге никто как-то не обращал внимания на все это и в независимость гиляков не очень верили, тем более что англичане считали земли гиляков частью Маньчжурии, а наш знаменитый ученый синолог отец Иакинф Бичурин даже написал в своем увлекательном труде, что на устье Амура существуют города и крепость. Когда же академик Миддендорф, петербуржец и свой человек в обществе ученых, доложил, что ничего подобного нет, в Петербурге зашевелились. Тогда-то и была послана экспедиция Гаврилова.

Вот эта карта нужна теперь капитану. Он давно желал ее видеть. Как ее достать? Остаются считанные дни. Дальше тянуть нельзя. Карта хранится у Врангеля. Невельской просил Литке посодействовать. До сих пор терпеливо молчал, чтобы не повредить делу. Но теперь пора посмотреть карту... И сразу уйдет в плаванье...

Литке все еще расстроен, обижен, огорчен. Он мнителен, ему теперь, как он сказал, не хотелось бы обращаться с такой просьбой к своему старому приятелю Фердинанду Врангелю. Иногда старая дружба — помеха. Врангель сам почти в опале. Получится, что один опальный обращается к другому с просьбой открыть государственную тайну своему протеже.

Литке сказал, что ему исполнить это неловко. Но посоветовал, как поступить.

— К Фаддей Фаддеичу! Он в силе! Ему море по колено!

К Ивану Антоновичу Куприянову адмирал просил не обращаться за содействием, так как Фердинанд Петрович терпеть его не может.

Невельской все же заехал к своему дядюшке адмиралу Куприянову.

— Не церемонься с ними! Говорил я тебе, бери их за глотку, будь ушкуйником127В древней Руси ушкуйники — вооруженные дружинники, разъезжавшие на ушкуях (ладьях с парусами и веслами) и занимавшиеся разбоем., — сказал дядя. — Литке трус, он в свое время от декабристов сбежал, когда надо было на площадь выходить. По мне, бунтовать так бунтовать. Или будь верен престолу! Твое дело верное. Амур-река, я тебе тысячу раз твердил, не может теряться! Нессельроде невыгодно — он ее закрыл... Немцы против него боятся идти и не хотят, да им так и не надо, как нам. Иди к Фаддею и не уходи, пока не догадается. А не догадается, скажи, что я послал... У них есть карта, есть. Скажи, пусть не врет, я знаю. Они все наши секреты хранят.

Командир порта адмирал Беллинсгаузен благоволил молодому и расторопному офицеру за то, что тот хорошо и быстро готовится к плаванью.

Обычно суда, особенно большие, оснащались очень долго, а капитан и офицеры бесконечное количество раз выписывали из конторы все новые и новые материалы, по мере того как они требовались. А этот все предусмотрел, в месяц управился с тем, на что достойные, заслуженные капитаны, люди дельные и известные, тратили иногда по году, а то и больше, исполняя все не торопясь, поигрывая в картишки, бывая дома, в Питере.

Беллинсгаузен чувствовал, что капитан-лейтенанту еще что-то нужно.

После разговора о разных мелочах Невельской вдруг объявил, что у него есть инструкция на опись побережья Охотского моря и что при этом он намерен описать берега Сахалина и войти в Амур.

Тяжелый и грузный адмирал встретил эту новость открытым, смелым и воинственным взглядом больших голубых глаз. Это был взгляд человека, сознающего свою силу, привыкшего повелевать массами людей. Он был всегда начеку и мог отдать приказ открыть огонь всей неисчислимой артиллерии Кронштадта. Сам его взгляд иногда подобен был залпу артиллерийских батарей, раздающемуся по приказу адмирала.

Теперь, когда у Невельского была инструкция и повеление свыше производить исследования, он решил, что можно говорить смело, без опасения показаться мечтателем и пустым фантазером.

По должности своей адмирал привык за последние годы совсем к другим разговорам. Уж давно царь не посылал никого ни в какие путешествия. Беллинсгаузен давно не плавал и давно не писал ничего. Последняя его работа, опубликованная десять лет тому назад, была не о путешествиях, а об артиллерийской стрельбе в цель. Далеко в его памяти стояло то время, когда вместе с Лазаревым он открывал Антарктический материк, и еще дальше, когда молоденьким мичманом плавал с Крузенштерном у берегов Сахалина. Но те времена были очень дороги сердцу старого адмирала.

Теперь он командир порта, обремененный множеством забот, делами многочисленных артиллерийских батарей, фортов, казарм, тюрьмы, складов; под его начальством было множество офицеров и матросов, по сути дела он являлся хозяином Балтийского флота и как хозяин занимался вопросами и военными и хозяйственными, теми, которыми приказывали ему заниматься царь и Меншиков. Он строил форты, в его порту снаряжались корабли в плаванье, ему приходилось заботиться о закупках холста, смолы, пеньки, дуба, болтов, парусины, железа, разбирать жалобы на инженеров и на такелажмейстера, держать наготове все, что требовалось для парадов и торжеств.

В гавани стояло множество снаряжавшихся кораблей, армада, стучащая и свистящая множеством боцманских дудок, для которой нужно все больше и больше дуба, сухарей, водки, солонины.

Бывший исследователь и открыватель был назначен на эту должность, чтобы не только строить форты, но и беречь казну, экономить, следить, чтобы меньше шло гвоздей, болтов, железа, парусины и водки, хотя это и не было его прямой обязанностью.

Государь гордился, что начальник крепости и всех ее контор и складов — знаменитый ученый.

Другой великий исследователь — Литке — председатель Географического общества. Фердинанд Врангель много лет управляет Российско-американской компанией. Так флот и наука о море были в ведении признанных в Европе ученых.

По своей должности Беллинсгаузен сделал много полезного для неприступной русской крепости. При нем был построен новый форт «Князь Меншиков», он улучшил преподавание в школе штурманов. Он многое сделал для артиллерии крепости. Она всегда была в готовности и для боя и для салютов, эта многопушечная масса Кронштадта, и могла по первому сигналу командира открыть уничтожающий огонь по любой вражеской эскадре, которая осмелилась бы приблизиться.

Окружающие видели в нем лицо особенное, высшее. Постепенно, с годами, Беллинсгаузен становился именно тем командиром порта, каким желали видеть его царь и подчиненные. Он привыкал к этой среде николаевских военных бюрократов, которую возглавлял, и начальствовал ею согласно с теми понятиями, к которым она привыкла. И уж давно ни с кем из своих подчиненных не вел он разговоров, подобных тому, с каким обратился к нему капитан «Байкала».

— Не следует ли, ваше высокопревосходительство, подвергнуть сомнению заключение Крузенштерна о том, что бар реки Амура может находиться у восточного берега Сахалина?

Адмирал откинулся в кресле и свел брови, как бы вспоминая что-то. Он все выслушал терпеливо.

Потом поднялся и с оживлением, но внятно и четко, скандируя слова, и очень обстоятельно, как человек, приученный рассуждать логично, стал рассказывать о том, про что спросил его офицер.

Исследования берегов Сахалина производились средствами, которые были для своего времени совершенны. Но опись Крузенштерна, как и всякого путешественника, впервые описавшего какой-либо берег, не дает верной и точной картины, там нужны новые исследования.

Фаддей Фаддеевич определил, что известно о Сахалине бессомненно, что требует проверки и что представляется еще совершенно неизвестным, а также, как должен действовать исследователь в тех местах.

Невельской слушал молча.

Ступая своими тяжелыми ногами по ковру, грузный Беллинсгаузен излагал пункт за пунктом, и казалось, что в это время замер весь Кронштадт, не получая никаких распоряжений, и что, верно, застыли в кислых гримасах лица интендантов, виденных Невельским в передней.

— Итак, ныне представляется необходимым проверить там все заново! — заключил Фаддей Фаддеевич.

Беллинсгаузен ушел на свое место и, придвинув тяжелое дубовое кресло, сел. Он сказал Невельскому, что, между прочим, советует обязательно иметь с собой при исследованиях в тех местах байдарку и алеута.

— Что же касается самих устьев Амура, — многозначительно сказал он, — то вам следует знать, что недавно к тем берегам было посылаемо судно Российско-американской компании, которое производило опись лимана реки Амур. Вот вам и надлежит ознакомиться с результатами этой экспедиции.

Беллинсгаузен, знавший Невельского как ученика Федора Петровича, решил, что ему должно открыть важнейший государственный секрет.

— Где же я могу познакомиться с этим? — спросил Невельской.

— Я все скажу, — ответил Беллинсгаузен. Он тут же написал письмо. — Вы явитесь с этим письмом прямо домой к его превосходительству адмиралу Фердинанду Петровичу Врангелю. Я прошу его сообщить вам, если он найдет возможным, все имеющиеся у него сведения о тех местах, а также распорядиться, чтобы у вас была байдарка...



Глава тридцатая

АДМИРАЛ ВРАНГЕЛЬ

Что там за исследования? Что они доказали? И вот он сам увидит карты таинственного Амура.

Невельской старался не поддаваться охватившей его радостной тревоге.

Знаменитый адмирал встретил Невельского в кабинете. Судя по рукопожатию, еще очень крепкий. Несколько плосколицый, с густыми бакенбардами с проседью и свежим цветом лица. На переносице у него плотно посажены узкие золотые очки.

Невельской представился и подал письмо. Врангель внимательно прочел и небрежно бросил на стол, потом строго взглянул на капитана, но тут же улыбнулся, поправив очки рукой. Он был очень ласков и любезен, но с первых же слов Невельской почувствовал, что дело здесь значительно сложнее, чем с Литке и Беллинсгаузеном.

Врангель прекрасно знал о предстоящем путешествии «Байкала». Он присматривался к Невельскому. Молодой человек из сослуживцев Константина мог быть хорошим офицером.

— Как же вы представляете себе свою задачу? — спросил адмирал, доставая белоснежный накрахмаленный платок. Проведя по сухим, колючим усам, он запрятал сложенный несмятый платок обратно в карман.

Невельской рассказал, как он намерен во время описи побережья войти в Амур.

Бурное вмешательство офицера не в свои дела не понравилось Врангелю.

В позапрошлом году к устью Амура ходила экспедиция. Взяты были чрезвычайные меры предосторожности. Это компетенция компании. За опись Гаврилова компания получила высочайшую благодарность. Врангель был награжден, доказав недоступность Амура.

Врангель не спускал взгляда строгих глаз с офицера и словно в знак согласия несколько раз кивнул своей седеющей головой.

— В полученной вами инструкции упомянуто ли устье Амура? — спросил он.

Невельской твердо сказал, что инструкция на опись Амура будет получена губернатором Восточной Сибири.

Врангель опять кивнул головой. Теперь было понятно, что здесь заинтересован губернатор Восточной Сибири.

— Относительно байдарки я сейчас же напишу распоряжение, — быстро сказал он, — чтобы ее доставили для вас вместе с двумя алеутами к маю будущего года в Петропавловск. Эту бумагу мы немедленно отправим... — Прищуриваясь и как бы что-то вспомнив, он сказал с видимым удовольствием: — На Медном проживают два алеута, бывавших в Аяне. Да, да. — При воспоминании об алеутах он оживился. — Будут вам очень полезны. Я пошлю об этом распоряжение.

Он любил алеутов и тот край таким, каким знал его в те годы, когда служил на Аляске.

Адмирал протянул руку и открыл один из ящиков огромного стола, достал оттуда бумагу и быстро написал на ней что-то своим энергичным, неаккуратным и порывистым почерком и достал конверт с гербом.

— Это вам на случай, если к вашему приходу в Петропавловск байдарка не будет доставлена; вы сможете добыть ее по этой бумаге, послать за ней из Петропавловска на остров Медный.

Он подал конверт офицеру с таким видом, что Невельской почувствовал силу, заключавшуюся в этой бумаге с компанейским гербом и с собственноручной подписью председателя Российско-американской компании.

— Что же касается сведений о юго-западном береге Охотского моря, о чем просит меня сообщить вам Фаддей Фаддеевич... — сказал адмирал, приподняв свою голову, — то... — сухо продолжал он и развел руками, — сообщить мне об этом было бы неудобно.

Он нахмурился, замечая, что взор молодого офицера разгорался, что он волнуется и, видно, не намерен отступаться.

— Впрочем, — сказал адмирал, поднимаясь и обращаясь к огромной карте азиатского берега и американских колоний с редкими точками селений и факторий, — все, что здесь замечательного, — это то, что устье реки Амура и лиман оказались недоступными. — И он замолчал, как бы кладя предел, далее которого не могла простираться его любезность.

— Ваше превосходительство, — сказал Невельской, поднявшийся одновременно с адмиралом, — убедительно прошу вас позволить мне взглянуть на те данные, на которых основаны подобные заключения.

— Недоступность устьев Амура доказана, — ответил Врангель строго.

— Но это же неверно! — воскликнул Невельской.

Врангель удивленно посмотрел на него. Невельской знал подобные молчаливые, неприязненные взгляды.

И вдруг он окончательно почувствовал, что знаменитый ученый совсем не разделяет его намерений.

— Это известно! — многозначительно повторил адмирал.

То, что желал исследовать Невельской, уже было исследовано подробно и основательно по высочайшему повелению. Врангель приказал своему зятю, который заведовал в Аяне факторией, отправить к устью Амура экспедицию. Завойко128Завойко Василий Степанович (1809 — 1898) — кругосветный мореплаватель, впоследствии адмирал. В 1827 г. участвовал в Наваринском сражении. В 1840 г. поступил на службу Российско-американской компании начальником Охотской фактории, в 1844 г. перенес факторию в порт Аян. В 1846 — 1850 гг. — начальник Аянского порта, с 1850 г. — камчатский военный губернатор и командир Петропавловского порта, возглавивший оборону его в 1854 г., морской офицер, женатый на племяннице Врангеля, служил в компании и превосходно знал там местные условия. Он был собственным глазом Врангеля в тех краях. Экспедиция вышла из Аяна в июне 1846 года и подтвердила то, что было известно прежде, — что Амур недоступен. Результаты этих исследований царь повелел хранить в тайне. Впоследствии Завойко дополнительно производил исследования и посылал из Аяна людей к устью Амура. Он представил компании совершенно точные сведения и карты.

— Я прошу вас, ваше превосходительство, разрешить мне взглянуть на результаты съемок этой экспедиции.

Старый адмирал понял, что Невельской все знает. Он улыбнулся несколько снисходительно, показывая Невельскому, что видит его пылкое желание, но все-таки вынужден огорчить и разочаровать, если даже и откроет документы... Он не хотел и не имел права показывать офицеру то, что тот просил. И семейная заинтересованность Врангеля в проблеме Амура, которую разрешал член их семьи Завойко, и положение адмирала как председателя правления Российско-американской компании, обязанного держать в тайне результаты посланной туда экспедиции, — все побуждало его не делать этого, но старый моряк почувствовал, что он не смеет скрывать истину, тем более ту, которую Невельской подвергал сомнению.

Адмирал встал и, подойдя к шкафу, открыл его и достал пачку бумаг и карт.

— Садитесь на мое место, — сказал он Невельскому, кладя эти документы перед своим креслом. — Смелее, смелее, молодой человек! Когда-нибудь придется еще быть адмиралом, — пошутил он, подводя Невельского к креслу и усаживая его. — Вот дело о секретной экспедиции Гаврилова, посланной по высочайшему повелению из Аяна для исследований лимана и устьев Амура, — продолжал он, удерживая Невельского за плечи в кресле и стоя перед ним. — Оставайтесь здесь и просмотрите все внимательно и спокойно. Вот все, что вам потребуется...

Адмирал тихо вышел из кабинета, оставив в кресле припавшего к бумагам Невельского.

Тот перевел дух и почувствовал, что надо взять себя в руки. Он просмотрел все спокойно и быстро. Это действительно было целое открытие!

«Ну так это как раз доказывает, что я прав!» — восклицал он мысленно, локтями упершись в стол, а пальцами вцепившись в волосы, как бывало в детстве, сидя над книгами.

«Как он может быть недоступен? Эта мель, идущая у Гаврилова через весь лиман, не может не прерываться, где-то должен быть фарватер. Или же у Амура есть выход к югу!»

Невельской уже разобрал по срокам, что исследования производились наскоро, тогда как длина мели и площадь лимана — огромны.

«Все же это первая настоящая карта лимана и устьев Амура, какую мне приходилось видеть».

Невельской почувствовал, что угадывает истину.

Адмирал вошел через полчаса.

— Ну, убедились? — спросил он.

— Да, теперь мне многое стало ясно! — ответил Невельской и хотел добавить, что теперь совершенно убедился, но сдержал себя, чувствуя, что спорить бесполезно.

— Ну вот видите. Я очень рад. — Врангель стал любезнее. — Гаврилов был отличный штурман. Он умер недавно.

Адмирал сказал, что отправлял эту экспедицию Завойко. Он основал новый порт Аян, сам со своими людьми нашел, описал и исследовал Аянский залив и в 1845 году перевел туда факторию из Охотска. Завойко проложил от Аяна отличную дорогу на Якутск. Через Аян идут все грузы компании из Аляски.

Выказать хоть единым словом несогласие со всем этим, так же как с картой Гаврилова, значило сейчас оскорбить старого, почтенного адмирала, в то время как он по-своему хотел сделать доброе дело. К тому же Невельской знал себя. Только начни он разбирать все ошибки Гаврилова, которые, как ему казалось, были так ясны, что только слепой не мог их увидеть, разгорелся бы спор... У Невельского было много разных соображений, и он мог бог знает что наговорить. Экспедиция пошла наспех, подготовлена кое-как, на исследования было мало времени. Все это он прочитал между строк. Но разговаривать об этом некстати. Все же адмирал желал добра и сделал многое, хотя сам того не знал...

Офицер встал, поблагодарил, сказал, что сведения оказались очень ценными для него.

На прощание Врангель задал Невельскому несколько вопросов о предстоящем переходе через Атлантический океан и вокруг мыса Горн и спросил, зайдет ли он на Гавайские острова.

Просил кланяться Василию Степановичу Завойко, когда будет в Аяне...



Глава тридцать первая

МАША

У Гостиного ряда, куда капитан заехал на извозчике сделать покупки на дорогу, его кто-то окликнул в толпе. Обернувшись, он увидел невысокую пожилую барыню с зонтиком и в мантильке, с удивлением узнав в ней свою двоюродную сестру Марию Петровну.

— Откуда вы, сестрица? — воскликнул Невельской.

Оказалось, что она приехала в Петербург из Костромской губернии по своим делам. Мария Петровна была очень рада встретить кузена, не могла налюбоваться его формой, всплеснула руками, узнавши, что он капитан судна и пойдет в кругосветное, и просила непременно зайти к ней.

Она тут же, на улице, стала рассказывать разные костромские и галичские новости. Сказала, где остановилась и что нынче вместе с ней поедет домой дочка сестрицы Александры Петровны из Галича, весной окончившая Смольный институт.

— У меня на руках покуда, — говорила Мария Петровна. — Ждет не дождется, когда поедем... Пока училась, денег-то им не давали на руки, накопила своего капиталу сто тридцать семь рублей да купила модное фортепиано. И все сидит играет да играет... А такая красавица, и училась лучше всех, а уж как вышивает... Зайдите, зайдите, братец, очень вам понравится. Саша прислала ей три шерстяных отреза на платье. Брала у коробейников... а она и смотреть не хочет... — И сестрица, скривив лицо, пожала плечами.

Расставшись с Марией Петровной, капитан решил, что зайдет к ней непременно. Он знал, что сестрица, как о ней говорили, особа скупая, сварливая и жестокого нрава, и подумал, что, верно, девушке с ней несладко. Отца у Маши нет, мать небогата, хотя и владеет имением. Судя по тому, что Александра Петровна прислала дочке три отреза, взятых у коробейников, она плохо представляла себе, какова дочь ее, закончившая Смольный, дочь, с которой девять лет она прожила в разлуке.

Машу капитан никогда не видел, но ему стало жаль эту бедную девушку, и он непременно решил навестить ее и, может быть, постараться помочь. «Однако она молодчина, — подумал он, — если купила фортепиано».

Из Смольного-то к матери в Галич, каково ей там будет! А Мария Петровна с ее разговорами про тяжбы и с ее беготней по департаментам напомнила многое, чего насмотрелся он еще в детстве.

Через день капитан приехал к Марии Петровне.

