Джентльмены предпочитают блондинок

Анита Лус



Глава 1

16 марта

Вчера я ужинала в «Ритце» с одним джентльменом, и он сказал, что если бы я записывала все свои мысли на бумагу, получилась бы настоящая книга. Я едва не расхохоталась — да не книга бы получилась, а целая энциклопедия! Собственно говоря, я только и делаю, что обо всем размышляю. Это вообще мое любимое занятие, я иногда часами сижу и все думаю, думаю, думаю. Так вот, этот джентльмен сказал, что если у девушки есть мозги, ей непременно надо их использовать. А еще сказал, что уж он-то умеет отличать по-настоящему умных людей, потому что он сенатор и часто бывает в Вашингтоне и, как встретит человека с хорошими мозгами, всегда его примечает. На этом бы все и кончилось, но сегодня утром он прислал мне книгу. Моя горничная ее приносит, а я и говорю: «Ой, Лулу, опять книга! А мы еще и тех, что у нас есть, не прочли». Но тут я ее открыла и увидела — страницы-то чистые. И я вспомнила, о чем мне говорил этот джентльмен, и поняла, что это — дневник. Так что теперь я не читаю книгу, а сама ее пишу.

Сегодня уже 16 марта. Конечно, дневник надо начинать с января, но уж столько времени прошло, да это и неважно, потому что мой друг мистер Эйсман провел в городе почти весь январь и февраль, а когда он здесь, один день мало чем отличается от другого.

Собственно говоря, мистер Эйсман занимается оптовой торговлей пуговицами в Чикаго, его все Чикаго так и называет — Гас Эйсман, Пуговичный Король. Ему очень нравится расширять мой кругозор, и он всякий раз, когда приезжает в Нью-Йорк, очень интересуется тем, что нового я узнала, пока его не было. Но уж если мистер Эйсман в Нью-Йорке, мы занимаемся все время одним и тем же, и мне достаточно описать в дневнике один день, а остальные похожи на него как две капли воды. Собственно говоря, ужинаем мы всегда в «Колони», потом смотрим шоу и едем в «Трокадеро», а потом мистер Эйсман провожает меня домой. Конечно же, если джентльмену нравится расширять кругозор девушки, он любит посидеть у нее и поговорить о событиях прошедшего дня и уходит очень поздно, поэтому назавтра я чувствую себя совершенно разбитой и встаю, только когда уже пора одеваться и ехать в «Колони».

Вот будет забавно, если из меня действительно получится писательница. Собственно говоря, дома в Литтл-Роке, штат Арканзас, вся родня мечтала, чтобы я посвятила себя музыке. Все мои друзья говорили, что у меня талант, и все приставали ко мне, чтобы я занималась. Но мне почему-то никогда это не нравилось. Не могла же я часами заниматься музыкой ради какой-то там карьеры! И в один прекрасный день я просто вышла из себя, зашвырнула мандолину в угол и больше никогда к ней не прикасалась. Совсем другое дело — быть писательницей, это так увлекательно, потому что не надо ничему учиться, не надо целыми днями репетировать, а ведь это кого угодно выведет из себя. Вот удивительно — я только сейчас заметила, что исписала два листа, до 18 марта, так что на сегодня и завтра хватит. Вот какая я увлекающаяся натура — если уж за что возьмусь, меня не остановишь.

* * *

19 марта

Вчера вечером позвонила Дороти и сказала, что в вестибюле «Ритца» с ней познакомился один джентльмен. Он ее пригласил на ланч, а потом на чай и ужин, а после они поехали на шоу и в «Трокадеро». Так вот, Дороти сказала, что зовут его лорд Куксли, а она его называет Куку. А еще сказала, поехали со мной и Куку вечером на «Шалуний»

и Гаса бери с собой. Тут мы с Дороти немножко поссорились, потому что Дороти всякий раз, когда говорит о мистере Эйсмане, называет его по имени и никак не хочет понять, что когда такой важный джентльмен, как мистер Эйсман, тратит столько денег на расширение кругозора девушки, очень непочтительно называть его просто по имени. Мне, например, и в голову не придет называть мистера Эйсмана по имени, и уж если я хочу к нему обратиться, то зову его «папулей», а на людях даже «папуля» не говорю. Поэтому я Дороти сказала, что мистер Эйсман будет в Нью-Йорке только послезавтра. Ну вот, а потом Дороти и Куку за мной заехали, и мы отправились на «Шалуний».

А сегодня утром позвонил Куку и пригласил меня на ланч в «Ритц». Эти иностранцы такие воображалы! Этот Куку решил, раз он англичанин да к тому же лорд, девушка будет тратить на него свое время ради какого-то ланча в «Ритце». Он только и знает, что говорить про какую-то там экспозицию, в которую он отправился, когда был в каком-то там Тибете. Я его слушала несколько часов, пока не поняла, что там, кроме кучи китайцев, никого не было. Так что я очень рада буду повидать мистера Эйсмана. С ним-то, по крайней мере, всегда интересно — вот, например, когда он приезжал в прошлый раз, он подарил мне очень симпатичный браслетик с изумрудами. Тем более что на следующей неделе у меня день рождения, а на праздники у него всегда припасен для меня какой-нибудь сюрприз.

Сегодня мы с Дороти как раз собирались сходить на ланч в «Ритц», но тут возник Куку и, конечно же, все испортил. Пришлось менять наши планы и сказать ему, что я не могу пойти с ним на ланч, потому что мой брат приехал в Нью-Йорк по делам и заболел свинкой, и я никак не могу оставить его одного. Если бы я все-таки пошла в «Ритц», то обязательно бы нарвалась на Куку. Я порой сама поражаюсь своей фантазии — у меня, конечно же, нет никакого брата, а про свинку я сто лет не вспоминала. В общем, ничего удивительного, что у меня так складно получается писать дневник.

А на ланч в «Ритц» я собиралась потому, что в «Ритце» живет мистер Чаплин, а я люблю поддерживать старые знакомства. С мистером Чаплином я однажды виделась — мы с ним работали в Голливуде на одной площадке, и я уверена, он бы меня непременно узнал По-моему, джентльмены красивых блондинок никогда не забывают. Собственно говоря, я бы хотела стать если не писательницей, так кинозвездой, и у меня неплохо шли дела в кинематографе, но из-за мистера Эйсмана я все бросила. Конечно, когда джентльмен так желает помочь девушке расширить кругозор, девушке следует показать, что она это ценит, а мистер Эйсман категорически против того, чтобы девушки снимались в кино, потому что у него мать отродоксальная.

* * *

20 марта

Завтра приезжает мистер Эйсман, как раз к моему дню рождения. И я решила, что неплохо было бы до его приезда хотя бы разок как следует развлечься, поэтому вчера вечером я пригласила к себе нескольких джентльменов из литературных кругов: мистер Эйсман любит, когда я общаюсь с литераторами. Дело в том, что ему нравится, когда девушки развивают свои умственные способности, и меня он ценит прежде всего за то, что я всегда стремлюсь развивать свои способности и попусту время не трачу И еще мистеру Эйсману хочется, чтобы у меня был, как его называют французы, «салон» — это когда люди вечерами собираются вместе и развивают свои умственные способности Так что я пригласила всех самых умных джентльменов, каких только знала. А знала я профессора всяческих экономик из Колумбийского университета, знаменитого издателя «Нью-Йорк Транскрипт» и еще одного джентльмена — он знаменитый драматург, написал несколько очень-очень известных пьес, в которых все про Жизнь. Его фамилию всякий знает, только я ее вечно забываю, потому что мы, его настоящие друзья, зовем его просто Сэмом. Сэм попросил разрешения привести с собой одного джентльмена, он из Англии, пишет романы, и я сказала, да, конечно. Я позвала Глорию и Дороти, а джентльмены принесли выпивку с собой. Ну, конечно же, сегодня утром все было в полной разрухе, и мы с Лулу трудились, как те собаки, чтобы все убрать, но когда нам починят люстру, одному богу известно.