* * *
* * *
* * *

Видимо, по скупости своей сестрица снимала такую темную квартиру, что, войдя, Геннадий Иванович не сразу рассмотрел, куда попал. Пахло пригоревшей кашей.

— Ах, это ты, красавец наш! — громко заговорила, встречая его, принаряженная сестрица.

Смольнянка Маша, высокая, стройная девушка, подала руку капитану и присела. Казалось, что она тут совершенно ни к чему и казалась полной противоположностью тетке и хозяйке, которые захлопотали и засуетились, едва капитан ступил через порог.

— Ваш дядюшка, Геннадий Иванович Невельской! — отрекомендовался капитан. — Прошу любить и жаловать... — шутливо добавил он. — Да вы сидите тут, как в клетке. А ну, позвольте мне рассмотреть вас, походите ли вы на сестрицу Александру Петровну, — сказал Невельской.

И, взяв племянницу за руки, он подвел ее к окну. Оно выходило во двор к стене, но все же тут было гораздо светлей.

Под взглядом дядюшки девица вся просияла. Она в самом деле была очень мила. У нее были живые голубые глаза.

Тетушка, объясняя степень родства, предупреждала Машу, что капитан — довольно дальний родственник. Сейчас смольнянка почувствовала возможность лукавства со стороны молодого офицера. И, как показалось ей, дело не в том, походит ли она на свою матушку. Дядя показался девушке очень молодым, и она невольно засмеялась. Но в то время, когда он увидел ее большие глаза и красиво убранные волосы, ей показалось, что он не очень красив... А уж тетушка наговорила ей: писаный красавец. К тому же он мал ростом.

— А Маша уезжает у нас, — говорила сестрица, — я нашла ей попутчика. А то и так зажилась!

Она рассказала, что обегала своих оброчных мужиков, живущих в Питере, и нашла одного из них — старовера, который через неделю едет в Галич и отвезет Машу к матери. Заметно было, что Мария Петровна рада-радешенька сбыть с рук племянницу.

Невельской, присев напротив Маши, стал расспрашивать про Смольный. Она рассказывала про то, о чем тут кстати было говорить, — про празднества, балы, подруг... Видно, воспоминания о Смольном были ей очень приятны.

— Да поедемте все вместе кататься на острова... — предложил Геннадий Иванович.

Но Мария Петровна не согласилась.

— Недосуг, братец! — сказала она.

Маша рада была дядюшке, но не только как родственнику, а как человеку, у которого, судя по его внешности и положению, она предполагала круг интересов, близкий и понятный ей. Тетушка уже ей рассказала, что он плавал с великим князем много лет, а ныне сам произведен за это в капитаны. Маша знала этих блестящих молодых людей, близких двору. На них заглядывались воспитанницы, в них видели своих будущих мужей и возлюбленных. А те — братья и родственники смольнянок — искали случая хотя бы в редкие, особые дни приехать к кузине или сестре в Смольный, чтобы получше разглядеть ее подруг.

— Видитесь ли вы со своими подругами? — спросил капитан.

— Нет... — ответила Маша; вдруг она покраснела. «Неужели, узнав о ее бедности, все отвернулись?» — подумал Невельской.

Он стал рассказывать ей о своем предстоящем плаванье. Ему захотелось заинтересовать Машу, приподнять перед ней завесу, скрывающую от нее огромный прекрасный мир, о котором вряд ли она что-нибудь знала толком.

— Ах, как вы счастливы должны быть! — сказала она. — Увидите весь мир, такие удивительные страны! Да вы, верно, и так много видели!

Он сказал, что бывал во Франции и Англии, в Греции, Италии, Алжире.

— Как бы я хотела в Париж! — воскликнула Маша.

Она опять задумалась; какая-то неприятная мысль, кажется, снова овладела ею.

— Да, а как ваше фортепиано? Я слыхал, вы покупку прекрасную сделали? — спросил Невельской, желая рассеять ее.

Маша сразу развеселилась и посмотрела на него с радостью.

Она подошла к инструменту, стоявшему в углу, открыла его, зажгла свечи и, усевшись, стала перебирать ноты.

Она проиграла Невельскому несколько вещей. Он слушал ее с удовольствием.

На душе у него стало тепло и хорошо. Он почувствовал потребность высказать ей все, что его волновало.

— Давайте сбежим! Поедемте кататься! — заявила вдруг Маша.

Они уехали на острова.

Открытый экипаж тихо катился по аллее, под развесистыми ветвями огромных дубов.

— Я откроюсь вам, Маша, — говорил он, беря ее за руку. — Я иду в путешествие не только для того, чтобы видеть разные страны. У меня есть цель.

— Какая? — воскликнула Маша, вспыхнув от любопытства.

— Теперь наконец, когда у меня есть корабль...

Она слушала с захватывающим интересом.

И тут он заговорил, что Россия бедна, что народ русский темен, что морские пути имеют огромное значение для развития народа. Он сказал, что в Сибири есть река Амур, текущая в Восточный океан... Что это океан будущего...

Маша слушала и улыбалась, все еще во власти вспыхнувшего в ней интереса. Энергия, которой дышало его лицо, его движения, и эта таинственность, с которой он начал свой рассказ, и эта поездка на исходе летнего дня среди леса — все было увлекательно. Она только плохо понимала, что он говорит. Само название реки — Амур — понравилось, но Восток и проблемы, которые он собирался решать, были темны и чужды ей, как и разговоры о бедности народа. Разве ей мало своей бедности! Он напомнил ей о горьком ее положении. Она привыкла думать и мечтать совсем о другом. Желая поддержать разговор, она сказала, что две ее подруги — сестры-сироты, воспитывавшиеся с ней вместе в Смольном, поехали в Сибирь к родным, и это, верно, очень ужасно! Все так жалели их. Маша сказала, что она задержалась в Петербурге и что жаль уезжать, а надо, и не хочется.

А капитан вдруг вспомнил каких-то неприятных ему людей и стал говорить, что ему чинят препятствия, обманывают, не дают позволения на исследование, которое он должен совершить. А тем временем англичане или североамериканцы могут занять берег Сибири...

Это уж было совсем непонятно!

«При чем же тут американцы? — подумала Маша. — Сибирь — и американцы... Ведь американцы — это совсем другое. Там белые плантаторы, индейцы, черные невольники... Ведь там тепло...» Она теперь уже ничего не понимала, но только чувствовала, что ради России ее молодой дядюшка решил пожертвовать собой и что-то сделать где-то там, в Сибири.

Ее только смущало, что ему препятствуют и что он заботится о народе. Разве не все благополучно при императоре Николае? Странно, о каком тяжелом труде во имя будущего он говорил? Ведь все прекрасно и все правильно, император все знает — так их учили.

В рассуждениях дяди было что-то очень простое, будничное, даже смешное, совсем не похожее на ту прекрасную жизнь, к которой ее готовили и о которой она мечтала.

Маша была способная, послушная и старательная девушка. Она прекрасно училась в Смольном, много читала по-русски и по-французски и считалась одной из самых лучших учениц. Она была отличная рукодельница, и поэтому ей приходилось вышивать халаты и другие красивые вещи, которые в подарок императрице и царским дочерям делали воспитанницы. И она была из тех немногих, которые подносили эти подарки своими руками.

В институте приучали молиться, любить царя, царицу и их детей. Смольнянок вывозили лишь на дворцовые праздники да на народные катания на пасху. Жизнь за стенами Смольного казалась девицам сплошным праздником, и к этому они готовились. Юных смольнянок приучали видеть в царе Николае идеал мужской красоты, и все они только тех мужчин считали красивыми, которые на него походили.

Но вот, выйдя из Смольного, Маша увидела, что жизнь за его стенами совсем не такова, как представляли себе институтки.

Маша поняла, что она бедна, бедней подруг, что вокруг не праздник, как думали в Смольном, а серая жизнь. Но, несмотря на эти разочарования и собственные неприятности, она совсем не хотела отказываться от своих девичьих идеалов.

Мария Петровна покачала головой, встретив Машу и Невельского, показалось, сама была довольна, что племянница проехалась с капитаном. Невельской был озабочен и словно смущен. Он сидел недолго, ласково простился с Машей, просил ее кланяться матушке и передавать привет всем родным.

— Жаль, Маша, что больше не увидимся, — говорил капитан. — Очень, очень жаль! Завтра я ухожу в Кронштадт и уже более не вернусь...

«Какой прекрасный человек!» — подумала Маша.

Когда он прощался, ей вдруг стало жаль, что он уезжает. Он шел куда-то... Не все ли равно куда... У него была какая-то цель, еще не ясная ей.

Но после того как он ушел, она взглянула на тетушку и сказала, как бы в пику ей:

— Ах, тетя, но он совсем не красив!

Эполеты дяди, мундир, пленивший тетушку, из-за которых та, очевидно, и приняла кузена за писаного красавца, — все это не удивительно для Маши.

И потом опять вспомнила у фортепиано то, к чему ее приучали и что было теперь светлым воспоминанием... Ее идеал — это человек высокий, красивый, величественный, с походкой, как у царя, с гордым повелевающим взглядом.

А капитан, выйдя на улицу, почувствовал, что ему грустно, жаль расставаться с Машей и жаль ее. Он заметил, что временами его рассказы были скучны ей.

«Смотрела на меня, кажется, с сожалением. Конечно, у нее свой мир. Их готовили влюбляться в героев Марсова поля129Марсово поле в XIX в. было постоянным местом военных парадов в Петербурге.. Милая, умная и славная девица, но не знает самых простых вещей! Все это «обыкновенные истории»! Всюду на свой лад».

Невельского в корпусе тоже учили любви к престолу больше, чем морскому делу. Теперь всю жизнь приходилось доучиваться.

Потом он стал мечтать о том, как прекрасно было бы полюбить девицу, которая поняла бы его. У него был бы лучший в жизни друг. Как бы он открывал ей глаза на мир, руководил бы ею, любил бы ее бесконечно!

Он ушел бы в плаванье, а она ждала бы, мысленно следуя вместе с ним вокруг света. Нежное, прекрасное, умное создание могло бы быть счастливо им.

Но ничего этого не было, и грустные мысли приходили в голову капитана в эту светлую ночь. За решеткой в канале вода, как вычерченная штрихами, мерцала и плескалась, а на другой стороне, как нарисованный небрежным карандашом, серел огромный плоский дом, в окнах которого еще не зажглось ни одного огня...



Глава тридцать вторая

АДМИРАЛЫ

Утром Александр Пантелеймонович провожал капитана на Английской набережной. Вся река была в движении. Корабли шли и вниз и со взморья. Вода волновалась и блестела на солнце.

— Я буду ждать, Геннадий Иванович, ждать с замиранием сердца, считая дни, — говорил Баласогло.

— Ну, еще увидимся, приезжайте на прощальный молебен и на обед!

«Ижора», шлепая плицами, пошла вниз по Неве, миновала эллинги и вышла в залив. Вдали лежал серо-голубой Кронштадт.

Невельской стоял на мостике, держа ручку машинного телеграфа, и опять, слушая мерный, уверенный стук машины, думал обо всем, что оставалось позади, о вчерашней встрече с Машей, об Александре и его странной судьбе.

Когда-то он сам уговаривал оставшегося без службы Баласогло поступить на место архивариуса.

«Но действительно странно обошелся с ним Муравьев. Может быть, мы сами виноваты, рано начали?»

Все это очень тревожило капитана сегодня...

На палубе оживленно разговаривали морские офицеры. Обычно, когда «Ижора» шла из Питера, их в качестве пассажиров набиралась целая компания. Вскоре один из них, коренастый, белолицый и белобровый, с узкими бакенбардами, с длинной нижней челюстью и тонкими красными губами, на которых играла язвительная усмешка, поднялся на мостик.

— Ну как, Архимед, командуешь? — спросил он. — Нравится марать руки?

— Скоро и тебе придется изучать механику! — повеселев, ответил капитан.

Он не мог нанести большего оскорбления своему бывшему однокашнику.

«А идет в кругосветное, чего доброго, получит два чина за переход, того и гляди, обгонит...» — со злостью подумал тот.

Невельской действительно с удовольствием командовал пароходом. В стуке машины было что-то надежное, вечное, прочное, как в голосе отца. За этот год Невельской привык к своей «Ижоре», изучил ее машину так, что мог бы разобрать и собрать ее. Он стремился к механике инстинктивно, чувствуя, что на Востоке знание паровой машины пригодится и что там нужно будет все уметь самому и не на кого будет надеяться.

«А как бы хорошо идти на опись на паровой шхуне! — подумал он. — Какое было бы облегчение... Хочешь — иди вперед, хочешь — назад, в любой ветер. Нет этой возни, беготни толпой».

При всей любви к парусному флоту капитан мечтал о пароходе.

«Но у меня будет, будет паровая шлюпка! Винтовая! В Англии разрешено купить. Деньги отпущены и даны наставления».

В гавани среди судов виден стал «Байкал», его мачты, паутина вантов, фалов, брасов130Ванты, фалы, брасы — снасти, которыми укрепляются мачты и паруса парусного корабля..

Проводить Невельского в далекий путь приехали адмиралы Гейден и Литке.

Литке, высокий, остролицый, голубоглазый, с бакенбардами, густыми седыми усами и крупным носом, горячо обнял молодого офицера. Он облазил весь корабль, входил во всякую мелочь, запросто разговаривал с матросами и офицерами, и казалось, что с радостью сам пустился бы в плаванье.

— Транспорт в порядке, — успокаивающе заметил Гейден.

Гейден — в прошлом боевой офицер — ныне был директором инспекторского департамента, адмиралом свиты.

— Итак, в «безвестную», Геннадий Иванович? — Выражение лукавства явилось на остром лице Литке. — Обошли с вами все рифы! Теперь с богом!

Он не раз давал советы, как следует действовать в тех краях при описи...

— Были у Фердинанда Петровича?

— Да, все...

— Вот видите... А мне неудобно было к нему обращаться. Он мне доверил секрет. Фаддей Фаддеичу известно по долгу службы... Уж надо бы попросить Фердинанда Петровича, чтобы разрешил переснять карты. Он разрешил бы...

— А паровая шлюпка будет?

— Средства отпущены, Федор Петрович.

— Вспоминаю, как сам в первый раз уходил я вот так же в «безвестную» с Василием Михайловичем! Строг он был со мной. Я чуть было не подал ему в Петропавловске рапорт об увольнении. Пока шел вокруг света — клял своего капитана, а вот нынче вспоминаю с благоговением!

Литке задумался.

Невельской знал, что судьба его учителя не радостна. Ученый, практик, отважный моряк и путешественник, Литке всей душой стремился к научной деятельности. Царь превратил его в воспитателя своего сына, строго заметив однажды, что это дело тоже научное и важней всяческих экспедиций.

Много зим Литке прожил во дворце, в комнатах Константина, окруженный почетом, но лишенный возможности заниматься исследованиями. А летом он бывал с Константином в плаваньях. Всю свою огромную энергию Литке не мог потратить на воспитание царского сына. Литке переписывался с учеными всего света. Стремясь к научной деятельности, он организовал Русское географическое общество. Но, кроме того, он полагал, что и во дворце может стать исследователем, и с этой целью вел подробные записи. Ежедневно под вечер он заносил в свой дневник заметки о Константине, самом Николае и всех членах царской семьи, делая это с такой же тщательностью, с какой прежде, во время своих экспедиций, описывал моллюсков, рыб, медуз и морские водоросли. Литке верил, что со временем эти записки будут важным историческим документом, летописью царствования Николая. Но все же от этого занятия он часто испытывал странную тоску, словно жил не во дворце, а в темнице. Описывать жизнь моллюсков и морских водорослей было гораздо интересней. Он смутно сознавал, что царь властно подчинял его талант ученого, не давая ему развиться, превращая адмирала Литке в лицо светское и придворное. Нужны были все терпение, дисциплинированность и аккуратность Федора Петровича, чтобы подавить свои настроения и продолжать официальные занятия.

Литке был человеком своего времени. У него не было ни сил, ни убеждений, чтобы порвать со двором. Почет льстил ему.

Но сейчас, осматривая «Байкал», уходящий в кругосветное плаванье, он с болью почувствовал, что бросил в угоду двору великое дело. И вот сейчас он даже без должности. Он завидовал этим молодым офицерам, уходящим на подвиг.

На глаза Литке вдруг навернулись слезы.

— А я, дорогой Геннадий Иванович, — вдруг обнимая капитана, тихо сказал он ему на ухо, — отставлен, кажется, совсем... Да, да, именно, как я вам уже говорил, как старый, брошенный блокшкив...

— Федор Петрович, дорогой наш... какая чушь! Да вы еще полны сил, вас весь ученый мир знает...

Литке на самом деле не выглядел сейчас стариком. Его огромная лысина, голая, как колено, прикрыта адмиральской фуражкой, а лицо молодо. Оно всегда молодело на морском ветру.

— Ну, так все отлично? А Гейден нагнал на вас страху? Что же делать! Смутно в Европе! Время такое! Граф Гейден всегда учит нас патриотизму!

Литке смел так шутить — с графом он на дружеской ноге.

Все эти дни перед уходом в плаванье все напоминали Невельскому, что надобно быть поосторожнее, просили следить за экипажем и офицерами.

Меншиков сказал на днях, что может вспыхнуть война с Англией и что надо все время иметь это в виду, так как «Байкал» — судно военное, везет не только муку и сукно. В трюмах артиллерийские орудия и запасы пороха для Камчатки.

Англичане прекрасно знают, как и чем снабжается Камчатка и что означает, если бриг идет туда из Кронштадта. В случае войны бриг может быть захвачен.

Адмиралы советовали встать в Портсмуте на дальнем рейде и осторожно узнать сначала, нет ли разрыва отношений между Англией и Россией.

— Там всегда такая масса судов, что поначалу на вас никто не обратит внимания! — уверял Литке.

Все пугали французской революцией, отзвуки которой могли вспыхнуть в любой стране.

Особенно отчетливые наставления, как соблюдать честь русского флага, дал граф Гейден. Он спросил, доволен ли капитан-лейтенант офицерами.

— Да! Вполне, ваше высокопревосходительство!

— А командой?

Невельской ответил, что доволен вполне.

— Вас не беспокоит, что в команде есть трое штрафованных, отправляемых в Камчатку за дурное поведение?

— Нет, я сам выбирал, в том числе и штрафованных. Кроме того, штрафованные часто оказываются хорошими матросами. Большая часть команды — матросы, набранные мной из экипажа «Авроры» и других судов, как вы знаете, с которыми я служил и знаю их.

— У вас на судне двадцать человек мастеровых, отправляемых на Камчатку. Без надобности не спускайте их в европейских портах на берег. Также не давайте увольнения в Саутгемптоне штрафованным и матросам нерусского происхождения, особенно полякам.

— Увольнение на берег в Англии получат у меня лишь матросы лучшего поведения.

Гейден знал, что офицеры брига надежны. Барон Гейсмар и Грот плавали с Литке и его высочеством. Халезов131Халезов Александр Антонович (XIX в.) — мореплаватель и путешественник. В 1853 — 1854 гг. старшим штурманом на фрегате «Паллада» совершил четвертое кругосветное путешествие. И. А. Гончаров описал его в книге «Фрегат „Паллада“ под прозвищем Дед.и Попов — штурманы, скромнейшие оба. Петр Казакевич тоже с «Авроры», друг и правая рука капитана. Юнкер-переводчик князь Ухтомский вне сомнений. Но все же нужна строгость и внимательное наблюдение за офицерами в иностранных портах. Особенно в Копенгагене и Саутгемптоне. Известен случай — моряки пили за французскую республику.

— Пройдете Европу, — говорил Гейден, — там будет спокойней. Там Рио-де-Жанейро... Вальпараисо...

Меньше говорили о переходе через океан и вокруг Горна. Меншиков и Гейден напоминали, что «Байкал» — единственное наше военное судно, которое в этом году зайдет в Англию. Единственное правительственное судно, которое за последние два года идет на Камчатку... Что все отношения с Европой прекращены, кроме официальных. Что границы, по сути, закрыты, поездки частных лиц отменены, что вот-вот может вспыхнуть война, что нам, кажется, придется вмешаться в австрийские дела, что войска уже двинуты к границе, это насторожит Англию.

Невельской отвечал, что из-за паровой шлюпки он поедет на доки в Лондон.

— В случае чего ответственность лежит на вас! — предупреждал Меншиков.