* * *

22 марта

Ну вот, мой день рождения прошел, но была такая тоска. Мне кажется, что такой джентльмен, как Гас Эйсман, если уж действительно хотел бы помогать девушке расширять свой кругозор, то уж постарался бы, чтобы у нее был самый большой в Нью-Йорке бриллиант. Собственно говоря, вынуждена признаться, что когда он принес мне какую-то безделицу, которую без лупы и не разглядишь, я была крайне разочарована. Так что я ему сказала: спасибо, как мило, но у меня ужасно болит голова и хочется мне только одного — весь день провести в постели, а еще я сказала, что встречусь с ним, возможно, завтра. Даже Лулу сказала, что вещица совсем маленькая и что на моем месте она пошла бы на решительные действия, ведь недаром говорят: «Расставайся с ними, пока еще молода и прекрасна». Но к ужину мистер Эйсман явился снова и принес очень красивый браслетик с вполне приличными бриллиантами, и мне сразу стало гораздо лучше. Так что мы поехали на ужин в «Колони», а потом, как всегда, на шоу и в «Трокадеро». Надо отдать ему должное — он сам понял, какой маленький был подарок. Он все рассказывал, как плохо идут дела и сколько в пуговичном бизнесе появилось большевиков, от которых одни только неприятности. Мистер Эйсман действительно считает, что наша страна под угрозой большевизма, и меня это очень беспокоит. Если большевики действительно придут, с ними справится только один джентльмен — мистер Д.У. Гриффит. Никогда не забуду, как мистер Гриффит снимал «Нетерпимость». Собственно говоря, это был мой последний фильм, потом мистер Эйсман заставил меня оставить кинематографическую карьеру, а я там играла одну из девушек, которые теряют сознание, когда мужчины падают с башни. Когда я смотрела, как мистер Гриффит управляется со всеми этими толпами в «Нетерпимости», я поняла, что он может всё, и я серьезно считаю, что американское правительство должно просить мистера Гриффита быть наготове — на случай, если большевики решат выступить.

Совсем забыла написать о том, что тот английский джентльмен, который пишет романы, когда узнал о моих литературных талантах, весьма мной заинтересовался. Собственно говоря, он каждый день звонит, и я уже дважды ходила с ним на чай. На день рождения он прислал мне целое собрание книг какого-то мистера Конрада. Похоже, все они о морских путешествиях, впрочем, читать их у меня времени не было, я их только просмотрела. Мне очень нравятся романы про морские путешествия с тех самых пор, как я позировала мистеру Кристи для обложки морского романа Макграта. Я всегда говорила, лучше всего девушка смотрится на борту парохода или хотя бы яхты.

Так вот, зовут английского джентльмена мистер Джеральд Лэмсон, и это имя знают все, кто читал его романы. Он мне прислал несколько своих книг тоже, и они, похоже, все об английских джентльменах средних лет, которые живут в сельской местности где-то неподалеку от Лондона и ездят только на велосипедах, чего в Америке не встретишь, разве что на Палм-Бич. Я рассказала мистеру Лэмсону, что записываю все свои мысли, а он сказал, что как меня увидел, сразу понял — я не такая, как все. Когда мы с ним познакомимся поближе, я обязательно дам ему почитать свой дневник. Собственно говоря, я даже мистеру Эйсману про него рассказала, и он очень обрадовался. Потому что мистер Лэмсон — человек знаменитый, и мистер Эйсман, который постоянно ездит поездом, похоже, перечитал множество его романов, а еще мистер Эйсман обожает общаться со знаменитыми людьми и по субботам приглашает их ужинать в «Ритц». Я, конечно же, не стала говорить мистеру Эйсману, что увлеклась мистером Лэмсоном, хотя, похоже, так оно и есть. Мистер Эйсман считает, что мистер Лэмсон интересует меня как писатель.

* * *

30 марта

Мистер Эйсман наконец-таки на экспрессе «Двадцатый век»1«Двадцатый век» — название фирменного поезда-экспресса «Нью-Йорк — Чикаго».отбыл в Чикаго, а я, должна признаться, очень утомилась и совсем не прочь немного отдохнуть. Я хочу сказать, что могу развлекаться допоздна, например танцевать, но мистер Эйсман не такой уж хороший танцор, поэтому мы чаще всего просто сидим, пьем шампанское или ужинаем, и я, конечно, когда бываю где-то с мистером Эйсманом, ни с кем другим не танцую. Но мистер Эйсман и Джерри (мистер Лэмсон настаивает, чтобы я его называла именно так) очень подружились, и несколько вечеров мы провели втроем. Теперь мистер Эйсман наконец уехал, и мы с Джерри собираемся пойти куда-нибудь вдвоем. Джерри сказал, чтоб я не слишком наряжалась, потому что он во мне больше всего ценит мою тонкую душу. Так что мне пришлось сказать Джерри, что если бы все джентльмены были такими, заведение мадам Фрэнсез, знаменитой портнихи, просто-напросто разорилось бы. Джерри не нравятся женщины, которые только и знают, что наряжаться, он считает, что женщина должна каждый вечер подавать мужу шлепанцы и помогать забыть про то, чего он натерпелся за день.

Перед тем как уехать в Чикаго, мистер Эйсман сказал, что летом собирается по делам в Париж, и, по-моему, он думает пригласить с собой меня: он считает, что ничто так не расширяет кругозор, как путешествия. Так оно и есть. Даже Дороти пошла на пользу ее прошлогодняя поездка за границу — она все время рассказывает, что в Париже карусели не с лошадками, а со свинками. Но я, честно говоря, даже не знаю, радоваться мне или нет, потому что, если я поеду в Париж, мне придется оставить Джерри, а мы с ним решили больше не расставаться никогда.

* * *

31 марта

Вчера вечером мы с Джерри ужинали в одном очень необычном местечке и ели ростбиф с печеным картофелем. Собственно говоря, Джерри настаивает на том, чтобы я ела, как он говорит, «питательную пищу», а ведь большинство джентльменов об этом даже не задумывается. Потом мы с ним сели в экипаж и долго-долго катались по парку — Джерри сказал, что свежий воздух мне полезен. Удивительно приятно, когда кто-то заботится о таких вещах, о которых большинство джентльменов даже не задумывается. Мы с Джерри много беседовали. Джерри отлично умеет разговорить девушку, и я рассказала ему много такого, о чем даже в дневнике не пишу. Когда он услышал про то, как я жила, он ужасно расстроился, и мы оба чуть не расплакались. Он сказал, что и представить не мог, чтобы девушка через такое прошла и осталась по-прежнему милой и ни капельки не обиженной на жизнь. Собственно говоря, Джерри считает, что большинство джентльменов грубы и жестоки и о девичьей душе даже не задумываются.

Оказывается, Джерри сам много пережил, он даже жениться не может из-за своей жены. Они с ней никогда не любили друг друга, но она была суфражисткой и предложила ему на ней жениться, и ему ничего другого не оставалось. Мы катались по парку допоздна, разговаривали на всякие философские темы, и я в конце концов сказала ему, что, по-моему, жизнь птиц является высшей формой цивилизации. Джерри называет меня «мой маленький философ», и я совершенно не удивлюсь, если мои размышления подскажут ему кое-какие идеи для его романов. Потому что Джерри говорит, что никогда не встречал девушек с такой внешностью и таким умом. Наши пути пересеклись в тот момент, когда он уже почти отчаялся повстречать свой идеал, а я ему сказала, что такие встречи — это судьба.

А еще Джерри говорит, что я напоминаю ему Елену Троянскую, которая была гречанкой. Я знаю только одного грека — мистера Георгополиса, он очень богатый человек, из тех, кого мы с Дороти называем «отличными покупателями» — ему можно позвонить в любое время дня и ночи и предложить пройтись по магазинам, и он, в отличие от большинства джентльменов, всегда с радостью соглашается. И еще — его совершенно не волнует, сколько чего стоит. И вообще, мистер Георгополис очень культурный человек: я знаю нескольких джентльменов, которые могут объясниться с официантом по-французски, а мистер Георгополис может поговорить с официантом еще и по-гречески, а это мало кто из джентльменов умеет.

* * *

1 апреля

Отныне я буду писать в дневнике с особым старанием, потому что теперь я пишу его для Джерри. Мы с ним решили как-нибудь вечерком усесться у камина и почитать мой дневник вслух. Только вот сегодня вечером Джерри уезжает в Бостон, потому что в Бостоне он должен прочитать лекции про все свои романы, но он обещал при первой же возможности примчаться назад. Пока его не будет, я решила заниматься самоусовершенствованием. А сегодня днем мы с ним идем в музей на Пятой авеню, потому что Джерри хочет показать мне какую-то очень-очень красивую чашу, которую давным-давно сделал ювелир по имени мистер Челлини, и еще он хочет, чтобы я прочитала книжку про жизнь мистера Челлини, она очень интересная, и пока Джерри будет в Бостоне, мне скучать не придется.

Сегодня утром позвонил мой приятель, знаменитый драматург по имени Сэм, — он хотел пригласить меня на литературный вечер, который они с друзьями-литераторами устраивают во «Флоренс Миллз» в Гарлеме, только Джерри не хочет, чтобы я шла туда с Сэмом, потому что Сэм все время рассказывает всякие рискованные истории. Лично я придерживаюсь широких взглядов и всегда говорю, что ничуть не против рискованных историй, если они по-настоящему смешные. Дело в том, что у меня прекрасное чувство юмора. Но Джерри считает, что Сэм не всегда отбирает подходящие истории, и он бы предпочел, чтобы я с Сэмом не ходила. Так что я останусь дома, буду читать книжку мистера Челлини, потому что, собственно говоря, главное для меня — овладевать знаниями. Так что пока Джерри будет в Бостоне, я собираюсь только этим и заниматься. Только что я получила телеграмму от Уилли Гвинна — он завтра возвращается из Европы, но я даже встречаться с ним не хочу. Он милый мальчик, только толку от него никакого, и я теперь, познакомившись с таким замечательным джентльменом, как Джерри, не собираюсь тратить свое время на Уилли Гвинна.