— На вас ляжет тяжелая ответственность, — сказал Гейден еще вчера у себя в инспекторском департаменте и добавил, смягчая свою строгость: — Впрочем, бог милостив, и при вовремя взятых мерах будем надеяться, что все обойдется благополучно.

...Подошли Гейден и Казакевич.

— Геннадий Иванович, — сказал Гейден, — господа офицеры...

— Еще, еще раз скажу вам, дорогой мой Геннадий Иванович, — перебивая графа, продолжал свои наставления Литке, — что когда станете производить исследования, особливо там, куда рветесь и где до вас еще никто не был, то помните, что несколько слов к пояснению сухого шканечного журнала132Шканечный журнал — вахтенный журнал.составили бы в общей сумме неоценимый запас сведений. Тысячи, тысячи вахтенных журналов, писанных нашим братом, пропадают без всякой пользы из-за своего формального, сухого перечисления самых обыкновенных явлений.

Тряся седеющей головой, Литке стал прощаться. Он поцеловал Невельского. Одно лишь огорчало адмирала — что Невельской рвется к решению политических вопросов и не хочет заняться на Востоке неторопливой и основательной, чисто научной деятельностью, подобно Крузенштерну, Беллинсгаузену и другим ученым старшего поколения. Это было неприятно Литке, и он беспокоился за судьбу пылкого ученика. Он не понимал теперешней молодежи, которая не хотела жить так, как требуют условия времени. И он советовал Невельскому действовать осторожно не только в Европе, но и на Востоке.

Адмиралы простились, перешли на пароходик «Фонтанка». Из высокой трубы, торчавшей чуть не вровень с мачтой, повалил дым, машина заработала, раздался свисток, и адмиральская «Фонтанка», оставляя за собой полукруг пены, быстро пошла от «Байкала». Литке и Гейден ушли в Петергоф.

A на другой день к «Байкалу» подошел пароход «Ладога». Сухой и высокий князь Меншиков поднялся по парадному трапу. Команда и офицеры выстроились на палубе.

Капитан встретил князя рапортом.

— Жаворонки запели? — спросил его Меншиков.

Жаворонками во флоте назывались боцманские дудки. Когда на спущенном судне раздавался их свист — весна начиналась для моряков.

— Покажите мне, за что я плачу деньги финским судостроителям, — бубнил князь.

Меншиков с видом знатока обошел корабль, постукивая время от времени пальцами по обшивке палубных надстроек.

— Инструкцию получили? — спросил он, оставшись с Невельским в каюте.

— Так точно, ваша светлость!

— На опись заливов и бухт юго-восточного побережья?

Речь шла об инструкции, которую Невельскому дали в Главном морском штабе. В ней ни словом не было упомянуто об описи Амура. Но Невельской надеялся, что Муравьев исхлопочет ему право исследовать устье реки.

— Я надеюсь также побывать южнее, — твердо сказал он.

— Люди стремятся в кругосветное за выслугой, а вам нужда в такую даль идти за разжалованием, — полушутя ответил Меншиков.

— А помнишь, я тебе жаловался, что у меня все время болели лошади, — дружески заговорил князь.

Невельской все это уже слышал.

— Ты видел когда-нибудь на бегах моего Громобоя?

— Так точно, ваша светлость! — отвечает Невельской.

— Прекрасная лошадь!

— В... в... ваша светлость, — немного заикается Невельской.

— Я все знаю, знаю и сочувствую тебе, понял тебя отлично. То, что ты говоришь, — хорошо. Но помни, что мы назначили тебя не учредителем Географического общества в Камчатку, а командиром кругосветного корабля. В Петропавловск ты должен доставить провиант и пушки. Люди там вечно голодают, как уж у нас повелось повсюду на Крайнем Востоке. Климат там жесток, требует особых сил от человека. Ведь мы за эту нужду и голод платим там чиновникам лишними чинами и деньгами. Простой матрос от голода там мрет, а чиновник за это считается героем и получает наградные.

Невельской ответил, что был на мануфактурной фабрике, смотрел, как прессуются материи и шитые изделия для транспортировки. Он не стал говорить, что его надоумили купцы и шкипера в Кронштадте. Тогда явился на склады и заявил, что у них должен быть пресс. Вахтеры прежде клялись, что нет такого, но пресс нашелся. И нашлись хорошие рогожи. В Кронштадте предупредили, что на складах обмеривают и обвешивают, даже сам адмирал Фаддей Фаддеевич советовал все проверять, не веря слову.

— Мне нужно было определить пространство в кубической мере, знать вес груза и вычислить центры, чтобы нам не хватить горя в океане. Я не мог на приемку груза назначить никого из офицеров. Они были разосланы мной повсюду и наблюдали за приготовлением вещей на верфях, а также в Колпино, в Петербурге и Кронштадте. Ижорские заводы изготовляли инструменты по списку. Капитану некогда? Привыкли к этому. Почтенные вахтеры этим пользуются. А после, при сдаче, несчастный капитан, попавший к ним в лапы, — разделывайся! Вот их пословицы: «Ведь это в Камчатку и в Охотск!» У них всегда сардонический ответ: «Вас не первого отправляем». Я им: «Там же люди!» А седой, почтенный Кригер смотрел с удивлением, какие, мол, люди!

— Я же написал тебе. Неужели они не послушались?

— Да, только с помощью вашей светлости... Комиссар Кригер и господа Авенинов и Бедрицкий потом даже благодарили меня. А я их. И мы простились друзьями.

— Ну, короче, центры теперь у тебя на месте? Кстати ты простился со Львом Алексеевичем? Он желал тебя видеть перед отходом.

— Никак нет, ваша светлость!

Меншиков удивился.

— Ах да... Его не было это время. Жаль. У него могли быть важные поручения.

Оставшись в салоне капитана, Меншиков сказал строго:

— Я объясню графу Льву Алексеевичу, что ты был по службе в отъезде. Но знай, что Перовский у нас самая большая пушка.

Невельской это знал.

— Граф ныне присматривает и за Дубельтом, — сказал князь многозначительно, — хотя тот по случаю киевского дела и чувствует себя на вершине. Лев Алексеевич может то, чего никто не может!

«Странные какие-то напоминания о Льве Алексеевиче и его людях! При чем тут Дубельт? — подумал Невельской. — Вот личность, которая меня никогда не интересовала».

— Лев Алексеевич покровитель Даля133Даль Владимир Иванович (псевдоним Казак Луганский) (1801 — 1872) — русский ученый-диалектолог, этнограф, писатель, составитель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» в 4-х томах (1861 — 1867).и хочет быть покровителем Литке тоже... Географическое общество бедствует, он намерен позаботиться о нем. Умно это, ничего не скажешь. Он бы хотел еще открыть ученые общества, да не все ученые согласны. Перовские на столбовой дороге, и я думаю, Василий Алексеевич в Хиву еще дойдет... Их направление — на Азию, чем они встали Карле поперек горла. Ты учился с Бутаковым134Бутаков Алексей Иванович (1816 — 1869) — кругосветный мореплаватель и путешественник, впоследствии контр-адмирал. В 1848 г. возглавил экспедицию по проведению съемки и описи Аральского моря.?

— Да... С Алексеем... Их всего пять братьев, и все моряки.

— Алексей Бутаков нынче исполняет поручение не менее важное, чем то, которое я назначил тебе. Это тайна, но скажу тебе, что он будет производить опись Аральского моря.

Через полчаса «Ладога», оставляя пену за кормой, пошла в Петергоф, белые дачи и дворцы которого чуть виднелись среди лесов на берегу.

— Все пароходы идут в Петергоф, Геннадий Иванович, — как бы между прочим пробормотал молодой штурманский офицер Попов, — возят адмиралов, а мы идем в кругосветное под парусами!

Невельской взглянул на штурмана, но ничего не сказал. «Вот тебе и первое проявление! А говорят, скромнейшие штурмана — из „простых“.

— Что-то мне князь про Дубельта напомнил, — сказал Невельской своему старшему офицеру. — Бог знает, как понять... Считаются наши министры, как бояре. Но не тем, кто ближе к государю. А у кого агенты лучше...

«Но почему так сказал Меншиков? Неужели и у меня на корабле будет шпион? Весьма возможно! Кто? Офицеры — старые сослуживцы. Двое назначены по протекции... Штурманы? Но нет! Bce мои офицеры — благородные люди!»

...Невельской возвращался пешком из управления порта. Солнце весело сверкало на плещущихся волнах. Вдали видна стенка военной гавани и на ней часовой с блестящим на солнце штыком. Дальше море, и там синие пенные валы.

Капитан идет, чувствуя, что полон сил, добился своего, мир открыт, надо только помнить и не упускать из памяти все заботы. Он знал, что памятлив. Литке говорил про него, что он неустанен, как машина, и точен, как часовой механизм.

А родной брат — пьяница. Двоюродный — Никанор — служака. Мать владела большим поместьем в глуши. В гневе и горячности, бывало, секла крепостных. Но мать ведь мать. Только что написал ей. Она его отправила в корпус в детстве... Раннее детство прошло в той среде: среди родни и простого народа. Он не собирался отрекаться от своих, но и мириться нельзя. Он знал по себе, что можно при желании всего добиться от себя и от другого, нужна лишь цель и знания.

И вот он идет, тонкий, торжественной походкой моряка на суше, легкий, и, как всегда, все думает и думает, чуть подняв голову, словно слушая советы ангелов. Человек-машина, готовый к новым бесконечным испытаниям, впитавший множество впечатлений и мыслей, пропитанный своей идеей до мозга костей. А там — другие народы, другой мир...

Капитан быстро взбежал по парадному трапу. Звякнуло ружье часового. Казакевич взял под козырек.

— Погрузка закончена?

— Все готово, Геннадий Иванович! — ответил старший лейтенант.

— В час пополудни прибудет его высочество, — сказал капитан. — Команду строить без оружия, в рабочей форме. Никакого парада — желание его высочества.

Казакевич вытянулся, отдал честь.

«Но почему же нам с вами не найти способа привлечь на свою сторону народы, с которыми встретимся? — мысленно говорил капитан, как бы прощаясь с Баласогло. — Разве нельзя сохранить им жизнь, целостность их обычаев? Вы изучаете их языки! Они помогут и мне и вам, а наши цели помогут им...»

— Катер его высочества входит в гавань! — докладывает матрос. Вахтенный мичман подбегает к старшему лейтенанту.

— Катер его высочества подходит! — торжественно докладывает Казакевич, входя в рубку.

Невельской и штурманский офицер раскладывали карты.

Команда строится в рабочей одежде. Офицеры впереди.

Мчится вельбот. Крен. Шлюпка чуть не черпает правым бортом. Убирают грот. Лихие гребцы откидываются навзничь. На корме рядом с рулевым офицером стоит высокий Константин Николаевич.

— Ур-ра! — грянул экипаж.

Константин поднимается по трапу. С ним адъютант. Великий князь здоровается с командой.

— Здрав-желаем, ваше императорское высочество! — дружно отвечают матросы.

Великий князь заметно изменился. Изменились черты лица, они выражают гордость или властность, исполнены отдаления и отчужденности, словно настало время расплатиться за свои обиды.

Казалось, ноги Константина выросли, и он смотрит на офицеров сверху вниз. На всех, кроме огромного барона Грота.

Крупный нос, высокий стоячий ворот кителя, острая, строгая фуражка с коротким заостренным козырьком делали его похожим на отца.

И вдруг при виде своих старых сослуживцев, молодых офицеров, уходящих в дальний вояж, с этого еще юного лица как бы брызнул поток радости. На миг он перенесся в былые годы, в свои ранние годы. Да, тут все такое же! Этот отступивший в прошлое мир, оказывается, существовал, был так осязаем!

Вот и матрос Подобин, который привязывал великого князя концом линя к своему поясу, когда работали на реях.

— Ты, Подобин, теперь рулевой?

— Так точно, ваше императорское высочество!

Но, несмотря на полное радушие великого князя, Невельской все время чувствовал происшедшую перемену. Казалось, не этого молодца гонял Невельской по мачтам... Не он просил когда-то и курил из кулака за гальюном. Константин теперь покровительствует, он во многом помог и еще поможет. Осторожно и лишь в той мере, в какой это не вызывает недовольства отца.

Константина нельзя просить об инструкции. Константина нельзя впутать во что-либо необычайное. У него теперь новая жизнь. Мир его интересов громаден. Все знают, что его мечта — составить новый устав флота. И Невельской полагал, что нужно, конечно, и это...

Константин в скором времени женится. Сватовство уже состоялось.

— За первое кругосветное плаванье, господа! — сказал великий князь, подымая бокал с вином в салоне при каюте капитана. — Исполнение мечты Геннадия Ивановича! «Тихоокеанские мечтания» — как говорили у нас на «Авроре»!

Капитан и офицеры с энтузиазмом пили за вояж, а потом за своего покровителя.

Оставшись с капитаном наедине, Константин Николаевич сказал, что в Рио-де-Жанейро следует явиться на аудиенцию к его величеству королю Бразилии... На Гавайях стараться уверить в самом дружеском расположении короля Гавайских островов Камехамеху135Камехамеха. — Во время посещения Невельским Гавайских островов там правил Камехамеха (Камеамеа) III. При нем была дана конституция, независимость Гавайского королевства была признана рядом государств Европы и Америкой., который, по сведениям, является образованным человеком и будто бы огорчен тем, что Российско-американская компания закрыла в его владениях свою единственную факторию...

...Двадцать первого августа 1848 года в три часа пополудни назначен был напутственный молебен. Пожилой священник с сединой в бороде обошел судно, оглядел снасти, мачты, шлюпки в рострах, дежурную шлюпку. Ее тоже надо окропить. Не первое судно провожал он в далекий путь. Священник ушел вниз облачаться.

На борту «Байкала» — приехавшие из Питера друзья капитана. Тут и Баласогло, капитан генерального штаба Павел Алексеевич Кузьмин136Кузьмин Павел Алексеевич (1819 — 1885) — штабс-капитан Генерального штаба. Посещал кружок Петрашевского в 1848 г., после ареста освобожден с отдачей под секретный надзор. Впоследствии — генерал-лейтенант., Константин Полозов. Приехал проводить братца Никанор с женой. Он в форме капитана первого ранга.

На берегу показались экипажи.

К трапу подкатила целая группа важных стариков в адмиральских мундирах. Первым взошел на палубу начальник порта Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен с адъютантом. За ним Иван Антонович Куприянов — дядюшка капитана. Он шел, разговаривая с Петром Ивановичем Рикордом137Рикорд Петр Иванович (1776 — 1865) — русский мореплаватель, адмирал, академик, исследователь северной части Тихого океана. В 1817 — 1822 гг. был начальником Камчатской области.. Дальше — Петр Федорович Анжу138Анжу Петр Федорович (1796 — 1869) — адмирал русского флота, исследователь Арктики. В 1820 — 1823 гг. возглавлял экспедицию для определения северного побережья Сибири. В 1827 г. участвовал в Наваринском сражении..

Высокий красивый Рикорд много лет прослужил на Камчатке. Анжу — известный адмирал и ученый — плавал в восточных морях. Это все были люди свои, видевшие в молодом капитане смену, продолжателя своего дела, в свое время все помогали ему.

Начался молебен. Священник кропил снасти, рангоут и палубные надстройки. Прошел перед гостями, офицерами и командой.

Дядюшка во время молитвы, когда все были серьезны и сосредоточенны, время от времени потряхивал головой и недобро улыбался, словно думал о чем-то совершенно другом. Седина его коротких волос обвисла вокруг нездорово-красноватого лица. Усы седы, с неровными висящими концами, которые кажутся обгрызанными. У дяди такой вид, словно он что-то подстроил, отчего все еще схватятся за головы... И Фаддей Фаддеич, и все...

О дядюшке многие, кто его знал, двойственного мнения. Он ученый, открыватель, участник антарктической экспедиции, бывший боевой офицер, участник сражений на Черном море, потом деятель Российско-американской компании на Аляске и в Петербурге. Он и сейчас нет-нет да и совершит что-нибудь нужное, дельное. И в то же время — рохля, часто ссорится на собраниях правления компании, кричит без толку. Куприянова многие считают как бы во всех отношениях человеком конченым. Здесь никто не знал, что Невельской ему приходится по матери родственником.

После молебна дядюшка в свою очередь благословил племянника.

— Дураки! — прощаясь и целуя Невельского, сказал он и даже всхлипнул.

— Помилуйте, чем же я... — Капитан вспыхнул, возмущенный неуместным юродством дядюшки.

— И твой Литке! И Врангель! — ласково, словно убеждая капризного ребенка, продолжал дядюшка. — Шанц! Глазенап! Васильев! Мофет! Беренц! Гейден! Мало что граф! Дурак!

— Дядя! — Невельской в толк не брал, не случилось ли что. И это совершенно противно общей всем манере поведения.

Дядя вытер платком круглое, светящееся, как на иконах, лицо.

— Флот погубили, дураки! — сказал он, всхлипывая. — Экзерсициями хвалятся! — добавил он так, что все слышали. — Дураки! А ты подумай, а то сам... Он махнул рукой и пошел к трапу. — Аляску погубили! Всю Россию губим... Поедем, Петр Иванович, неоцененный мой, — обратился он к Рикорду.

— Нет, пожалуйте в салон, — сказал капитан.

— Пойдем, Иван Антонович, поднимем за отплывающих! — сказал Рикорд.

Куприянов вернулся. Он всем подложил свинью, первый выдал племяннику государственные секреты, которые знал... «Экспедиция ходила на Амур, и они рады ее неудаче. Гаврилов больной шел, ему не до открытий было, он помер после этой экспедиции».

...В пять часов пополудни снялись с якоря. «Ижора» взяла «Байкал» на буксир и повела с малого Кронштадтского рейда.

Проводы, внимание, которые выказали старые, почтенные адмиралы и ученые, посетившие корабль и позаботившиеся обо всем в эти последние дни, — все это глубоко трогало, было как бы предвестником успешного плаванья. Верилось, что теперь все благополучно, будущее ясно, покровительство и сочувствие ученых и великого князя так очевидно. Друзья провожают с надеждой и любовью. Прекрасные офицеры, команда из лучших матросов, отлично снаряженное судно... Чувствовал капитан, что сам молод, полон сил, готов гору своротить, не посрамить чести старых вояжеров, провожавших и снаряжавших его, как сына родного.

«Байкал» прошел мимо деревянных стен военной гавани и пошел в море. На стенах стояли пушки и ходили часовые с ружьями.

Когда бриг, подняв паруса, заскользил по глади моря и крепость в честь отходивших в кругосветное плаванье грянула из своих морских пушек, волнение охватило капитана. Он почувствовал, что теперь заветная мечта его исполнится, чего бы это ни стоило.

А зычные орудия Кронштадта грохотали из глубины гавани, из-за леса корабельных мачт, с крутого форта, похожего на скалы. Мимо проплывали каменные форты. Они появлялись из мглы моря поодаль друг от друга — мрачные, серые и красные гранитные громады, то длинные, походившие на многоэтажные казармы или на крепости, построенные прямо в воде, то круглые, как башни, то похожие на многопалубные корабли.

Волны с шумом подбегали к их каменным стенам. Тучи водяной пыли подымались к темным рядам бойниц, в которых виднелись жерла орудий.

«Ижора», давая гудки, отходила от транспорта. На ней махали шляпами и руками Ольга Николаевна и Константин Полозов, Александр Пантелеймонович, кузен Никанор Невельский-первый с супругой. И он не последняя спица в колеснице. И он во многом помог Геннадию.

В семь часов прошли Толбухин маяк. На траверзе левым галсом шел линейный корабль.

— «Аврора»! — воскликнул капитан.

Все кинулись к борту и подняли трубы.

— Да, она! Какая красота! Это наша «Аврора»! — говорили офицеры.

Белая масса парусов, тяжелых и легких, несла громадину с сотней орудий на бортах. Живое прошлое капитана, когда-то его любимый корабль, на котором он вырос и воспитался, на котором обошел порты Балтийского, Немецкого, Средиземного морей. И не только он. На «Авроре» служил Казакевич и многие офицеры и матросы.

«Хорошее предзнаменование!» — подумал капитан.

«Это к счастью!» — подумал Казакевич.

Но ничего не сказали друг другу.

К ночи — Кронштадт еще виднелся на поверхности моря — заштилело. Повисли паруса. Бриг замер...

И оттого, что в первый день выхода в плаванье, после торжественных проводов и салютов, корабль в бессилии заштилел в виду крепости, настроение капитана вдруг переменилось так же быстро, как погода. Он вспомнил замечание своего простоватого на вид штурмана и подумал, что в Петербурге есть все современные средства мореплаванья, но они не для тех, кто занимается научной деятельностью.

Только на третий день Кронштадт стал исчезать.

— Ну, серый, — говорил чернявый чубатый боцман Горшков молоденькому русому матросу Алехе Степанову! — теперь Кронштадт скроется, и пять лет земли не увидишь.

Матрос жалко заморгал.

— Как же так? Ведь капитан сказывал — через год на Камчатку придет.

— Они тебе скажут — год, а пройдет ровно пять лет! Уж ты меня слушай. Я тебе говорю: теперь пять лет земли не увидишь.

Матросик с тоской смотрел на исчезающую в море полоску земли.

— Правые кливер139Кливер — косой треугольный парус, установленный впереди фок-мачты.-шкоты обтянуть! — раздалась команда вахтенного офицера.

— Пошел правые брасы! — закричал боцман и с размаху хлестнул Алеху по спине цепочкой от боцманской дудки...



Глава тридцать третья

ПОД ПАРУСАМИ

Барометр падал, шел дождь. Утро занялось пасмурное.

Прошли остров Сескар. Небо прояснилось, оно явилось светлое, но холодное, словно вымытое дождем, и по нему, при резком холодном ветре, клочьями мчались синие облака. Ветер стал меняться.

— Делается вест, — говорил с досадой капитан своему старшему офицеру. Начинались первые хлопоты и неприятности, и хотя их надо было ожидать, но и настроение, как стрелка компаса, показывало дальнейшее ухудшение.

Вдали, роясь в волнах, как и «Байкал», с трудом шли против ветра купеческие суда. Десятки их виднелись, клонясь в разные стороны, когда волна подымала «Байкал». Казалось, ветер разметал корабли по всему морю. Вокруг потемнело, нашли облака.

«Спустилась пасмурность», — записывал в журнале молодой штурманский офицер Попов, сдавая вахту.

К ночи ветер стал крепчать. Капитан приказал рифить паруса. В полночь взяли еще один риф.

На рассвете вместо огромного и широкого полотнища на мачтах были видны уменьшенные, словно ссевшиеся от дождей, квадраты зарифленных и дотемна замокших вздувшихся парусов.

Гнутся косые кливера, и кажется временами, что все судно ложится бортом на волны, как маленькая яхта. А волны сегодня темней и выше.

Матросы собраны с разных судов. Сколько было хлопот с набором команды! Есть и старые знакомцы. Иван Подобин — служил с капитаном на «Авроре» и вызвался одним из первых идти с ним на службу в Восточный океан. Год службы там пойдет за два. Капитан являлся на суда в Кронштадте, вызывал добровольцев. Объявлял про льготы. Но неохотно отдавали капитаны хороших матросов. А Невельскому нужны были только лучшие. Взяли трех штрафованных. Эти шли в Охотск без всякой надежды на льготы. Еще назначены для отвоза в восточные порты мастеровые. И они бывали в плаваньях, начинали службу на кораблях матросами и в большинстве списаны с кораблей. Сейчас всем находится дело. Чувствуется, что вояж будет нелегкий.

Офицеры тоже с разных судов. Некоторые назначены по протекции, идут с интересом и охотой все. Всем полагается лишний чин за переход, а в случае успеха могут некоторые схватить и по два.

Петр Казакевич, Грот и Гейсмар — аврорцы... Старший штурман Халезов — ворчун, иногда подкусит кого-нибудь из мичманов.

Временами капитан подымает рупор, и от его резкого крика подымаются люди и разбегаются, шарахаются на мачты и по кораблю, как бумажные фигурки от сильного дуновения ветра.

Капитан приглядывается к матросам. Он опасался за них, им силы еще нужны впереди. При кругосветных переходах всегда болеют матросы. Редко-редко не вырвет из экипажа жизнь цинга или простуда с воспалением легких.

Судно с трудом шло против ветра.

— Не проигрываем ли мы, Петр Васильевич? — говорит капитан.

— Понапрасну маем команду! — отвечает Казакевич.

— Давайте спускаться к Сескару.

Невельской видел, что люди стараются, выбиваются из сил, все устали.

Судно переменило курс. До Сескара дошли быстро. За островом кинули якорь. Ветер теперь бил с берега. Вдали море волновалось, там, на горизонте, подымались целые горы воды, а тут тихо. Чуть рябит вода между «Байкалом» и близкой отмелью берега. Видны голые мачты многочисленных судов, также укрывшихся от ветра.

В кубрик спустился лейтенант доктор Берг и боцман.

— Ноги сухи? — спросил доктор у матроса Шестакова.

— Так точно, сухи! — вскочил матрос.

— А ну, попробуй, — велит доктор боцману.

— Садись! — приказывает боцман.

Широкогрудый, костлявый Конев еще переодевается в сухое белье. Матросы снимают после вахты сырую одежду, развешивают здесь же над печкой.

— Шестаков, зайди к капитану. Он велел, как сменишься...

— Ты грамотный? — спросил Невельской у матроса.

— Малограмотный, ваше высокоблагородие!

— Ведь ты пишешь письма товарищам...

— Пишу.

— Говорят, любишь задачки решать?

— Так точно...

— Хотим готовить тебя на механика. Будешь заниматься со мной и Петром Васильевичем.

На ночь команде выдали горячий глинтвейн. Кок разливал черпаком в чашки.

Весь день простояли на якоре. К Сескару подходила все новые суда и бросали якорь.

«Часто бывает у нас — начнем горячо, — думает капитан, вставая из-за своего стола с книгами, — а не умеем довести дело до конца! Столько у нас не сделано, не учено с детства как следует, народ темен, чиновники пьянчужки, за что ни возьмись — все валится... Дела слишком много. Кажется, век не управишься. Спохватишься, возьмешься, а вокруг сплошные дыры. Три дня потеряно... Утешимся, что первый блин всегда комом».

Он поднялся на палубу.

— Как, Подобин, отстаиваемся?

— Так точно. Дело обычное, Геннадий Иванович. В Балтийском море от порта до порта всегда неделями ходили в эту пору.

Если всмотреться, то все матросы разные, с разными привычками и ухватками.

Козлов — немолодой матрос, мохнатый и косолапый, с узкой переносицей и близко посаженными маленькими глазками, от этого как бы всегда насупившийся и очень похожий на медведя, такой же быстрый и ловкий.

Лучший марсовый Шестаков — он высок, светлая голова, выстрижен аккуратно, с серьгой в большой мочке уха.

Фомин — с толстым вздернутым носом и косо разъехавшимися скулами, с широко расставленными карими глазами. Грудь колесом, любит поговорить о девицах, гордится своими татуировками, которых на нем множество.

Рулевой Лауристан — светлый, розовый, как большой ребенок.

Лучший рулевой Иван Подобин. Когда на вахте, то кажется, что это кусок корабля, от загара такой же смуглый, как финляндская сосна. Словно и его на доках вырубили и приделали к судну. Руки никогда не оторвутся от руля. Подобин тоже грамотный.

Пока все более или менее благополучно. «Но вот как на описи начнут ветры меняться, замучают...»

Два месяца тому назад Невельской написал в Лондон инженеру, который принимал суда, строящиеся для России в Ост-Индских доках, просил выяснить, можно ли найти там готовую машину, чтобы поставить на шлюпку, приспособить к ней архимедов винт.

Еще нужны там новые книги, карты... Новые компасы, усовершенствованные. Капитан в мыслях своих уже в Лондоне. На судне ли он шел, пешком ли, ехал ли на чем-нибудь, голова как-то всегда опережала его...

Но вот и попутный подул... Под Готландом опять получили противный ветер... Почти две недели с трудом лавировали против ветра, перегнали более двухсот купеческих судов. Ели солонину, квашеную капусту и сухари, прежде чем бросили якорь в Копенгагене.

Ветер дул попутный, и в порту не задержались. В тот же день закупили провизии и утром снялись с якоря.

У Гельсинора спустили шлюпку, отвезли на берег письма к родным и знакомым в Россию.

— Знакомые места, Геннадий Иванович! — говорил Иван Подобин.

— Который раз мы с тобой идем здесь?

— Третий раз туда. Да обратно два раза шли. Нет, вы с Черного моря уехали, из Севастополя.

Капитан положил курс на Галопер. Письма пошли домой и к адмиралам. Проливы пройдены.

В голову приходило, что нынче впервые в жизни придется перейти экватор, увидеть тропические моря... Так желал он в юности и детстве! Но теперь уже влекли не тропические моря... Немного жаль, что юность прошла, что уже нет такого очарования в том, к чему стремился прежде. Все получилось по-иному. Началось с мечтаний о тропиках, а свелось к холодному Охотскому морю, к ледяному погребу. Там теперь земля обетованная. Там ключ к тропическим морям, к морским путям...

Приятно все же знать, что впереди мыс Горн. Будет испытание, к этому готовился всю жизнь, расспрашивал вояжеров, товарищей, читал жадно, изучал все, что только возможно.

Прибежал матрос. Капитана звали наверх.

Море все в пене. Ветер воет в снастях. Холодно. Все в бушлатах из клеенки, на теплой подкладке. Эти бушлаты сшиты по совету старых адмиралов, по особому заказу.

Ночью разыгралось. Заревела труба, засвистела боцманская дудка, матросы загрохотали сапогами по трапу.

Хлещет дождь. На мокрых, скользких реях люди убирают паруса. Вокруг сплошной рев и грохот. С силой ударил град величиной с голубиное яйцо, повалил снег.

— Довольно странно, — говорит капитан.

— Да, при зюйде! — отвечает Халезов.

К утру волны стали ходить через судно. Затрещала рубка. Едва спасли карты и приборы. Новый удар волны повалил рубку и унес груду дерева с палубы.

Днем стоял густой сумрак, не могли определиться. Как-то странно: судно без рубки, как собака с обрубленным хвостом... Хлынул проливной дождь. В полдень появилось солнце. Взяли высоту и определились. Оказалось, что за два дня снесло на двадцать миль. Держали на Галопер и ждали, что появится маяк. А все получилось не так.



Глава тридцать четвертая

МАТРОСЫ

Бриг как бы нехотя подымается на волну, потом слышится удар, форштевень140Форштевень — крайний носовой брус, заканчивающий корпус судна.разламывает тяжелый водяной вал, как бы пробивает брешь в его гребне, и на несколько коротких мгновений, кажется, наступает тишина и отдых. Корабль потом опускает бугшприт с заполненными парусами, валится, едва не черпая бортом.

В носу — матросские кубрики, и там, лежа после вахты на висячей койке, чувствуешь, как подкатывает к горлу.

Отчетливо ощущаешь каждую волну, пока совсем не укачает и не уснешь. Человек может ко всему привыкнуть. Привыкает и к такому отдыху. За обшивкой, совсем рядом, в ухо тебе бьет по матросским кубрикам водяной вал. Вот опять нос судна стал подыматься, и понесло всех людей на высоту вместе с койками и одеялами, с душным, спертым, но теплым воздухом.

Опять удар. Судно ломает грудью новую волну. Так без конца. Теперь до Саутгемптона. Неба здесь в эту пору не увидишь, шторм невелик. Матросы подобраны бывалые, плавали здесь не раз, бывали в разных странах. Матрос на корабле всюду дома, в любую страну приходит со своим домом.

Пора на вахту. Шестаков поднялся, все прибрал. Еще склянки не били, а он со своим соседом Яковлевым поднялся уже по трапу. Яковлев — мастеровой. Назначен в Охотск на службу.

Наверху довольно тепло, штормит несильно, облака низкие. Навстречу идет купец, как широкая, пузатая чашка, видно — много груза. Матросы сгрудились на баке, покуривают трубки, глядят на высокий нос приближающегося тяжелого четырехмачтового судна.

— Тысячи три тонн, не меньше, — говорит Шестаков.

— Какая огромадина! — восклицает молоденький Алеха Степанов.

— Смотри, и труба у него прилажена, может ходить без парусов... — толкует старый матрос Козлов.

— А ты молодец, — говорит Конев, — не травишь. Такой шторм — хуже нет.

Алеха улыбается.

Боцман Горшков кивает на купца — такой шторм, а ему хоть бы что.

Теперь понемногу открывается высокий борт проходящего судна, видны мачты с парусами. Высокая труба. Полощется английский флаг.

— Красивое судно! — восхищается Шестаков.

— С трубой некрасиво... — пренебрежительно замечает боцман.

— А людям легче! — отвечает Шестаков.

— У них кормят хорошо, — говорит Яковлев. — Одежду дают хорошую и деньги платят. Машина большое облегчение дает, но работа грязней.

Все умолкли.

На высоком борту проплыли лица торговых моряков. Трубки в зубах, многие с бакенбардами, шляпы, посаженные набекрень.

— Но нам этого не надо! — вдруг говорит Яковлев. — С их харчами вместе.

— Ну, серый! — Горшков, подсмеиваясь, хлопнул по плечу Алеху. — Продадим тебя вот на такой корабль. Они русских покупают охотно. А там тебя дальше продадут... Дикарям... А как сплошаешь, дикари съедят.

— Боцман врет, — говорит Яковлев про Горшкова.

— На переходе и так горя хватишь, — отзывается Козлов.

Всем известно: «Байкал» идет в Камчатку. Офицеры вернутся в Петербург, а экипажу в тех морях придется служить. Яковлев там не бывал, но слыхал от матросов с компанейских кораблей, какая там служба, какие порты, бедность, голод, ничего нет. Суда там дрянь — корыта... Туда посылают штрафованных, офицеры там пьяницы. Поставят на «Байкал» командиром тамошнего недотепу штурмана, пьянчужку.

Вахта прошла. Сменились. Опять спали.

Шестаков проснулся, взял книгу. Он говорил товарищам, что все понимает, будет изучать астрономию и навигацию.

— Зачем тебе? — спрашивал Яковлев.

— Пригодится!

Яковлев узнал, что не зря выбраны лучшие матросы и офицеры для службы на «Байкале».

Хотя есть штрафованные, как Веревкин, отсылаемые за дурное поведение, за дерзости и пьянство, но об этом никто не помнит в плаванье. Всем известно, что штрафованные бывают лучшими матросами. Геннадий Иванович сам об этом сказал.

Капитан охотно заговаривает с матросами, при случае рассказывает про восточные моря. Говорит, что там хорошие, теплые гавани и удобные для жизни места.

— Ну, и зачем, ты говоришь, тебе пригодится?

— Ученье-то?

— Да.

— Я слыхал, срок службы скоро сократят. Капитан говорит, грамотный сможет держать экзамен на штурмана.

Люди все терпят, велят — пойдут на описи и все на что-то еще надеются.

— Там не теплые моря, там льды и ветры, таких штормов, как там, нигде не бывает, — говорит Яковлев.

— Вот и посмотрим, — отвечает Шестаков.

— Не страшит тебя?

— Нет. Даже любопытно. Выслужиться дадут.

— Ты про выслугу? Сдашь экзамен — будешь уже старик. Жизни не увидишь.

Шестаков и Яковлев разговаривают, а все слушают. Они считаются грамотными и как матросы — из лучших на счету у офицеров.

— Сломало штурманскую рубку, — говорит Яковлев, — а в Англии нам не позволят ее чинить.

— Какое они имеют право? Это наше судно.

— А вот я тебе говорю.

Капитан вчера похвалил Яковлева за то, что на ходу, наскоро кое-что приладил. Но тут нужно все как следует исправить, капитальный ремонт полагается. Все заново делать придется перед плаваньем через океан.

Яковлев знает свои руки. Они все могут сделать. И вот с таким мастерством, как у него, придется погибать на Востоке. Вчера от похвалы капитана стало еще обидней. Ему казалось, что многому и он мог бы научиться такому, чего еще не знает. Вот прошел пароход. Есть люди — учатся на машинистов, им платят на купеческих судах хорошее жалованье. Машинист выйдет на берег, оденется чисто, возьмет трость и шляпу. «Шестакову надо еще много учиться, а я уже кое-что знаю... Но я не свой человек, казенный...»

Матрос Конев проснулся. Слушал умные разговоры и вдруг сказал:

— В портах Англии есть люди, говорят по-русски и всегда сманивают матросов. Хвалятся, что у них заработки хорошие. И каждый может сказать у них все, что хочет...

— Это обман! — сказал Козлов. — Попробуй пикни у них на клипере141Клипер — парусно-паровой (винтовой) быстроходный военный корабль, предназначался для дозорной, разведочной и посыльной службы.. Душу выбьют. Да у них так же все, бедных больше, чем у нас.

— Тебя сманивали? — спросил Яковлев у Козлова.

— Нет. А тебя?

— А меня пробовали сколько раз, — неуверенно сказал Яковлев.

— Они как цыгане лошадь... — сказал Конев. — Так и они видят человека сразу. Он сразу прикинет... Даст тебе цену... В Портсмуте зайди во второй переулок, там вином торгуют. И тут же они сразу подходят.

— А потом его куда? — спрашивает Алеха.

— Сказал же тебе боцман куда! — отвечал Козлов. — Дурак!

— Капитан сулит, если послужим, хорошо сделаем описи, каждый может на новых местах поселиться, будет дано позволение выписать семью, — говорил Веревкин.

— Я смотрел на карте, где там Амур, — сказал Шестаков.

— Ну и?..

— Примерно, как Николаев...

— Задумано дело, и желают его совершить, — сказал Конев.

Все уже знали, что судно везет груз, идет в Камчатку, но не это главное. Потом пойдет на описи. И это пока секрет. Как всякая неизвестность, предстоящее исследование неописанных рек и побережий казалось привлекательным для всех этих сильных и молодых людей. Возможны схватки, стрельба, — значит, и награды.

Харчи пока хороши. Ничего не скажешь, дают свежее и чарку. Капитан не зверь, офицеров очень много взято зачем-то... Еще неизвестно, какие они окажутся. К чему так много офицеров? Капитан, старший лейтенант, еще лейтенант и еще двое мичманов. Старший и младший штурманы, оба — русские, и юнкер — переводчик. Знает все языки.

— Не все ли равно, где плавать, — со вздохом говорит Конев. — Море есть море, везде одинаковое. Великий князь, ученые адмиралы — все приезжали провожать...

— Где будет опись? — спрашивает Лауристан.

— Еще годы пройдут... — отвечает Козлов. — Это, может, пустые разговоры.

Всем хочется видеть неоткрытую таинственную землю.

— Капитан вспыльчивый, но хороший, — говорит Козлов.

— Василий Алексеич, а вы бывали в Англии? — спросил Алеха.

— Как же!

— Куда же они людей, которых сманивают?

— Ты смотри не думай об этом, — строго сказал Яковлев. — Мы говорим всякое, это только слова. А если поддаться, то это будет государственная измена. За это казнь, шпицрутены. Куда бы ни бежал, наши потребуют, их полиция разыщет и выдаст. Ты должен это помнить, ты молодой... Имей преданность государю, отчизне. Бог с тобой, иди спи. Мы шутили...

Алеха хорошо переносит качку, как бывалый матрос. Тревожит его не качка, а этот огромный мир, о существовании которого он даже не знал до сих пор. Он входит в этот мир па корабле, слышит всякие разговоры, и все время новые. Воображение его так ясно представляет все, о чем говорят старшие матросы.

Его вахте надо подыматься. А он так и не спал, заслушался. А если задремлешь наверху, опять хлестнет боцман. Капитан драться не велит, так он, собака, цепочкой от дудки, так больно...



Глава тридцать пятая

АНГЛИЙСКИЙ КАНАЛ

— Мы уже в Английском канале142Английский канал — пролив Ла-Манш., — сказал ночью Петр Васильевич.

Всюду виднелись судовые огоньки, но ни береговых, ни маячных еще не видно. С рассветом на поверхности моря стало видно множество парусов, словно новая армада двигалась со всего света к берегам Британии или целые флоты делали тут маневры. Вдалеке эта масса парусов густела, местами сливаясь, словно на море раскинулся сплошной полотняный город.

Но никаких маневров не было. Происходило обычное в этих водах движение. Рыбаки ловили рыбу, большие и малые купцы шли в канал и из канала в порты. Пароход разрисовал на небе черные каракули, которые грязной аркой протянулись над всем этим множеством парусов. В трубу можно было видеть лоцманские ботики.

— Не взять ли нам лоцмана, Геннадий Иванович? — спросил старший лейтенант.