* * *

2 апреля

Сегодня с утра я пребываю в унынии, так со мной всегда бывает, когда я не знаю, чем себя занять. Потому что книжку мистера Челлини я решила не читать. Собственно говоря, кое-где даже забавно, потому что там есть довольно рискованные места, только они не подряд, а мне никогда не нравилось рыскать по книжке в поисках тех мест, которые мне интересны, особенно если по-настоящему забавных в книжке не так уж и много Так что я решила времени на это не тратить, а сегодня утром велела Лулу работой по дому не заниматься, а прочитать книжку под названием «Лорд Джим» и мне все рассказать — так я в отсутствие Джерри буду овладевать знаниями. Но, доставая книжку, я чуть было не перепутала и не дала Лулу вместо нее книжку под названием «Негр с „Нарцисса"“, что могло бы ее обидеть. Собственно говоря, я не понимаю, почему писатели не могут употреблять „цветной“ вместо „негр“, ведь негры же тоже не бесчувственные.

Только что я получила телеграмму от Джерри (он возвращается завтра) и орхидеи от Уилли Гвинна, так что сегодня вместо того, чтобы предаваться унынию, я вполне могу сходить в театр, ведь он все-таки очень милый мальчик и никогда не совершает предосудительных поступков. Очень уж тоскливо целыми днями сидеть дома и все читать, читать, читать… Разве что книжка попадется интересная, но это редко случается.

* * *

3 апреля

Сегодня утром я была такая расстроенная, что даже обрадовалась, когда получила письмо от мистера Эйсмана. А все потому, что вчера пришел Уилли Гвинн, чтобы отвезти меня на «Шалуний», но он был в состоянии такого опьянения, что мне пришлось позвонить в его клуб, чтобы прислали такси и доставили его домой. Поэтому в девять часов вечера я оказалась дома одна с Лулу, делать мне было совершенно нечего, я заказала телефонный разговор с Бостоном, хотела поговорить с Джерри, но дозвониться не удалось. Лулу пробовала научить меня играть в маджонг, но я никак не могла сосредоточиться на игре, а все потому, что была очень расстроена. Думаю, сегодня надо зайти к мадам Фрэнсез, заказать несколько вечерних платьев, может, хоть это меня взбодрит.

Ну вот, Лулу только что принесла мне телеграмму от Джерри, он приезжает днем, но встречать на вокзале его не стоит — из-за репортеров, которые вечно встречают его прямо у поезда, откуда бы он ни приезжал. Он сразу же поедет ко мне, потому что ему надо о чем-то со мной поговорить.

* * *

4 апреля

Какой вчера был вечер! Оказывается, Джерри безумно в меня влюблен. Потому что — он так сказал — все время, пока он был в Бостоне и читал лекции в женских клубах, он смотрел на лица этих клубных дам и все думал, как я прекрасна. А еще он сказал, что в мире есть одна-единственная женщина, и это я. Но, похоже, Джерри находит мистера Эйсмана ужасным типом и считает, что ничего хорошего из нашей дружбы получиться не может. Это меня очень удивило, ведь они так хорошо ладили, но Джерри, похоже, хочет, чтобы я с мистером Эйсманом никогда больше не встречалась. Он хочет, чтобы я забросила все и учила французский, а он получит развод, и мы поженимся.