— У Галоперского маяка возьмем! — ответил капитан.

Петр Васильевич подумал, что глупо не брать лоцмана, когда оказались совсем не там, где предполагали. Хронометры как следует не проверены.

Была у Геннадия Ивановича вот такая манера: стоит-стоит и вдруг отрежет что-нибудь не подумавши.

«Есть все же что-то тяжелое в его характере и какая-то временами порывистость, резкость. Матросы в Саутгемптоне собираются сходить на станцию и посмотреть паровоз. А их, может быть, и на берег не пустим!»

— Ну как? — снова появился на юте капитан.

— Ветер начал стихать, Геннадий Иванович...

— Галопера не увидим сегодня, — с досадой пробормотал капитан, — кажется, напрасно не взяли лоцмана, — вдруг добавил он и вздохнул.

Как показалось Казакевичу, все это с упреком.

— Верно, маяка не увидим...

Вся масса судов приостанавливалась. Вдали идет, не убирая парусов, только один пароходофрегат, оставляя за собой один за другим заштилевшие корабли.

— Каков! — восхищенно воскликнул капитан. Он посмотрел на ростры143Ростры — связанные на палубе запасные мачты и т. п., на них помещались шлюпки., на свой десятивесельный баркас, представляя себе, как он пойдет с паровой машиной, с архимедовым винтом. Так же вот, при всеобщем стоянии, повсюду, без всяких галсов144Галс — положение судна относительно ветра; делать галсы — лавировать.и без мук для людей.

Близость Англии и вид этого морского движения настраивали мысли на новый лад. Чувствовалась жизнь современного мира, в котором все движется. Даже революции не могли приостановить коммерческого движения.

Офицеры собрались в кают-компании. Все ждали Англии, а ее не было. Море зашумело, заполнились паруса. Ветром снесло мглу в глубокой дали моря, и вдруг на траверзе виден стал синий силуэт города, отчетливо торчал маяк и главы церквей.

— Берег!

— Что это за место?

— Это не Галопер, господа!

— Где мы? — спрашивали старшего штурмана.

— Ярмут, господа! — отвечал капитан.

— Да, это Ярмут! — сказал Халезов.

— Вот тебе и на! Ярмут, а не Галопер!

— Наши хронометры неверны! — сказал Казакевич.

— Хронометры придется отдать в Портсмуте на выверку, Геннадий Иванович, — заметил старший штурман.

На юте заговорили, что высоту брали при мутном солнце, в таком случае неизбежны ошибки при счислении, кроме того — тут сильное течение из рек Голландии.

Халезов брал пеленги.

— Ужасная разница! — заметил Казакевич.

— Наша долгота ошибочна... полагались на счисление!

«Я прав был тысячу раз, — думал старший лейтенант. — Лоцманы проходили под носом, сами просились, а мы... И это при нехватке времени...»

Еще можно было различать суда. Выкинули флаг. Подошел ботик. Лоцман поднялся на судно.

— Нет, нет... В Портсмут не берусь! Только в Лондон! — ответил он.

Ночью подошли к Галоперскому маяку и дали выстрел, требуя лоцмана. Ветер прижимал корабль к берегу.

— Нет лоцмана! — кричали с маяка в рупор.

— Совсем близок маяк! Опасное соседство! — сказал Казакевич.

Ночью шли вдоль берега, требуя время от времени лоцмана. Наконец на рассвете увидели катер, идущий прямо к судну под лоцманским флагом. Гребцы что было сил налегали на весла, и суденышко легко перебиралось через волны.

— Смотрите, ребята, славно шестеро Джеков управляются в свежий ветер, — сказал матросам Казакевич, проходя на бак по борту.

Петр Васильевич сегодня в отличном настроении. Тихонько напевал себе под нос, шутил и заговаривал с матросами.

Но временами, особенно в каюте, когда один, он очень грустил. Думал сегодня, что вот оставил брату шубу, да почему-то не сказал, что дарит ее, — глупо получилось. Загадывал, что если будет жив и здоров, то привезет сестре на шубу чернобурок из Сибири, сам обзаведется там шубой, а о старой уже теперь, из Портсмута, напишет брату.

На палубе появились бородатые англичане в синих куртках.

— В Портсмут!

— О! В Портсмут... Можно!

— Есть ли патент?

Молодой англичанин переглянулся с товарищем. Тот постарше и посуше, лицо у него пошире и борода пожестче.

— Мы — рыбаки, но можем взяться вас довести...

— Сколько же до Портсмута?

Условились о цене.

— Лоцманского флага не спускать, — велел капитан.

«Вот еще новость», — подумал Казакевич и спросил:

— Что же будем делать, как другой подойдет?

— Иного выхода нет... Будь лоцман на Галопере, не пришлось бы брать рыбака.

Один из бородачей остался. Шлюпка ушла в море.

Не прошло часа, как завиднелась гичка с лоцманским флагом. Опять шесть гребцов гребут отважно, гичка с силой пронзает волны, догоняя транспорт.

Бородатый рыбак стал уверять, что это тоже рыбаки.

Капитан молчал.

На палубу поднялся пожилой плечистый человек, тоже в синей куртке. У него выцветшие брови, голубые глаза и прокуренные губы, как два желтых рубца. Поздоровался с капитаном, снял шляпу.

— В Портсмут вам?

— Да.

— Очень хорошо. Пожалуйста, капитан.

— Он тоже рыбак! — возмущенно сказал бородатый.

Приехавший лоцман только сейчас разобрал, что здесь находится его согражданин.

— Как вы сказали? — обратился он к бородатому, и глаза его стали меняться.

— Он рыбак, капитан! Такой же, как мы! — грубо показывая рукой на грудь соперника, говорил бородатый. — Потребуйте от него удостоверение.

— Я коронный лоцман.

— Покажите, покажите!

— Как вы смеете так говорить!

— Да, да... У вас нет!..

— Ступайте отсюда вон! — вдруг закричал коронный лоцман. — Вот тебе мой патент, — показал он кулак.

— Ах, так вы...

— Какой вам патент! Сходите с судна, иначе в Портсмуте сведу вас в полицию! В ссылку поедете в Австралию!

— «В Австралию»! — с насмешкой передразнил его рыбак, но, кажется, начал трусить.

— Да, да! Возьму тебя и доставлю в полицию! — кричал коронный лоцман.

Англичане рассорились.

Капитан приказал взять коронного лоцмана, а рыбаку заплатить за услуги.

Коронный лоцман выбросил сумку рыбака из рубки.

— Не давайте ему ни пенни, капитан. В полицию его! — вмешался он в разговор, краснея до корней волос. Видно было, что человек этот не даром зарабатывал кусок хлеба и за свое стоял крепко. — В Рамсгите свезите его на берег, капитан, и отдайте полиции! — не мог он успокоиться. — Разве у вас даровые деньги? И не давайте ему... Что будет, если допустим этих бездельников! Теперь все объявляют себя лоцманами.

Рыбак тоже рассердился и стал доказывать, что за оскорбление сам может пожаловаться, что полиция ему ничего не сделает, что каждый может помочь.

— Ответите перед законом! Прошу вас, капитан, не давайте ему денег, — решительно становясь между рыбаком и Невельским, сказал лоцман.

— Что вы толкаетесь? — разъярился вдруг рыбак.

— Вон! Вон! Сейчас же вон! — впал в бешенство лоцман.

В Рамсгите бросили якорь. Рыбак сказал, что отказывается от платы, попросил извинения у капитана и, ругая коронного лоцмана, пошел в шлюпку.

Казакевич задержал его и отдал деньги.

— Нет, сэр, я не могу их принять, — с обиженным видом ответил рыбак.

Однако вскоре смирился, взял и поблагодарил. «Путаем людей, — подумал Казакевич, — привыкли со своими крепостными не церемониться. И тут взяли двоих!»

— Я предупреждал, Геннадий Иванович, что нужен коронный лоцман.

— Кто же их знал! — отвечал капитан.

Коронный лоцман повеселел. Его глаза просветлели, в них не заметно было и тени той свирепости, с которой они сверлили рыбака.

— Город Дил... Полторы мили от нас, — показывал он на берег. — Вон вилла сэра Веллингтона145Герцог Веллингтон Артур Уэлси (1769 — 1852) — английский полководец и государственный деятель, завоеватель Индии....

— Герцога Веллингтона?

— Да, герцога Веллингтона!

— Какая прелесть, господа, какой парк... Недурно бы здесь постоять на якоре.

Живописные берега, белые скалы, обработанные поля.

— Оживился наш ковчег после дождей и ветров.

— Я впервые иду вдоль этого берега Англии, — сказал Грот.

Но многие из офицеров бывали здесь, только, кажется, тогда все было по-другому. В каждом вояже берега другой страны выглядят по-новому...

Ветер засвежел. Судно шло со скоростью десять узлов, словно почувствовало хорошего лоцмана! Небо мрачнело. Ночью начался шквальный ветер.



Глава тридцать шестая

ПОРТСМУТ

Слева над белыми скалами берега тянулись мели, песчаные лысины на берегах. Потом стали видны зелень, пашни, сады. В подзорную трубу при дожде в этот ранний час можно было рассмотреть селения.

Справа, в глубине пролива, поднимался лес мачт. Казалось, что корабли громоздились там друг на друга. Там, вдали, виднелась сплошная серая стена портсмутского адмиралтейства, подступившая, как Петропавловская крепость, вплотную к воде.

В шесть часов утра, при сильном порывистом ветре и дожде, лоцман поставил судно на Модер-банке, за отмелью, вблизи острова Уайт. Отдали якорь.

«Мрачность», — записывал Попов в журнал.

— Здесь мы в безопасности! — сказал лоцман капитану. — Место спокойней, чем там, на рейде. При южных ветрах там бывает волнение. — Лоцман улыбнулся, и лицо его от этого стало еще свирепей, словно он хотел кусаться своими большими зубами.

Хитрый морской волк чувствовал, что командир чего-то опасается. Не надо быть полицейским или нанятым шпионом. Можно все понять из тех вопросов, которые задаются. Ничего удивительного. Военное судно! А военные суда иногда как пираты. Ведут себя подозрительно, нанимают каких-то первых попавшихся лоцманов из рыбацкой флотилии.

Но лоцману нет до этого никакого дела. Ему надо заработать и кормить семью. Не так легко все это.

Казакевич позвал лоцмана вниз. В каюте у старшего офицера хранился ящик с деньгами и документами. Он рассчитался с лоцманом. Дал еще полкроны «на чай». «Для чая!» — сказал по-английски Казакевич.

Довольный лоцман поднялся на палубу. Спустили шлюпку. Лоцман сказал капитану, что отсюда до Портсмута довольно далеко, пять миль. Не стоит идти на вельботе. Проще съехать на остров Уайт, оттуда через пролив ходит в Портсмут пароходик.

— Вам будет удобно! — добавил он. — Никаких досмотров. Но если не явитесь к коменданту, то не дадут воды. А так все остальное можете получить. Никто на вас внимания даже не обратит. — Он поблагодарил капитана, пожал руку. — Из Портсмута ваше судно едва только видно в такую погоду!

Лоцман надел клеенчатый плащ. Шлюпка пошла к берегу острова Уайт. «При чем тут чай?» — думал лоцман, глядя на приведенное им судно.

Через час Невельской, отдав Казакевичу приказания о всех возможных предосторожностях, съехал в сопровождении князя Ухтомского и мичмана Грота на берег на командирском вельботе.

«Черт знает как мы запуганы!» — думал он.

Высокий, худощавый человек в шляпе придержал локоть Невельского, когда тот выходил из шлюпки.

Протягивая руку и слегка кланяясь, он проговорил:

— Два цента!

Невельской и прежде видел таких. Он знал, что в портовых городах за всякий пустяк вполне приличные на вид джентльмены выпрашивают центы у иностранцев.

Наняли экипаж, доехали до пристани и сели на пароход. Молочницы везли молоко на рынок.

По воде доносился гул из доков. Клепали паровые котлы. Выше корабельных мачт торчали кирпичные трубы. Густой дым валил из них и стлался над черепичными крышами города, над кораблями и над грязной, серой водой пролива.

Раздался гудок. Мимо «Байкала» куда-то вверх, вероятно в Саутгемптон, прошел винтовой пароход.

На отходящем берегу Уайта виднелись мелкие строения, а над береговой полосой, на холмах, в тускневшей осенней зелени садов тонули красные черепичные крыши ферм. Над белыми скалами во множестве носились белые чайки.

Портсмут — потемневшие от времени и дыма угрюмые кирпичные здания, черепичные крыши, трубы, подводы, грохотавшие по булыжникам, толпы темнолицых, усатых грузчиков в шляпах и с трубками в зубах.

Невельской с офицерами поехал к консулу. Ему хотелось узнать скорей, что есть из Лондона, он даже не замечал, где едет, какими улицами, не помнил, как представлялся консулу, называл офицеров... Не заметил, что в такую рань обрушился на консула как снег на голову. Оказалось, что политические события развиваются в прежнем направлении. В Англии спокойно, никакого ухудшения отношений с Англией нет.

Инженер Швабе писал из Лондона, что машина, устроенная по методу Робинзона, есть, ее можно купить и поставить на баркасе, но нет котла, а чтобы сделать котел, нужно употребить два месяца времени, а поставить машину и приспособить к баркасу архимедов винт никто не берется ранее двух с половиной месяцев...

От досады капитан готов был разорвать и бросить это письмо. Ведь писано было инженеру Швабе из Петербурга два месяца тому назад! Неужели нельзя было побеспокоиться? Никто ничего не желал делать, кроме своих обязанностей! Вот где революция нужна!

Невельской сказал консулу, что сам поедет в Лондон. Судну предстоит переход через Атлантический океан. Надо закупить свежей провизии, белья, одеял, парусины... Спросил про билет на поезд до Лондона и как ехать. Сказал, чтобы прислали на судно дров. Особенно срочно нужна вода.

— Водой распоряжается адмирал!

— А нельзя без адмирала?

— Не-ет! Воду доставляют на портовом боте.

Невельской давно слыхал об этом. Литке еще говорил, что воды не доставляют, если не явишься, но что тут на мелочи внимания не обращают и зря не придираются. И лоцман это повторил.

Не хотелось ехать к адмиралу, не хотелось отвечать па вопросы. Могут спросить, почему судно не салютовало. Почему? Да потому, что запуганы, нам черт знает что мерещится! Все получалось как-то нехорошо...

Магазины уже открыты, на тротуарах и на мостовой движение.

В городе ветер незаметен, гораздо теплей, чем на море. Временами проглядывало солнце.

Проезжали конные омнибусы, отвозившие пассажиров в Саутгемптон и на железнодорожный вокзал.

Моряки заехали в магазин, отдали хронометры на проверку и покатили в адмиралтейство.

...Адмиралу доложили, что пришло русское судно, капитан прибыл с визитом.

Адмирал взглянул на доложившего чиновника и встал из-за стола. Крупным шагом вышел на середину комнаты и сказал:

— Просите.

Вошли Невельской и юнкер князь Ухтомский. Оба в парадной форме. Капитан в орденах. Оба молоды.

Невельской представился, доложил по-русски о прибытии судна. Ухтомский переводил.

Адмирал стоя выслушал, подал руку.

— Неудачная погода! — заметил он. Спросил, куда идет судно.

— На Камчатку, ваше превосходительство.

— Давно ли вышли?

Кажется, все формальности были отменены. Никто не спрашивал: «Не встречалось ли вам судно с невольниками?», «Не было ли нападения пиратов?», «Нет ли запрещенных грузов?», «Не везете ли опиум?», «Рабов на продажу в Америку?»

Адмирал разговорился запросто. По мягкому выражению глаз этого большого и серьезного человека можно было заметить, что он как бы искренне рад. Обычно англичане сдержанней. И опять Невельской вспомнил советы и наставления петербуржцев — знатоков Европы, как надо держаться в это опасное время.

Невельской подумал, что честней и благородней получилось, что явился. Тем более что, судя по газетам и рассказам консула, опасностей пока нет никаких.

Во Франции, правда, события в разгаре, все газеты полны сообщениями оттуда. А в Англии происходят лишь демонстрации чартистов146Чартизм — движение рабочих в Англии в 30 — 40-х годах XIX в. под лозунгом борьбы за проведение Народной хартии — требование всеобщего избирательного права, демократизации выборов. Представляло собой «первое широкое, действительно массовое, политически оформленное, пролетарски-революционное движение» (В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 38, стр. 305)..

— Вы, вероятно, стоите не на спитгейтском рейде? — с легким оттенком строгости спросил адмирал.

— Да, мы встали на Модер-банке, вне Спитгейта.

— Наши небольшие суда также выбирают себе место на Модер-банке, — сказал адмирал, — вне Спитгейта, — подчеркнул он. — Особенно в это время года.

Он прекрасно понимал, чего капитан русского военного судна может опасаться.

— Да-да... — слегка заикаясь, ответил капитан. — Мне эт-то весьма н-нужно. — Он перешел на английский: — Чтобы оправиться от повреждений, полученных во время штормов, я выбрал спокойное место. И т-только поэтому я не салютовал, ибо из крепости вы не могли не только слышать, но и видеть дым наших трехфунтовых пушек.

— Да, да! — перебил его адмирал. — Вы стоите вне Спитгейта! — сказал он, желая успокоить молодого моряка.

Адмирал спросил, надо ли чем-нибудь помочь.

— Благодарю вас. У меня будут просьбы.

Невельской не ждал подобного приема и несколько растерялся.

Адмирал сказал, что воды пришлет.

— Я хотел бы также купить необходимую мне готовую паровую шлюпку или паровую машину с архимедовым винтом и установить ее у себя на баркасе.

— Паровую шлюпку? — Адмирал взглянул попристальней. Он приказал пригласить инженера и сказал, что не может сразу ответить. — Мы пройдем вместе в доки... А потом я прошу вас отобедать со мной сегодня...

Вошел довольно уставший молодой человек, высокий и сухощавый.

— Инженер, господин Вуд, покажет нам адмиралтейство, — сказал адмирал. — Если будут затруднения в исполнении ваших просьб, то господин Вуд познакомит вас с владельцами частных судостроительных заводов в Саутгемптоне, но сейчас, кажется, и адмиралтейство и заводы загружены заказами.

Все это было решено в несколько минут, на ходу отданы распоряжения.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

Невельской уже хотел было обратиться еще с одной просьбой: нужно было где-то отремонтироваться, раз уж такие добрые отношения. С помощью англичан все это пойдет быстрее. Он едва хотел открыть рот, как адмирал сказал:

— Обо всех подробностях договоримся потом.

Инженер Вуд провел адмирала, Невельского и его офицера по адмиралтейскому заводу. Капитан задавал множество вопросов, и с таким интересом, что Вуд оживился и повеселел. Усталость покинула его.

Невельской впервые увидел лифты — механические подъемные шкафы.

В доках, в механической мастерской, Невельскому и Ухтомскому показали паровой молот. В закрытом доке адмирал показал распиленный военный фрегат. В него вставляли паровую машину.

Невельской видел док в Плимуте, который считался лучшим. И видел доки в Лондоне. Теперь и здесь, в портсмутском доке, введены усовершенствования. Невельскому предстояла поездка в Лондон, осмотр знаменитых доков на Темзе.

Адмирал показал чертежную, литейную, машинное отделение...

Кое-где в помещениях и на дворе расхаживали полицейские. Под крышей из стекла стоял вой, и шелест, и уханье машин.

Шкивы на станках с огромной быстротой приводились в движение ремнями от вала, вращавшегося паровиком.

— Всюду пар, всюду пар! Наступает век пара!

На берегу арестанты таскали кирпичи и выкладывали стены. Жили они на старых кораблях, превращенных в плавучие тюрьмы. В порту был целый флот этих печальных судов без мачт, с решетками в жилых палубах.

Строились новые форты, целые крепости из камня. Всюду работали арестанты. Видно было, что англичане укрепляют Портсмут и что все работы ведет казна силами каторжников.

Адмиралу и офицерам подали экипаж, и они покатили на паре рысаков.

Невельской чувствовал, что шлюпку ему здесь не сделают. Док перегружен заказами, а готовой машины нет.

У адмирала дом с садом, высокая башня под черепицей, каменная стена, тоже под черепицей, огораживает сад. Вьющаяся зелень на тяжелых столбах ворот, сложенных из белого камня.

Жена адмирала — высокая черноглазая дама, видимо, шотландка.