Потому что Джерри не нравится та жизнь, которой мы все живем здесь, в Нью-Йорке, и он мечтает, чтобы я поехала домой, в Арканзас, к папе, а он мне будет присылать книжки, чтобы я там не заскучала. А еще масонское кольцо, которое еще времен Соломона и которое он даже своей жене никогда не разрешал носить, он подарил мне в знак помолвки, и сегодня днем его знакомая дама принесет мне свой учеб-пик — она придумала новую систему обучения французскому. Но я все еще немножко расстраиваюсь. Я всю ночь не спала, все думала о тех ужасных вещах, которые Джерри наговорил про Нью-Йорк и мистера Эйсмана. Я, конечно, понимаю, что Джерри ревнует меня к моим друзьям-джентльменам, и я, конечно, никогда не считала мистера Эйсмана Рудольфе Валентине, но Джерри сказал, что его просто тошнит, как он подумает, что такая милая девушка дружит с мистером Эйсманом. От этого я так и расстроилась. Вообще-то Джерри обожает долгие разговоры, а я считаю, что от долгих разговоров одно расстройство, и еще от них в голову лезут всякие мысли, о которых, когда есть чем заняться, не задумываешься. Поскольку Джерри не возражает против моих встреч с джентльменами, общение с которыми дает пищу для ума, я иду на ланч с Эдди Голдмарком из «Голдмарк Филмз», который все уговаривает меня подписать контракт и сниматься в кино. Дело в том, что мистер Голдмарк безумно влюблен в Дороти, а Дороти ужасно хочет, чтобы я вернулась в кинематограф: она говорит, что если я стану сниматься, она тоже станет.

* * *

6 апреля

Ну вот, я наконец написала мистеру Эйсману, что собираюсь замуж, а он, похоже, решил немедленно приехать, потому что хочет мне дать какой-то совет. Джерри говорит, что женитьба — дело очень и очень серьезное, и он часами об этом беседует. Собственно говоря, он вообще разговаривает непрерывно, он, по-моему, вообще не хочет ходить ни на шоу, ни на танцы, а хочет только разговаривать и разговаривать, а я, если не найду наконец, чем себя занять, больше этого не выдержу!

* * *

7 апреля

Ну вот, сегодня утром приехал мистер Эйсман, мы с ним имели долгую беседу, и я в конце концов решила, что он прав. Потому что такую возможность упускать никак нельзя! Дело в том, что я собираюсь поехать в Париж — расширять кругозор и работать творчески. Действительно, зачем мне выходить замуж за писателя? Ведь тогда я так и буду просто женой Джеральда Лэмсона и больше никем. Более того, я окажусь вовлеченной в скандал с разводом, что опозорит мое честное имя. А мистер Эйсман сказал, что девушкам нечасто предоставляется такая возможность и упускать ее не стоит. Так что во вторник я отплываю во Францию и в Лондон и беру с собой Дороти, а мистер Эйсман присоединится к нам позже. Дороти знает там все ходы-выходы, и в Париже она ведет себя так, будто знает французский, а кроме того, она знает одного французского джентльмена, который там родился и воспитывался, по-французски говорит как абориген, а Париж знает как свои пять пальцев. А еще Дороти говорит, что в Лондоне и так почти все говорят по-английски. Так что все складывается удачно: мистер Лэмсон уехал в Цинциннати читать лекции и вернется только в среду, и я напишу ему письмо и сообщу, что должна отбыть в Европу, а с ним мы, возможно, увидимся позже. Так я буду избавлена от необходимости вести с ним длинные беседы, которые бы меня так расстроили. Мистер Эйсман подарил мне очень миленькое жемчужное ожерелье, а Дороти — бриллиантовую булавку, и мы все поехали ужинать в «Колони», а потом — на шоу и в «Трокадеро» и провели замечательный вечер.



Глава 2

Превратности судьбы

11 апреля

Ну вот, мы с Дороти уже на пароходе, плывем в Европу — это понятно по тому, что кругом океан. Обожаю океан! Собственно говоря, я обожаю пароходы, и от «Мажестик» я просто в восторге — даже не похоже, что это корабль, здесь все как в «Ритце», и стюард говорит, что в этом месяце океан не такой противный, как обычно. Мистер Эйсман собирается через месяц встретиться с нами в Париже, ему туда надо по делам. Он говорит, что самые модные фасоны пуговиц можно найти только в Париже.

Дороти прогуливается взад-вперед по палубе с джентльменом — она с ним познакомилась на трапе, а я не собираюсь тратить свое время на прогулки с джентльменами, потому что, если бы я только и знала, что гулять, я бы не вела дневник и не читала бы всякие замечательные книжки, которые так расширяют мой кругозор. Дороти на кругозор наплевать, я ее всегда ругаю за то, что она только и знает, что тратить время попусту, и прогуливается с джентльменами, у которых за душой ничего нет, в то время как Эдди Голдмарк из «Голдмарк Филмз» человек очень состоятельный и дарит девушкам такие замечательные подарки. А она тратит время попусту и вчера, как раз в день нашего отплытия, не пошла на ланч с мистером Голдмарком, а отправилась на ланч с джентльменом из Балтимора по имени мистер Менкен, который всего-навсего издает какой-то журнал, в котором даже картинок нет. Мистер Эйсман всегда говорит, что не всякая девушка так стремится расширять кругозор, как я.