Обед английский — тяжелый, сытный, с обилием вин. Присутствовало двое английских офицеров, с опозданием приехал инженер Вуд, переодевшийся во все черное.

Адмирал расхохотался, услыхав рассказ Невельского про катастрофу с рубкой.

— У нас действуют кромвелевские законы, — сказал адмирал, — если вы начнете исправляться, употребляя собственные материалы, то вы должны будете оплатить ввозную пошлину на эти материалы.

Все англичане засмеялись.

— Но мы найдем выход из положения! — хмурясь сказал адмирал.

— Да, да! — подтвердил инженер Вуд. — Мы найдем вам честного судовладельца, который купит у вас материалы, а потом починит вам ими рубку без оплаты пошлины, и вы оплатите его работу и стоимость купленных материалов...

Опять сдержанный смех прокатился за столом.

Адмирал показал капитану свою картинную галерею. У него был подлинный Тернер. Картина изображала сражение соединенного русско-английского флота против турок.

Адмирал дружески держал капитана за локоть, в то время как в гостиной слышались оживленные голоса офицеров, споривших о чем-то с князем Ухтомским.

— Юношей я участвовал вот в этой битве... — сказал адмирал.

Он показал картину, изображающую Лейпцигское сражение147В 1813 г. под Лейпцигом наполеоновская армия потерпела поражение, ускорившее падение Наполеона. Решающую роль в этом сражении сыграли действия русских войск..

— Под Лейпцигом я видел, как русские гренадеры под убийственным огнем маршировали почти на верную смерть.

Адмирал поднял свою орлиную голову. Он сказал с воодушевлением, что на всю жизнь сохранил уважение...

Он показал еще несколько картин и отвел капитана обратно к обществу.

Вечером Невельского с Ухтомским отвезли в экипаже на пристань и на шлюпке с военными матросами доставили на Модер-банку, на «Байкал».



Глава тридцать седьмая

ПЕРВЫЙ ДЕЗЕРТИР

Когда я вышел из поезда на вокзале Виктория, то первое, что я увидел, это дождь, туман и люди с зонтиками. Карета, которая могла быть полезна Лоту с его семьей, когда они покинули Содом и Гоморру, забрала мой багаж и стала пробиваться через поток экипажей и толпу... Швейцар в отеле, с круглым розовым лицом, походил на рекламу питания для младенцев...

Из английского учебника для иностранцев.

* * *

Вечером на судне капитан рассказал обо всем Казакевичу.

Разговорились откровенно. Тут, в Европе, все мысли о России были как-то ясней. Не стыдно было признаться в том, о чем на родине не было времени подумать, да в чем и не всегда там решались признаться.

— Чтобы иметь такие машины, чертежи и модели, — говорил капитан, — надо дать свободу и образование народу. А кто у нас будет чертить и заниматься механикой? Крепостные с бородами? Или наши псари и серальники? Герои Марсова поля? Мы боимся развития среднего сословия, а без него государство — как без рук.

Казакевича, как видно, тоже разобрало от того, что услышал...

— Машины и модели сделать можно!

— Можно сделать все! Нужно устранить причины, которые убивают все здоровое в народе. Побывайте на доках. Вуд все обещал показать.

— Когда у нас будут винтовые суда, и машинные отделения свои, и пар? У нас все способности народа уходят на прихоти. А тут вот англичане устанавливают паровой молот...

— А у нас в Колпине водяной... — сказал Петр.

— В Колпине, под носом у... — Невельской сдержался, не договорив, у кого под носом работает паровой молот, но это и так было понятно. Имей капитан в виду хотя бы самого князя Меншикова, не сдержался бы.

— Будем спускать людей на берег? — спросил Казакевич.

— Когда вернусь из Лондона, если все будет благополучно. Завтра появится заказчик, будет подряжаться чинить рубку. Инструменты я отдал на проверку... Книги и карты закуплю в Лондоне по списку. Завтра, пожалуй, я отправлюсь. Чем скорей, тем лучше. У меня что-то беспокойно на душе.

Но в десять часов утра к «Байкалу» подошел под парусами вельбот. По трапу поднялся английский офицер в парадной форме. Привез «визит» — карточку адмирала. Стол был быстро сервирован в салоне при каюте капитана.

Английского офицера приняли по всей форме, с почетом, потом дружески — за столом и с изъявлением самых теплых чувств. Обратно вельбот пошел на веслах.

— Можно только любоваться! — заметил Казакевич, глядя на дружную работу военных матросов.

А из Портсмута под парусами шел еще один бот.

— Адмирал послал воду, Петр Васильевич!

В двенадцать часов бот был у борта. Подали шланг.

Невельской решил отложить поездку в Лондон до утра и отпустил старшего лейтенанта на берег. Тому в город не хотелось, он просился погулять по острову.

— Исполать! — ответил ему Невельской, знавший лирические настроения своего старшего офицера.

* * *
* * *
* * *

Петру Казакевичу приходилось приводить в исполнение замыслы Невельского, в том числе и те, которые родились у самого Казакевича, но были на ходу схвачены и развиты Геннадием Ивановичем.

Невельской при случае говорил: «Я знаю мой „Байкал“ так, как будто „Байкал“ строил только он. Но на верфи месяцами жил Казакевич, в то время как Невельской сломя голову носился по мануфактурным фабрикам, спорил и ссорился в кораблестроительном департаменте, ездил в поисках пресса, искал справедливости, древние карты, исторические истины. Находил ошибки дипломатов, доказывал, что карты ложны. А Казакевич строил судно.

Казакевич, живя в Гельсингфорсе, бывал в обществе, охотно посещал балы. Молодой офицер из Петербурга, холост, строит корабль, служил с великим князем. Все были приветливы с ним.

И теперь еще трудно забыть... Все же Казакевич закончил дело в срок, благородно простился с нею... И ушел на новом судне с раной в душе.

Его очередь отправляться на берег. Но в город не хочется. В Лондон тоже. Он много раз там бывал, знает его. Не такое настроение. А в Портсмуте еще успеет побывать. Геннадий Иванович уедет, а все работы, сношения с консулом, подрядчиками, поставщиками, ремонт судна, закупка необходимых вещей, вся черная и невидная работа, которой конца, кажется, нет, вся подготовка к плаванью ложится на Казакевича. Заодно надо проехать по мастерским и магазинам — осмотреть, какие продаются новые морские инструменты. Петр Васильевич свободно говорил по-английски. Дела будет много. Но сегодня не хочется думать о деле.

Ее еще не забыл. Но написал брату в Копенгаген, что просит письма, которые придут из Гельсингфорса, сжечь не читая. Брат исполнит все аккуратно и с совершенной точностью. Письма домой свезли на шлюпке в Гельсиноре. И прощай былое!

Петр Васильевич пошел на вельботе к берегу. Сегодня пусть капитан распоряжается на судне.

Но не к городскому берегу, а к острову Уайту подошел вельбот.

Казакевич в одиночестве побрел мимо роскошных садов, где зелень еще свежа, где огромные, многолетние деревья и под ними на лужайках со стриженой травой играют счастливые белокурые дети.

«Везде садики, аллеи, парки, — думал он, — каждый домик носит отпечаток эгоистической чистоты. Масса цветов. Всюду цветы. Да, мало кто ценит природу так, как наш брат моряк!»

С холма он увидел море, корабли, крепость, «Байкал».

«Наш ковчег!» — подумал он. И опять пошел туда, где так много цветов и выхоженных старых развесистых деревьев.

Он вспомнил, как сестра Наташа обещала связать ему шерстяное одеяло, а он ей обещал за это шубу из чернобурок. Старший брат, наверно, в деревне.

Эти цветы и сады побуждали думать о доме. Хотелось написать домой. О чем? О «Джульетте»? Забыл дома свой кинжал, пусть будет подарок младшему брату. Обещал вазу купить в Гельсингфорсе, да так и не купил, для своих дня свободного не нашлось. А письма «ее» будут сожжены. И он не узнает о ней больше ничего!

Петр Васильевич любил читать, любил театр, жить без него не мог. Но особенно любил природу.

И опять открылось море. Идет лодка, и опять любо посмотреть, как англичане гребут.

Старший лейтенант вернулся поздно и долго писал в своей каюте. Дневник писал и письма.

Написал сестрам про виллу-крепость герцога Веллингтона, живописно расположенную на берегу канала.

Утром Геннадий Иванович уезжал в Лондон...

— На вас все, все, Петр Васильевич, — говорил он. — Как тут не вспомнишь басню «Листы и корни»148«Листы и корни» — басня И. А. Крылова.!

«Хорошо, что у Геннадия Ивановича есть юмористическая жилка!» — подумал Петр Васильевич.

...Невельской поднялся затемно.

— На берег команду не спускать, — давал он наставления. — В любой миг будьте готовы к уходу. Я узнаю новости у посланника.

...Пыхтел низенький пузатый паровоз с высокой трубой, на которую, как черная шляпа большого размера, надета широкая сетка, улавливающая уголья на ходу. Кочегары лопатами стали подбрасывать уголь в открытую топку. Раздались звонки.

...В вагоне железной дороги пахло свежей краской. Усатые джентльмены сидели на диванах.

В окнах по сторонам под стук колес проносились осенние убранные поля, скошенные луга со стогами сена, виднелись экипажи, дилижансы, крестьянские подводы. Ближе к Лондону поля стали меньше, они разделены изгородями и рвами.

В Лондоне вокзал под сводами, как док. На улице крики газетчиков. Напротив вокзала какое-то движение. Толпа народа на тротуаре, люди в шляпах, а некоторые в цилиндрах, что-то кричит конный полицейский, едет вдоль тротуара, иногда его конь расталкивает народ.

— Что это? — спросил оглушенный капитан у чиновника посольства, встречавшего его по телеграмме.

— Демонстрация чартистов. Посмотрите, вон их лозунги. Бывает, дело доходит до драки с полицией, а чаще с противниками чартистов.

Лозунги чартистов видел капитан в Саутгемптоне и слыхал, что и там бывают их митинги.

Секретарь сказал, что посланник вряд ли сможет принять Невельского раньше, чем послезавтра. Приехали в гостиницу и расстались.

Весь день Невельской с инженером Швабе ездил по докам и заводам в поисках машины с винтом для баркаса.

На улицах города много модных экипажей и много подвод-площадок, запряженных битюгами, которые везли кирпич, строительные балки... На Темзе строятся новые мосты, новые правительственные здания.

Рыжий Тауэр стоит па своем холме. Перестроенный. Собор Павла с круглым куполом сияет над городом.

На Ост-Индских доках, на полуострове, на берегу Темзы, в закопченном восточном районе города гул и оглушительный грохот. По заказу Лазарева строится железный пароход для Черного моря.

— А где же ваш «Владимир»? — спросил Невельской.

— «Владимир» был таков! — ответил Швабе. — Приезжал Корнилов149Корнилов Владимир Алексеевич (1806 — 1854) — выдающийся военно-морской деятель, ближайший соратник и ученик флотоводца и строителя Черноморского флота М. П. Лазарева. Один из организаторов Севастопольской обороны 1854 — 1855 гг., сам принял его, и третьего дня «Владимир» пошел прямо в Севастополь. На нем отправился в Лиссабон наш посланник в Португалии.

— Жаль! Я полагал, что застану и посмотрю «Владимира». Хорош ли пароход?

— Куда лучше! Сколько было с ним хлопот. И цена-то какова. Семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов. Отделан превосходно... Теперь для Черного моря заказаны еще два парохода... Корнилов сам договаривался.

Осмотрели еще один почти законченный пароход.

— Устроен особо, для перевозки больных с Кавказа, с театра военных действий, можно на койках разместить двести пятьдесят раненых... — объяснял Швабе.

Только здесь, на Ост-Индских доках, Невельской почувствовал, какую деятельность развил на Черном море Лазарев. Он понимал значение парового флота. Вооружал флот, пополняя его самыми современными паровыми судами. Прислал сюда лучшего из своих офицеров, известного Корнилова. Быстро, смело действовал Михаил Петрович...

Как ударило вдруг в голову, вспомнил, что дядюшка ругался на молебне. Что наш Балтийский флот? Экзерсиции образцовых старых, полугнилых стопушечных линейных кораблей? Неужели Константин не переменит всего? Дядя не любит Фаддей Фаддеича... «Писатель хороший!» — недобро говорит о нем. За дядю всегда стыдно, когда он говорит, а пройдет время — и оказывается, что не такую уж чушь он порол.

Английские инженеры знали Швабе, здоровались запросто. Швабе знакомил с ними капитана. Ездили на разные заводы, но никто не брался сделать быстро паровую машину.

Вернувшись в Портсмут на судно, которое теперь стояло ближе к крепости на рейде, Невельской говорил:

— Такая досада! Полный крах! Получить машину не удалось, ничего не получилось. А нам нужна, и Охотский порт вечно был бы благодарен за такую услугу. Будем собираться. Сегодня же команду помыть, одеть как следует и завтра спустить на берег. Пусть люди отдохнут. Политические события пока не тревожны... Но чего я только не насмотрелся!.. Каких только изобретений и приспособлений не повидал!.. А мы понесем свой крест, как нам и полагается...

Рубка уже исправлена, с подрядчиком расплатились. Такелаж обтянут, провизия почти вся заготовлена...150Бумаги Невельского, из которых автором заимствован ряд фактов, сохранены были впоследствии Петром Казакевичем. (Прим. автора.).

Невельской привез из Лондона книги, карты, лоции. Там в узких улицах, которые похожи на коридоры, где вместо стен сплошные книжные шкафы с полками и торгуют старьевщики, прошел по книжным лавкам, кое-что купил для чтения, для отдыха.

— Англичане быстро, брат, вперед идут во всем, — рассказывал Невельской. — И хотя мы их браним и все такое, но, по сути дела, признаем их превосходство. До сих пор не можем снарядить без их помощи сами кругосветного судна! Уж не говорю про наш распроклятый гидрографический департамент. Как они подвели нас с хронометрами — Козмин был болен... А случись это не в Ла-Манше, а в океане? А что же стали бы делать на Амуре, если хронометры неверно показывают?

Невельской и Казакевич служили вместе давно, вместе учились, но сохранили то сдержанное уважение друг к другу, которое никогда не опускалось до фамильярного панибратства. В очень редких случаях кто-то из них называл другого на «ты».

Мечтая на прогулке по Уайту о былом, Казакевич не жалел, что не едет в Лондон. Но сейчас почувствовал, что, кажется, при общем нынешнем развитии отстать недолго, если уходит время на чувствования и мечтания. Но что же! Ему все еще больно на душе и нелегко по службе. Делу никогда не видно конца, но трудовой человек, как рабочая лошадь, изредка тоже желает передохнуть.

— А что же революция?

— Революция вот тут, рядом, а у нас она больше влияния имеет, чем здесь. Тут у них свое собственное, хорошо организованное экономическое движение пролетариата, но кажется, эгоизм и порядок и в нем чувствуются. А на французскую революцию, мне показалось, особого внимания не обращают, хотя газеты пишут все без утайки.

— Может быть, поэтому и спокойны? А что это за книга? Про Россию?

— Перевод с немецкого, — ответил Невельской. — Я читал ее в вагоне. Теперь, верно, до экватора не открою. Немало обидного. Не потому ли мы зависимы от Англии, что у нас нет интереса к созданию своего и нет веры в свои силы?

Автор книги — путешественник из Гессена, приезжавший в Россию, — писал довольно живо и увлекательно. «Не пора ли во всеуслышание сказать о превосходстве германской расы над славянской... Славяне самой судьбой предопределены стать рабами германцев...» Ссылаясь на рассказы остзейских немцев, он писал, что все важнейшие должности в России, в ее государственном управлении, а также в науке и в литературе заняты немцами. Очевидно их превосходство в науке, в математике, астрономии и так далее. Они сами открыто говорят об этом. «При желании, — писал автор, — мы могли бы господствовать и открыть германской расе путь к овладению огромной страной, к господству над славянством».

«Ленивое и малообразованное дворянство кичится заслугами предков. Вместе с нечестным чиновничеством эти дворяне либо испытывают от зависти к немцам ненависть, которая, кстати, полезна для немцев, так как объединяет их. Либо покорно преклоняются перед немцами и учатся у них и лишь тогда достигают кое-какого сносного уровня».

Читая книгу в вагоне, Невельской подумал:

«Автор только не описал, что нынче за время в нашем государстве, было бы чем гордиться! Хвастаются, что в чести у палачей!»

Но не сказал этого Казакевичу.

Петр Васильевич подумал, что надо будет прочесть как следует эту книгу, но после, когда управится с делами.

...С другим поездом из Лондона нагрянула компания ездивших туда офицеров. Рассказам не было конца.

Книгу о России взял вечером Ухтомский. Гейсмар увидел ее в каюте юнкера, но ничего не сказал. Он спросил потом Грота:

— Капитан купил на английском «Записки о России», вы читали?

— Да, я знаю эту книжку. Неужели на английский перевели?

Вечером сделали баню. Команда была вымыта и переодета во все новое.

Капитан велел спускать на берег не всех, а самых надежных. Бывали в Портсмуте неприятные случаи: люди бежали с наших кораблей.

Перед отходом Невельскому вручена глупейшая инструкция: матросов спускать на берег в иностранных портах со всевозможными предосторожностями. На пять человек — одного унтер-офицера. И чтобы каждая шестерка разбита была, кроме того, по двое. Уроженцев Царства Польского на берег, по возможности, не отпускать или следить за ними.

На «Байкале» двое поляков. Юзик Внуковский — крепостной Гейсмара из огромного литовского поместья баронов, жалованного отцу мичмана за подавление восстания.

Унтер-офицер Войтехович, требовательный и аккуратный, сам следил строже всех за матросами. Он из вахты Гейсмара. Глупо было бы его не пускать.

Решили, что пойдет Войтехович и унтер-офицер Бахрушев из вахты мичмана Грота.

Матросы первой статьи: Попов, Лебедев, Забелин, Котов, Волынцев, Коноплев, Митюхин, Орлов, Залуцкий, Новограблин, Салагов.

Марсовые: Андерсен, Петров, Преде, Камнев, Усков, Гречухин... Мастера, писарь подшкипер фельдшер Дементьев. Кого тут пускать? Кого не пускать? Мастеровым тоже надо передохнуть. Они поработали много. Есть еще хорошие матросы — Конев, молоденький Алеха Степанов, штрафной Веревкин, Фомин, Козлов.

— Кто пойдет из мастеровых? — спросил Казакевич.

— Яковлеву надо бы дать отпуск, раз он отличился на ремонте.

— Яковлеву обязательно. И Шестаков... Подобин — это бесспорно. Войтехович — тоже обязательно.

Невельской и Казакевич составили список. Решили, что утром пойдет пятнадцать матросов. С ними трое унтеров: Бахрушев, Войтехович и Лысаков.

— Еще для присмотра юнкер и поручик Попов, — сказал Невельской. — На каждые пять человек назначить по унтер-офицеру. И еще разбить всех на пары. Пусть друг за друга отвечают...

— Только вот как с Веревкиным? Ведь он штрафованный? — сказал Казакевич.

— Пусть идет в паре с Яковлевым. Тот серьезный и непьющий. А молоденького Степанова — с Иваном Подобиным...

Утром матросы садились в шлюпку. Алехи Степанова среди них не было. Он печально стоял у борта.

— Разве Степанова мы не назначили? — спросил у Казакевича капитан.

— Яковлев просил его не спускать. Говорит, что он всех расспрашивал, как сманивают людей на берегу и куда их потом девают...

— Ну, это еще ничего не значит.

— Мало ли что мальчишке взбредет в голову... Еще успеет пошляться в портах, вся жизнь впереди.

Казакевич сегодня отправлялся в Портсмут с Халезовым и офицерами.

— А где Яковлев? — спросил вдруг он.

— Эй, Яковлев! — крикнул боцман.

— С кем же Яковлев теперь?

— Он с Подобиным.

— Что ты как вор на ярмарку собираешься? — сказал ему боцман. — Уже офицеры сходят...

Яковлев живо спустился по трапу, он взглянул испуганно на Казакевича, уже сидевшего в шлюпке. Сегодня лейтенант не сердится, не взыскивает. У всех настроение праздничное, идут на берег, люди погуляют, посмотрят железную дорогу с паровозом.

Шлюпки пошли.