Так вот, мистер Эйсман и Лулу пришли меня проводить, и Лулу все время плакала. Я даже думаю, что будь она белой, а не цветной, она бы, по-моему, все равно не могла бы любить меня сильнее! У Лулу была такая тяжелая жизнь — когда она была совсем молоденькая, ее безумно полюбил один носильщик с вокзала. Она поверила ему, он ее увез из дома в Аш-табулу, а там обманул и бросил. Так вот, когда она оказалась обманутой и брошенной, она хотела вернуться домой, но оказалось, что уже поздно — ее лучшая подружка, которой она доверяла как себе, отбила у нее мужа, и тот отказался принять Лулу назад. Я ей всегда говорю: работай у меня, сколько захочешь, и она будет присматривать за моей квартиркой, пока я не вернусь, потому что сдавать ее другим жильцам я не буду ни за что. Вот Дороти сдала, когда в прошлом году уезжала в Европу, а джентльмен, который ее снял, принимал у себя девушек сомнительного поведения.

Мистер Эйсман буквально завалил нашу каюту цветами, и стюард, бедный, запарился, пока нашел вазы для всех. Собственно говоря, стюард сказал, что как только увидел нас с Дороти, так сразу понял: для нашей каюты ваз понадобится немало. И конечно же, мистер Эйсман прислал, как всегда, множество книг, потому что знает, как я рада хорошей книге. Он мне достал большую книгу про этикет, потому что, как он говорит, в Англии и Лондоне без этикета никуда, и девушкам полезно будет ему поучиться. Так что после ланча я возьму ее с собой на палубу и буду читать. Мне всегда хотелось узнать, как, например, следует вести себя девушке, когда джентльмен, которого она видит впервые в жизни, обращается к ней в такси. Мне это обычно досаждает, но я считаю, что надо обязательно давать человеку шанс.

Пришел стюард, говорит, что настало время ланча, так что я отправляюсь наверх, потому что джентльмен, с которым Дороти познакомилась на трапе, пригласил нас на ланч в «Ритц» — это такая специальная столовая зала, где можно потратить кучу денег, потому что в соседней зале еду разносят бесплатно.

* * *

12 апреля

Сегодняшнее утро я намереваюсь провести в постели, поскольку очень расстроена: я повстречала некоего джентльмена, это меня и расстроило. Я не вполне уверена, что это был именно тот джентльмен, так как я видела его в баре издалека, но если это действительно он, это доказывает, что если уж у девушки трудная судьба, то такой она и останется. Когда мне показалось, что я увидела именно этого джентльмена, я была с Дороти и майором Фальконом, тем самым джентльменом, с которым Дороти познакомилась на трапе, и майор Фалькон заметил, как я расстроилась, и все спрашивал меня, что случилось, но все это так ужасно, что мне даже рассказывать никому не хочется. Так что я пожелала майору Фалькону спокойной ночи и оставила его с Дороти, а сама пошла к нам в каюту и расплакалась, а потом послала стюарда за шампанским, чтобы хоть немного взбодриться. Собственно говоря, шампанское всегда настраивает меня на философский лад, потому что, выпив его, я понимаю: если у девушки такая трудная судьба, с этим ничегошеньки не поделаешь. Так что сегодня утром стюард принес мне кофе и кувшин воды со льдом, и я решила остаться в постели и шампанского до ланча не пить.

Дороти понятия не имеет, что такое трудная судьба, поэтому и тратит свое время попусту, и я даже сомневаюсь, правильно ли я поступила, взяв с собой ее, а не Лулу. Вообще-то она производит на джентльменов не лучшее впечатление, потому что употребляет много жаргонных словечек. Когда вчера я шла на ланч с ней и майором Фальконом, я услышала, как она говорит майору Фалькону, что порой ей «до чертиков» нравится пребывать в состоянии опьянения. Она даже не сказала про состояние опьянения, а употребила жаргонное слово, а еще мне всегда приходится ей напоминать, чтобы она не говорила «до чертиков», потому что это тоже жаргонное выражение и ей не следует им пользоваться.