На берегу Казакевич, отпуская команду, сказал: — Братцы, помните, вином не напивайтесь! Кто вернется пьяный, тому на берегу больше не бывать. Яковлев, Шестаков и ты, Подобин, — в помощь унтер-офицерам — смотрите за товарищами и остерегайте их...

Яковлев поглядел на «Байкал». Там маячила над бортом светлая голова Алехи. Казалось, Яковлев что-то еще знает о нем и беспокоится.

* * *
* * *
* * *

На главной улице, которая похожа была на петербургскую Большую Морскую, в маленьком магазине, где проверялись и выверялись хронометры, Казакевича встретил хозяин, любезный господин необыкновенной толщины. Он уже знаком был и с капитаном, и с Казакевичем и знал, что русский бриг следует на Камчатку. Сказал с живостью:

— А я недавно проводил туда китобоя! Там, говорят, богатые моря!

Толстяк влез на высокий круглый стул за конторкой.

— Какое время! Какие открытия! — восклицал он.

Седой сухопарый приказчик принес хронометры.

— Россия — великая страна! — рассуждал толстяк. — Я хотел бы когда-нибудь сам поехать в Россию, но я больной человек и не могу путешествовать.

Увлекаясь, а отчасти из деловых соображений, он говорил так и русским, и американцам, и итальянцам.

— Никто не закупает в моем магазине таких усовершенствованных приборов, как русские. Русские капитаны не жалеют денег, я это заметил. Россия богата! К нам приходят каждый год корабли с русским зерном. Очень хороший хлеб! У вас не то что во Франции. Во Франции, я уверен, все произошло из-за распущенности и голода. Несколько лет подряд были неурожаи! Но теперь, слава богу, бунт подавлен!

Казакевич, расплачиваясь, поддержал восторги англичанина:

— Да, в нашей стране много хлеба, золота, мехов!

— Золото в Сибири стоит горами! — добавил штурман Халезов, знавший по-английски. — Каждый может наломать, сколько хочет.

Толстяк, держа в углу рта сигару, кивнул штурману, показывая, что понял шутку.

— Но говорят, в России не умеют разрабатывать свои богатства! — заметил разговорчивый хозяин. — Китобой рассказывал, что в Беринговом и Охотском морях можно заработать миллионы, а нет русских китобоев! Надо приглашать иностранцев! Вот мой отец был француз. Он был великий мастер, уехал в Англию и стал настоящий англичанин. Так же надо звать людей в Россию. Они займутся делом, возьмут все в руки! И дело пойдет! Говорят, что русские хорошие земледельцы, но не скоро научатся и станут китобоями! О! Это трудное дело!

В магазине толстяка бывали моряки со всего света. От них он знал множество новостей. Его клиенты вели разговоры о колониальных товарах, о ценах на фрахт, об открытии новых земель, об удачных захватах во всех странах света. Толстяк представлял себе все, что делается в морях земного шара.

Все, что он говорил, не было новостью для моряков. За время стоянки брига в Портсмуте они еще более почувствовали, что с открытиями надо спешить.

— Но почему вы полагаете, — спросил мичман Грот, румяный белокурый великан с юношеским пушком на припухлой и красной верхней губе, — что русские не бьют китов?

— О! Это не просто! Нужна особенная сноровка. Русские — земледельцы, континентальный народ. Китобоями они быть не могут! Тут нет ничего обидного. Всякое дело требует призвания. Ведь вот не делают в России хронометров! — весело сказал он.

Толстяк долго еще рассказывал о том, что он тяжело болен, что у него плохое сердце и ужасное ожирение — он так толст, что не может нагнуться, чтобы завязать себе шнурки на ботинках. Что он не ходит пешком, а берет наемную карету. Что у портсмутских извозчиков есть поверье, что после него бывает удача, и поэтому они охотно возят его, иногда даже бесплатно.

Когда старший лейтенант и офицеры вышли из магазина, какой-то усатый, коренастый пожилой человек, с красным толстым носом, размахивая руками, стал подзывать проезжавшую мимо карету.

Он, видно, давно заметил, что в магазин вошли офицеры-иностранцы. Усач с большим терпением прохаживался по тротуару, надеясь оказать им какую-нибудь услугу. На удачу проезжала извозчичья карета.

— Два цента! — приподнимая шляпу, с любезной улыбкой сказал усач и протянул узловатую руку с перстнем и с грязной крахмальной манжетой.

— Вот нравы! — молвил Грот.

— Выпрашивают центы с таким видом, словно оказывают вам снисхождение.

— Портовые нравы! — добавил Гейсмар.

Проехали по главной улице города.

Халезов вспомнил, что большие часы в Адмиралтействе идут точней всякого хронометра, показывают год, месяц, фазы луны, восход и заход солнца. Неужели этот же мастер не мог бы сделать хронометр!..

День провели, делая покупки. Когда возвращались, шлюпка шла мимо тяжело груженного пузатого корабля. Черные борта его были до щербин избиты морскими волнами. Толпа глядела на выгрузку. Молодой высокий моряк с острыми и тонкими завитками волос, торчавшими из-под фуражки, но всей видимости первый помощник, кричал на грузчиков, пересыпая речь бранью.

— Груз из Китая, — заметил Гейсмар, — вон иероглифы на тюках. Видимо, шелка.

— Я видал, господа, корабль привез слона! — воскликнул Грот.

— Мы с мичманом тут все рассмотрели.

Казакевич продекламировал с чувством:

Все, чем для прихоти обильной Торгует Лондон щепетильный И по Балтическим волнам За лес и сало возит нам...151Строки из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина.

— Верно, мичман?

— Совершенно верно, Петр Васильевич! — согласился Грот.

— Капитан видел джонку китайскую в Лондоне. Пришла из Китая, ее показывают за деньги. При переходе из Кантона верх ее был разобран и она шла под парусами, как пакетбот. Вот что спекуляция англичан вытащила из небесной империи. Берут по шиллингу за вход.

* * *
* * *
* * *

Матросы, пошатавшись день по городу и посмотрев разные зрелища и базарную торговлю, пошли обедать в таверну. К обеду брали вино. Потом пошли вторым переулком от главной улицы поглядеть на злачные места. Шли в толпе, когда кто-то сзади вдруг заговорил по-русски.

Матросы оглянулись. С неизвестным человеком маленького роста в шляпе остановился Яковлев. Он вдруг усмехнулся весело и, махнув рукой, сказал товарищам:

— Идите, я вас сейчас догоню... — Он подмигнул.

— Что тебе еще надо, — заговорил человек в шляпе через некоторое время. — Заработок как всем... Тебе надо вещи взять? Ты сумасшедший! Что все это твое барахло стоит! Ломаного гроша оно не стоит. Что же ты думал, когда шел на берег? Что у тебя там, золото? Бриллианты? Брал бы с собой...

Но у Яковлева не было ни золота, ни бриллиантов. У него были только руки, а они всегда с собой, пока их не переломила сибирская стужа, не сжег ветер. Крест на себе, немного деньжат, все, что было лучшего, он еще на судне рассовал по карманам.

— А что ты умеешь?

— Все умею! Я кузнец, столяр, плотник.

— Вот таких берут на суда.

— А полиция?

— Что полиция! Полиции надо заплатить. Капитан тебе даст задаток двадцать фунтов, и ты дашь все фунты мне, а я плачу полиции — и тебя сам черт не сыщет. И у тебя нет больше ни городового, ни барина.

— Нет уж, это ты загнул, любезный. Пойдем-ка вот за эту лавку, а то товарищи вернутся. В петлю к вам тоже не полезу.

— Пойдем ко мне, там никто не увидит. У меня есть немного вина...

— Нет, брат, я уже закусил.

Подошел другой, высокий человек и быстро сказал по-русски:

— Скорей уходите. Вон идет полицейский.

— Ладно, ладно тебе! — насмешливо сказал ему Яковлев. — Зайдем вот тут за палатку. А не сойдемся, то пожелаю тебе почтеньица...

— Какое почтеньице! Вот нашелся какой дружок! Кажется, ты меня уговорил. Ну, пятнадцать фунтов...

— А потом мне год за эти фунты у шкипера в кабале быть!

— Так что ты хочешь? Иди к черту! Иди догоняй своих... Иди жри свою баланду! Иди на свою Камчатку, замерзни там!

— Откуда ты знаешь про Камчатку?

— Разве я без ушей? Разве я вас просил мне рассказывать, куда идет императорское судно? Сами шли и говорили про Камчатку.

— Ну, так не сошлись... Эка жаль, ребята далеко...

— Эй, матрос, постой... Ну, четырнадцать фунтов! По рукам! И полиция ничего знать не будет...

Подошел высокий и сказал по-русски так, чтобы Яковлев слышал:

— Что ты с ним церемонишься? Позови полисмена, скажи, что он тебя ударил, я свидетель.

— Я ведь тебя уж тогда стукну и при полисмене, — не растерялся Яковлев, — и ты не встанешь, мне одинаково отвечать за все.

— Ты думаешь, я не дам сдачи? Вот, — высокий показал кулак.

— Погоди, он хороший, честный человек! Он совсем никого не бил! — заговорил маленький в шляпе. — Ты хороший матрос, выслужишься быстро, тебя полюбит шкипер. Но я что-то должен иметь за комиссию. Я же не зря стараюсь, освобождаю вас, глупцов, от тирании. Хочешь, я тебя запродам на американский барк — и через год ты гражданин Штатов... Послушай, сейчас иди. Но если надумаешь, то в конце этой улицы, около порта, есть лавочка... Магазин! На правой руке. На вывеске нарисован якорь и написано. Зайди, я буду ждать тебя и быстро выйдем задней дверью.

— Нет, — сказал Яковлев и быстро догнал своих.

Он заметил, что Подобин обрадовался.

— А я уж думал...

Яковлев несколько раз обернулся и уже почти на самом берегу сказал товарищу:

— Обожди меня. Я зайду тут в лавку, куплю себе платок. Там платки хорошие... А то деньги остались, какой в них толк.

Поздно вечером Невельской спросил Казакевича:

— Матросы вернулись трезвые?

— Да... — неуверенно ответил Петр Васильевич, — но только один задержался почему-то.

— Кто?

— Яковлев... из пятерки Бахрушева.

Невельской вздрогнул и поднял голову.

— Где он задержался?

— Я не знаю. Ну, еще вернется.

— Неужели что-то случилось? А как Войтехович?

— Его пятерка вернулась с ним вместе. Они ездили на омнибусе, смотрели железную дорогу. Он ни с одного глаз не спускал.

— А что же Бахрушев?

— Иван Подобин шел с Яковлевым в паре. Подобин объясняет, что Яковлев встретил каких-то людей, говорил с ними по-русски, отошел, отстал от них и ушел, но вернулся, потом захотел что-то купить, опять отстал... Наши ждали, но он так и не вернулся.

— Боже мой! — Капитан побледнел. — Это здешние маклеры! А ну, позвать Подобина! Увели-таки! Лучшего мастерового увели! Вот каналья Яковлев! Мастеровой не пропадет? Продал, каналья! Завтра же, Петр, поезжай на берег, заявляй в полицию. Впрочем, я сам поеду! Подымем весь город на ноги! Вот тебе и на! Но уже вряд ли, вряд ли его найдешь... Тут работают целые корпорации. Но, ах каналья Яковлев, тихоня, просил за Степановым Алехой приглядеть! Подобина сюда...

Матрос вошел.

— Подобин! Ты был с Яковлевым?

Подобин стал рассказывать...

Утром Невельской съехал на берег. В полиции офицер объяснил ему, что в Портсмуте сманивают военных матросов с кораблей...

— Заявили в полицию? — спросил Казакевич, когда капитан вернулся.

— Заявил! Да что толку... Дурак! Дурак! — ругался Невельской. — Выманят у дурака деньги... В полиции все записали с моих слов, но я еще написал от себя, они как-то нехотя приняли бумагу. Я взял с них расписку о получении заявления, сказал, что необходимо представить моему правительству. Я пригрозил жалобой адмиралу и выше... Потом полицейский офицер сказал, что во всем мире это не такая уж редкость, не стоит обращать внимания, но что если удастся изловить, то выдадут нам, и советовал содрать шкуру с него, при этом улыбался и еще сказал, чтобы держали своих матросов строже, если такой ненадежный народ... Предложили мне за деньги нанять шпиона...

На рейде палили пушки. Масса народу столпилась на берегу. По улицам бежали толпы. Встали омнибусы.

В крепости раздалась ответная пальба.

На рейд явилась целая эскадра из семи кораблей. Народ бежал по улицам на пристань. Одно из судов паровое, с пушками.

Казакевич сказал, что это пришла после военных действий из Ирландии английская эскадра. О том, что придет отряд кораблей, еще вчера писали в газете.

На берегу появились национальные флаги, раздавались песни, восторженные крики.

Прочитали название парохода — «Блэнхейм».

— Воинственная нация! Владеют чуть ли не половиной мира! — Невельской подумал, что там, на далеком, но так необходимом нам восточном побережье, еще предстоит ему, быть может, с представителями этой воинственной нации жестокая борьба... Странно, но именно так...

...Последние закупки сделаны. О Яковлеве ни слуху ни духу. Консул взял деньги, обещанные как награда тому, кто изловит беглеца. Хронометры проверены и куплены новые.

Полицию посещали все по очереди.

Временами море и пролив окутывал туман. Ветер не стихал. На судах звонили в рынды152В парусном флоте рында — особый звон в колокол в полдень.. Слышались режущие ухо высокие и напряженные голоса английских капитанов, отдающих команду перед лицом грозящей опасности. Иногда гудел пароход.

На всю команду и для офицеров приобрели синие морские куртки. Это штука удобная, но есть и еще одна необходимость в таких куртках, кроме удобства...

Купили два раскладных стола красного дерева. «Не только для приемов. Портовые власти и капитанов придется угощать французскими винами, которые для такого случая есть в запасе. Но столы нужны и для работы. Когда с них убраны будут скатерти и приборы, то начнется черчение карт». Один поставлен в салоне при каюте капитана, другой — в кают-компании. «Удобная штука такой стол. Мало места занимает, а если надо, то можно накрыть на два десятка персон. На „Байкале“ хороший кок. Отлично готовил на команду и на господ офицеров. В кругосветном плаванье потребуется все его умение». Так и сказано коку, что в сырую погоду придется готовить на всю команду горячие крепкие напитки. Куплены корица, ваниль, всякие специи. Еще капуста свежая, лучше всяких фруктов в вояже. Уксус приготовили.

Еще купили передвижной закрытый ватерклозет, с промывкой. Преудобная штука на корабле, где пятьдесят два человека набиты в судно в девяносто футов длины и где без непрерывной чистки, промывки, стирки все провоняет, как это случается на торговых шхунах, хотя и продувается корабль чистейшими ветрами всех морей. Отбросы, грязь, вонь убирают не только чайки и прожорливые рыбины... Кок вывернет ведро за борт, и туча чаек тут как тут, и еще долго потом кричат, выпрашивают угощений...

Ухтомский и Попов ездили к Эмери Чучеру закупить пять дестей153Десть — мера или счет бумаги, двадцать четыре листа.полурисовальной бумаги, туши, чернил, перьев всяческих.

Невелики эти города, а все есть, все, что только может потребоваться в море, в океане, при описи берегов, при болезнях.

Консул Матвей Марч доставил на судно искусственный горизонт, оправленный самым лучшим образом в ящике красного дерева. С железной бутылкой.

Вильяму Камперу за починку судна и за продажу досок и других материалов, которые он сам же купил у нас, консул заплатил девяносто фунтов. Целый капитал!

Как угорелые ездили по городу, закупали, заказывали. Англичане на шлюпках от фирм доставляли на судно доски африканского дуба, вымбовки154Вымбовка — деревянный или металлический рычаг, служащий для вращения оси якорной машины вручную., чтобы укладывать якоря в баркас, на случай если судно при описи сядет на мель, переносные чаны, котлы, инструменты для кузнеца. А какая отделка! Наш кузнец говорит, жалко работать такими, так бы и смотрел на них.

На судне хохот и веселье. Привезли от мясника двух живых баранов, трех поросят. Корм для них в хороших мешках упакован, как из гастрономического магазина для господского стола. Клетки для свиней матросы сколотили сами.

Господин консул приподнял котелок, пожал руку капитана и офицеров и с обнаженной лысиной сошел последний раз по трапу. Прощался с сожалением, а вздохнул облегченно и подумал — слава богу!

Берг, доктор, замучил его совсем, такой дотошный немец. Марч с такой же аккуратностью все исполнял, с какой Берг все требовал.

Теперь капитану надо садиться за письма к адмиралам и начальникам департаментов.

Только вот про каналью Яковлева как докладывать? Надо сделать это умело, по-чиновьичьи, сначала расписать всех в самом наилучшем виде...

Придется благодарить всех за внимание, выказать чувства.

А они станут восхищаться — вот, мол, каков наш флот, каковы у нас ретивые исполнители!

Исполать! Попробуем аглицкое перо и чернила! Влетели мы Марчу в копеечку!

Так, снабдившись всем необходимым, «Байкал» покинул Портсмут.

Мачты, доки, фабричные трубы и высокие дома с крутыми черепичными крышами уплывали за кормой.

К вечеру мохнатый берег острова исчез за плещущими свинцовыми волнами. Английский лоцман простился и сошел с судна. Тонули последние маяки. Слева чуть виднелась слабая серая полоса. Там в глубочайшую даль уходила Европа. Ночью потухли огни маяков. Бриг вышел в Атлантический океан.



Глава тридцать восьмая

ОКЕАН

Хмурое небо было в белой пене. Время от времени волнами обдавало палубу. Казакевич, сдав вахту, спросил у капитанского вестового:

— Что делает капитан?

— Чай пьют, — ответил Евлампий.

Казакевич спустился по трапу и постучал.

— Можно к вам, Геннадий Иванович? — спросил он.

Невельской сидел в кресле. Перед ним горела свеча. На табуретке лежала кипа парижских газет за июнь и июль, купленных в Портсмуте у торгаша старыми книгами.

— Входите, Петр Васильевич, — сказал капитан.

— Комплекты одежды все проверены, Геннадий Иванович.

— А сменившиеся с вахты переоделись? — встрепенулся Невельской, поворачивая голову.

— Сам проверил, — ответил лейтенант.

Невельской закупил на каждого матроса еще по шесть комплектов сверх казенной полудюжины белья. Сменяясь с вахты, все обязаны были переодеваться.

— Проверяйте с доктором, чтобы не ложились на койки в мокрой одежде. Каждый раз проверяйте. Вы же знаете, что это за народ! Чуть недогляди... Только так и убережем команду. Да, прошу, — добавил он, — не держите людей наверху зря.

«У него опять новая карта Восточного океана», — подумал лейтенант.

Наверху раздался тяжелый грохот волны, раскатившейся по всей палубе.

— Опять начинает покачивать, — сказал Казакевич.

Стоя на вахте между рулевым и вахтенным офицером, Невельской думал о том, что за самовольную опись царь не пощадит его. Он вспомнил, как в Морском корпусе, на выпуске, царю представили его и директор сказал, что этот самый юный кадет окончил курс лучшим и будет отличным офицером. Царь сказал:

— Нельзя дать такому эполеты. Сначала пусть вырастут усы.

Николаю хотелось иметь офицеров видных и мужественных. Николай — человек формы. Невельской знал это. А что, если царь не разрешит описывать устья?

В снастях завыл ветер, и океан зарокотал. Свисток боцмана поднял всех наверх. Громадные валы Атлантики швыряли маленький бриг...

Над океаном светило солнце и мела водяная метель. Тепло. Судно идет к югу. Света масса.

«А где-то сейчас Маша, что она делает в деревне? — думает капитан. — Довезла фортепьяно, играет на нем. Сколько по России таких девиц без дела... И сколько здоровой, разумной мужской молодежи, которую нечем занять. А Лазарев сильно вооружает Черноморский флот. Англичанам и туркам не должно нравиться. В случае конфликта все это может привлечь англичан в Черное море».

Мгновениями казалось, что тяжелые океанские волны застывают. Тогда темно-зеленый океан, весь в тенетах белой пены, напоминал бесконечную панораму хребтов, высеченных из зеленого малахита.

Мокрая палуба ярко блестит на солнце. Налетает порыв ветра. Над бугшпритом подымается вихрь брызг и с силой и свистом потоком проносится через все судно, ливнем обдавая паруса, стоящих на юте офицеров, и вдруг с грохотом и ревом рушится через борт океанский вал. Затопив палубу, прозрачная — вся в солнце — вода долго еще бушует и катается на качающемся судне, как в корыте.

— Не бойся, серый! — покрикивает Горшков на новичка Алеху. — Кто в море не бывал, тот страху не видал.

Матросы медленно подымаются по вантам и разбегаются по рее. Шторм усиливается. Капитан велел убирать лишние паруса.

На высоте рвет ветер. Под ногами скользкий, качающийся канат, впереди — рея, сзади — подспинник. Работать приходится обеими руками. Глянешь на море — всюду метет водяной буран и светит солнце.

Старый матрос Козлов показывает Алехе, как удобней работать. Столб водяной пыли рассеивается над палубой, и там появляется боцман.

На подбегающей волне загораются радуги. Волна, приближаясь к судну, кажется, бежит быстрей.

Опять грохот и гул. В вихрях и пыли скрывается палуба. Кажется, что мачты чудом стоят на воде. Судно кренится.

Капитану видно, как клонятся мачты с силуэтами матросов на рее.

Ветер усиливается, роет ущелья среди водяных хребтов. Как всадник, движением сильной руки рвущий удила и задирающий голову коня, ветер вздымает вершины волны. Нижние паруса больше чем до половины затекли.

Их то и дело окатывает брызгами разбитых гребней. А солнце все ярче, и все светлей волны. Мир становится светло-зеленым, голубым и солнечным.

В отчаянии, нехотя, со стоном, тяжелые, ленивые волны всплескиваются в огромную высь и взметывают к солнцу столбы белой густой водяной пыли. Ветер рябит скат волны, словно набрасывая на нее мелкую железную сетку.

Волна снова рушится через борт. Бриг вздрагивает и стонет. Вода бушует и плещется на палубе.

Вахтенные спускаются с мачты. На вантах и на мокрой палубе десять человек. Остальные тридцать два — офицеры, матросы, рабочие, денщики и крепостные — спят мертвым сном в душных недрах брига. Вахта сменяется через четыре часа. В восемь заступила новая вахта. Ночью дважды вызывали всех наверх. Матросы работают на совесть. Всех припугнуло бегство Яковлева.

Молодой капитан всю ночь не сходил с полуюта и сейчас, в мокром пальто, стоит, ссутулясь и чуть расставив ноги в сапогах, словно приросший к месту, подле рулевого. Его светлые брови чуть насуплены.

Он следит за волнами, за компасом и за парусом, как бы щупая ветер, протягивает руку, поглядывает на флюгарки, стоймя вытянувшиеся на снастях. А в голову ему приходят мысли, далекие от бури и ветра.

В Англии было все. Видели и хорошее и плохое, и доброту и внимание самые искренние, и вражду и обман. Но и мы хороши. Как провинциалы в столице! Каналья Яковлев опозорил всех!

Он вспомнил, как провожали его в Петербурге, одни завидовали, другие хвалили, восторгались, третьи упрекали, что отправляется бог весть куда.

Приглашали его на катания, прогулки. Он любил танцевать. Но ни разу не встретил девушку, которая хоть немного увлеклась бы тем, в чем для него заключалась вся жизнь. Как с ранних лет мечтал он о настоящих открытиях и путешествиях, так он мечтал и о настоящей любви. А этой любви не было, как не было и открытий. Офицеры и родственники, как сговорившись, и всерьез и в шутку твердили ему:

— Ну, Геннадий, надо капитаншу! У тебя оклад! Кормовые!

— Ты теперь богат, у тебя денег много? — спрашивали друзья. — Нет ли невесты на примете?

И опять он вспомнил Машу. Милая, славная, умная девица, но как он далек ей со всеми своими мечтами!..

Волна лениво поднимается над судном. Нос «Байкала» медленно взбирается на волну. Гребень ее, весь в белой накипи, бурлит где-то высоко. Казалось, от этого приближающегося гребня оторвались и несутся над волнами по небу рваные клочья облаков.

Судно вставало бугшпритом вверх и круто подбирало под себя темную и мрачную гору. Вот гребень волны закипел, зашумел и понесся к бугшприту. Перегоняя его, мчалось облако пены и белой пыли. Волна, подкатывая к судну, вдруг светло и радостно зазеленела, насквозь просвеченная в вершине солнцем, и в тот же миг послышался вой ветра в гребне и в мачтах, раздался страшный удар, гребень крутым водопадом рухнул, заливая полубак и палубу, метель водяной пыли пронеслась по мачтам.

«Байкал» пронырнул сквозь пену и брызги волны. С вершины ее открылся вид огромного бушующего светло-зеленого океана. Паруса замокли и почернели. Столбы водяной пыли между мачтами рассеивались, и среди них над затопленной палубой, над бортом и над волнами во множестве загорелись радуги.

«Байкал» стал падать. А впереди уже шла новая волна, близилась новая пытка, и все на судне — и те, кто стоял наверху, и те, кто проснулся и еще лежал на койке, — чувствовали ее приближение и с неприязнью ожидали нового удара.

...К полудню шторм начал стихать.

Боцман Горшков пробирался по борту. Он мал ростом. У него карие глаза, вздернутый нос, щетинистые черные брови. Этот человек — грамотный и отважный моряк. Он спокоен.

— Ну как такелаж, не ослаб? — спрашивает его капитан.

— Никак нет, — отвечает боцман.

— А ну, пошли, Горшков, человека на марс155Марс — площадка в верхней части мачты для наблюдения.. Пусть попробует ванты.

Лихой матрос Шестаков бежит наверх, мягко и плавно работая руками и ногами.

— Лицом к вантам! — кричит боцман. — Левую потряси... Обеими руками, не жалей ее! Правую!.. Дюжат, Геннадий Иванович.

— В Рио будем опять тянуть, — отвечает капитан.

Цвет моря меняется, оно стало ярко-зеленым.

Но вот океан утих. Дует ровный попутный ветер.

— Земля! — раздается крик с марса.

Вот и бразильский лоцман в форменной куртке прыгает, как кошка, на трап.

«Байкал» подходит к Рио-де-Жанейро. Идет парусная рыбацкая лодка. Бронзовые лица и бронзовые руки гребцов. ...Белые стволы пальм и горы — как куски синьки. Жаркий ветер дует с каменных гребней хребтов, они террасами громоздятся над бухтой, над зелеными холмами, над белыми домами города, залитого солнцем.

...Вот и рейд.

— Нездоровый порт, чтобы болезней не схватили, — говорит капитан.

На шлюпке подходит доктор в белой шляпе.

— Есть больные, господа? — спрашивает он, поднявшись.

— Нет больных, господин доктор! — отвечает по-английски Казакевич.

Удивленный доктор здоровается с судовым доктором Бергом. Они говорят по-латыни.

— Капитан приглашает доктора на чашку чая... — говорит Казакевич. Но там не только чай...

— Приготовить якорь! — раздается команда.

— А в Питере сейчас, верно, дождь льет, ветер, — бормочет на баке Горшков, поглядывая на город, на пальмы и на полуголых лодочников в огромных шляпах.

— У нас на всех людей были лишние комплекты белья... — объяснял доктору Невельской.

На судно явился русский консул.

* * *
* * *
* * *

— Гляди, березы... Во-он, белые! — говорит Алеха.

— Это не березы. Пальмы тут с белыми стволами, издали походит на березник.

Мчатся к «Байкалу» быстрые гребные вельботы от стоящих на рейде североамериканских и английских военных кораблей.

Первая встреча с американцами, о которых так много приходилось читать и слышать.

Высокий черноволосый лейтенант в синем вицмундире из шлюпки со звездным флагом подымается по трапу.

Привез визитную карточку своего адмирала и приглашение капитану на корабль. Приветливо смотрят чистые голубые глаза.

Американцу не менее интересно увидеть первое в жизни русское военное судно. Первая встреча с русским капитаном. Американский лейтенант, не выдавая любопытства, осматривает чистейшую палубу, блеск меди, свежесть русских лиц, порядок бухт канатов, парусов, расторопность матросов.

В салоне капитана — отличный выбор вин. Офицеры говорят по-французски.

Заговаривает хорошенький смуглый мальчик в мундире юнкера. Но по-французски лейтенант не говорит. Только по-английски и по-португальски. Юнкер говорит и по-английски.

Светло-русый английский лейтенант в шарфе и в шелковом цилиндре с кокардой — этот англичанин с такими тонкими губами, что они кажутся поджатыми, — привез не только «визит», но и приглашение и поздравление своего адмирала. Роскошные арбузы передаются с вельбота на борт.

За бутылками французского шампанского — разговор, как шли.

Грохот орудий. «Байкал» салютует бразильскому флагу. От порта отваливает шлюпка. Казакевич немедленно идет на вельботе с рапортом к бразильскому адмиралу. Целая вахта на палубе — в парадной форме.

Встречают и провожают гостей, то и дело проделывают экзерсиции ружьями. Строй ровный, ни один не шелохнется. Блестят застежки ремней, надраенные пряжки и пуговицы. Славно выглядят загоревшие русые моряки под тропическим солнцем. И сейчас видно, как хорошо, по росту, из видных и здоровых людей подобрана команда. В новеньком обмундировании, они — как с марша гвардейских экипажей на площади перед Зимним.

Опять звук ружей. Отъезжают лейтенанты. Снова строится караул. Подходит катер коменданта порта.

Все это очень важно. В первый день прибытия, после тяжелого перехода, кажется на судне все в полном порядке.

А на самом деле забот много. Порт — хлопоты, бесконечные дела. Ведь впереди мыс Горн, обещано капитану, что «Байкал» пойдет там ко дну, как мокрая курица, что он неуклюж, не будет слушаться руля, не взойдет на волну, ведь у Горна не такие волны, как везде.

Комендант привез бананы, арбузы... Разные фрукты, каким и названия нет.

— Фрукта, фрукта, — говорят матросы-негры в белом.

Матросы обрадовались тыквам.

Капитан сообразил, что тыквы, видно, тут хороши, если их шлют в подарок. Тыквенная каша с рисом или пшеном — преотличная штука.

Потом уж, когда сняты были парадные мундиры, в которых чуть не сгорели люди, и надо было браться за черную работу, подшкипер сказал капитану по-свойски:

— Тыква тут вкусней арбузов. Но и арбузы хороши.

— Вот сторонка! — говорили матросы. — Чужие люди навезли всего!

Не сходя на берег, все почувствовали прелесть и благодать этой страны.

Невельской и офицеры на следующий день отправились отдавать визиты адмиралам. Потом адмиралы приезжали на «Байкал». Офицеры довольны капитаном. Выдержка, сдержанность, аристократизм видны в нем. Во время всех этих официальных встреч он почтительно и с достоинством встречает гостей. Американский адмирал сказал, что «Байкал» очень нравится ему.

— В Кронштадте уверяли меня, что судно мое не обойдет вокруг Горна, — с чувством признательности за любезность, выказанную гостем любимому детищу, признался капитан. — Что мы пойдем там ко дну.

— Нет, — ответил американец. Потом еще раз попросил показать судно. Обошел его с Невельским и сказал: — Судно очень крепкое. Такая конструкция хороша, — добавил он, как бы что-то обдумывая.

— Я строил его сам!

— Дойдете благополучно! — спокойно сказал адмирал. — И обойдете Горн.

Американцы пригласили к себе на обед и на приеме рассказывали про войну с Мексикой, про бомбардировку и штурм Вера-Круса156Bepa-Kpyc (Веракус) — город и порт в Мексике, первый порт, основанный испанскими колонизаторами в 1519 г. Во время американо-мексиканской войны 1846 — 1848 гг. был подвергнут жестокой бомбардировке и взят американцами., сказали, что Сан-Франциско на Тихом океане — чудо-порт и быстро строится. Золото там открыто. Перед Штатами на Тихом океане открываются большие возможности.

— В том числе и хорошие отношения с Россией! — сказал адмирал и предложил за это тост.

* * *
* * *
* * *

— Тут уже нет «правую потрави» да «левую подтяни», — говорит Козлов, ступая из шлюпки на белый камень берега.

Матросы одеты по-праздничному, в белых рубахах.

— Смотри, Шестаков, не вздумай сбежать! — шутя говорит своему любимцу капитан.

— Тут жарко очень... — осмелели и шутят матросы.

— Из-за тыквы разве! Тыква тут преотличнейшая!

Боцман намазал голову маслом, теперь ветер не треплет его чуб.

— Ну, ребята, не подвести...

И тут на пристани толпятся торгаши. Матросов зазывают в кабаки, в веселые дома.

...Матросы зашагали. Кругом — пальмы. И есть деревья невиданные. Десятки стволов сплелись. Стволы тонкие, витые.

После сорокасемидневного перехода как-то странно, что можешь идти куда захочешь, всюду много свободного места. Нет борта, за которым все кончается. Почва под ногами тверда, нет ветра. Приятно видеть пробегающих лошадей, зелень на деревьях, фрукты. На людях шляпы огромные, много негров. Матросы накинулись на фрукты.

Молодые женщины кажутся необыкновенно красивыми. Так и улыбнешься невольно вслед, когда пройдет такая черная красавица, раскачивая бедрами.

Боцман Горшков подвыпил, идет как на параде и напевает, словно отбивает дробь на барабане:

Матрос Яшка — медная пряжка, На затылке две бутылки...

— Что это? — спрашивает Шестаков под навесом лавки.

— Фрута-бомба, — отвечает кокетливо женщина с толстыми губами, в красном платье и оранжевой шляпке.

— Ишь ты, чертова кукла! — говорит Конев. — Бомба!

...Подшкипер на судно привез свежей зелени, мяса, баранов закупили, живых быков и свиней.

Через два дня начались работы. Матросы чинили паруса, конопатили баргоут157Баргоут — утолщенная часть наружной обшивки корабля у ватерлинии., красили палубные надстройки и бриг. За сорок семь дней снасти ослабли. Все разболталось. Надо было все снова скрепить, сбить, стянуть, предстоял переход вокруг мыса Горн в Тихий океан.

Консул предупредил Невельского, что через неделю в Рио-де-Жанейро празднество. Состоится военный парад, а потом прием у императора, и что таким образом предоставляется Невельскому удобный случай исполнить поручение его высочества и сказать несколько почтительных слов о тех чувствах, которые к его величеству питает российский император.

В Европу отходило почтовое судно. В белом домике, окруженном пальмами и утопающем в цветах и зелени, Невельской оставил у консула письмо для отправки в Иркутск Муравьеву.

«Покорнейше прошу вас, Николай Николаевич, — писал Невельской, — принять все возможные меры для получения мной в Петропавловске инструкции на опись устьев Амура, которой у меня нет. Со своей стороны я уже сделал все возможное. Теперь, когда „Байкал“ прибыл в Рио-де-Жанейро раньше срока, я могу с уверенностью сказать, что к весне буду на Камчатке. Все лето будущего года у меня остается свободным для исследований».



ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

НЕЗАВИСИМЫЕ ГИЛЯКИ



Глава тридцать девятая

У МОРЯ

* * *

Чумбока поднялся на холм. Открылся широкий, тихий, спокойный и гладкий залив Иски158Коса Иски — Петровская коса., окруженный узкими косами. Вдали на песках курились дымки.

А за песками белело и бурлило большое синее море...

Чумбока спустился под обрыв, сел в лодку, взялся за весла и переехал залив. Вскоре на косе Иски стали видны лачуги гиляков.

Коса Иски — узкая полоса песка, голая, безлесая. Она отходит от материка и уходит в море, окружая залив Иски.

Гиляки, в нерпичьих юбках, с трубками, толстощекие и веселые, вылезали из своих жилищ. Они радушно встретили Чумбоку. В гостях у искайцев жили гиляки с Удда159Удд — ныне остров Чкалова., свои.

— Ну, как, — хрипел лохматый чернолицый Хурх, — убил зверя?

— Убил, надо за мясом ехать... На удобное место его выгнал, раненного, и копьем убил. Речка близко. Можно по воде подъехать, забрать тушу.

Гиляки послали молодых парней за мясом.

Лодка с темным кожаным парусом пошла по заливу.

Залив был спокоен, а по другую сторону острова море шумело и ревело. Грохот его отчетливо слышался в деревне гиляков, которая приютилась под голым гребнем песчаной косы на подветренной стороне у берега тихого залива. От деревни в обе стороны далеко-далеко тянулись узкие желтые пески острова... В той стороне, где устье Мангму160Мангму — Амур., видны синие гористые мысы. Туда тянутся песчаные узкие острова, как продолжение косы Иски. Залив мелкий. Тут много рыбы.

Чумбока переехал через пролив и вылез на острове.

Вскоре приехали гиляки, привезли мясо.

...Море шумело. В пене и брызгах зеленые волны врывались на песчаную отмель. Белые гребни, все возвышаясь, бескрайной чередой ползли из туманной дали, с грохотом забегали на косу; кипя и бурля, вода неслась вперед, подымалась и вдруг со страшной силой ударяла в крутую и высокую песчаную стену, выбитую морем в острове и обрывом возвышавшуюся над чертой прибоя. Тучи чаек с криками носились в воздухе над кипевшей водой.

«Это не амурские волны. Это бушует Синяя вода161Синяя вода — Охотское море.», — думает Чумбока.

Целыми днями Чумбока мог просиживать на берегу, глядя на море.

Море! Как, бывало, стремился к нему Чумбока! А теперь добрался до моря, но оно уже не радует.

«На что мне теперь море! Нет радости ни от моря, ни от морских зверей. Вот они прыгают в волнах. Белые звери все прыгают, только спину показывают, и ничего хорошего в этом нет. Даже надоедает. А вон кит воду пускает. Красиво, конечно. Этого я раньше никогда не видел. Любопытно все-таки смотреть, как кит играет... А вот что там, в глубине моря, там, где нет берегов и не видно конца воде, а только туман? Подумать страшно, сколько тут воды!» Чумбока вглядывается в даль, на миг забывается, по тотчас снова вспоминает свое горе... «Зачем мне море, когда я по родным местам скучаю!»

В отлив и безветрие желтая речная вода из Мангму подходит к острову. И тогда кажется, что все море превращается в сплошную реку до горизонта. И вода становится пресной, вкусной. С горечью и любовью смотрел Чумбока на родные воды.

«Вон веточку тальника течением принесло к голому гиляцкому острову. Желтая вода к нам подошла. Желтая речная вода из Мангму сюда то приходит, то уходит. Из-за этого дальше уезжать не хочется. Наша желтая вода. Своя, родная, совсем не такая, как зеленая морская вода, в которой живут белые и сивые звери и плавают косматые гиляки на лодках. И, может быть, эта ветка из родной деревни, из Онда или с Гэнгиэна162Гангиэн — река Горюн.. Может быть, короткие минуты моего счастья эта веточка видала».

Он вспомнил Одаку, и слезы отчаяния выступили на его глазах. Какая кроткая, смирная и добрая она была! Закон рода погубил ее.

...Гиляк Тыген ходил по берегу и с сожалением качал головой, глядя на тоскующего парня. Он не мог видеть страданий своего друга. Тыген чуть повыше Чумбоки. У него широкое лицо, широкие плечи, короткие руки и ноги. Он в кожаной рубахе. Его темные волосы не заплетены в косичку, как у Чумбоки, а свободно зачесаны назад. Глаза серые, спокойные. Над верхней губой чуть пробиваются усики.

— Зачем всегда скучаешь? Забудь свою печаль, — подсел Тыген. — Посмотри вокруг — как у нас хорошо. Может быть, тебе легче станет. Ты с охоты вернулся и опять затосковал. Чаще с нами езди на море. Хочешь, поедем на Коль? Знаешь, что значит слово «коль»? Это все равно что ваш хала163Хала — род.. Там у нас скалы высокие, мыс такой в море выдался. Там корень нашего рода Ньегофин. Поэтому и место зовется — Коль. Когда день солнечный, там сивучей много на камнях бывает. Можно убить сивуча.

«Что мне сивучи!» — думал Чумбока.

Но в солнечный день он ехал с Тыгеном на лодке по пляшущим зеленым волнам. На обломках скал, греясь на солнышке, лежали громадные сивые ластоногие звери. Их били из больших луков, вроде тех, что брал когда-то с собой в тайгу, идя охотиться на медведей и оленей, покойный Локке, отец жены Удоги... И опять, как при всяком воспоминании о доме, о родных о былом, — щемило сердце.

— Бей! — кратко бросал Тыген.

Охотники