Майор Фалькон, хоть и англичанин, но оказался милейшим джентльменом. Он действительно тратит много денег, и мы замечательно провели время в «Ритце» сначала за ланчем, а потом за ужином, но тут я увидела джентльмена, встреча с которым меня так расстроила, и поскольку я по-прежнему расстроена, я, пожалуй, оденусь и выйду на палубу, чтобы проверить, действительно ли это тот человек, про которого я подумала. Собственно говоря, делать мне сейчас больше нечего, потому что в дневнике я уже пописала, а книжку про этикет решила не читать — я ее просмотрела, и в ней, похоже, нет ничего, что бы мне хотелось узнать, потому что там слишком много понаписано про то, как следует обращаться к лордам, а все лорды, с которыми я встречалась, сами мне говорили, как их называть, и обычно это оказывалось какое-нибудь миленькое имечко вроде Куку, который на самом деле лорд Куксли. Так что незачем мне на такую книжку время тратить. До чего же все-таки обидно, что меня так расстроила встреча с тем джентльменом!

* * *

13 апреля

Джентльмен действительно оказался тем самым человеком, и когда я в этом убедилась, мне чуть с сердцем плохо не стало. Потому что я вспомнила про такое, о чем любой на моем месте предпочел бы забыть. Так вот, вчера, когда я пошла на палубу проверить, тот ли это джентльмен, я повстречала милейшего джентльмена, с которым познакомилась на одной вечеринке. Зовут его мистер Гинзберг. Только теперь его зовут не мистер Гинзберг, потому что один джентльмен из Лондона по имени Баттенбург (он какой-то там родственник какого-то короля) сменил свою фамилию на Маунтоаттен, что значит, как сказал мистер Гинзберг, практически то же самое. А мистер Гинзберг тоже сменил фамилию и зовется теперь мистер Маунтгинц — он считает, что так аристократичнее. Мы с ним прогуливались по палубе и столкнулись с тем джентльменом лицом к лицу, и я поняла, что это и в самом деле он, а он понял, что это я. Он весь покраснел — будто краской его залили. Я ужасно расстроилась, сказала мистеру Маунтгинцу до свидания и побежала в свою каюту плакать. Но спускаясь по лестнице, я столкнулась с майором Фальконом, и он заметил, что я расстроена. Так вот, майор Фалькон прямо-таки заставил меня пойти с ним в ресторан, чтобы я выпила немного шампанского и все ему рассказала.

И я рассказала майору Фалькону про то, как жила в Арканзасе и папа послал меня в Литтл-Рок учиться на стенографистку. Собственно говоря, мы с папой немножко поссорились, потому что папе не нравился джентльмен, который встречался со мной в парке, и папа решил, что мне лучше будет на время уехать. Я почти неделю пробыла в бизнес-колледже в Литтл-Роке, а потом в бизнес-колледж обратился джентльмен по имени мистер Дженнингз, которому нужна была стенографистка. Из всех девушек, что там учились, он выбрал меня. И он сказал нашей преподавательнице, что поможет мне завершить обучение прямо у него в конторе — он был юристом, и особых навыков от меня не требовалось. Так вот, мистер Дженнингз мне очень помогал, и я проработала у него почти год, а потом выяснила, что он не принадлежит к тем джентльменам, с которыми девушка может чувствовать себя в безопасности. Дело в том, что как-то вечером я пришла к нему в квартиру и обнаружила там девушку, известную на весь Литтл-Рок своим не слишком примерным поведением. И когда я поняла, что подобные девицы посещают мистера Дженнингза, со мной случилась настоящая истерика, я даже впала в беспамятство, а когда пришла в себя, оказалось, что в руке у меня револьвер, который выстрелил в мистера Дженнингза.

Так вот, этот джентльмен с нашего парохода оказался тем самым окружным прокурором, который присутствовал на суде, и на суде он вел себя крайне резко и обзывал меня такими словами, которые я в дневнике даже писать не хочу. Вообще-то, в суде все, кроме окружного прокурора, были со мной очень милы, а мужчины-присяжные даже плакали, когда мой адвокат, указав на меня, сказал им, что у каждого из них наверняка есть мать или сестра. Присяжные удалились всего на три минуты и признали меня невиновной, и они были такие милые, что я их всех-всех расцеловала, а когда я целовала судью, у него в глазах слезы стояли, и он отвез меня к себе домой и познакомил с сестрой. Собственно говоря, когда мистера Дженнингза застрелили, мне и пришло в голову сниматься в кино, а судья Хиббард купил мне билет в Голливуд. Судья Хиббард и дал мне это имя, потому что то, которое я носила, ему не нравилось, и он сказал, что имя девушки должно отражать ее натуру. Он сказал, что меня следует называть Лорелеей — так звали девушку, которая знаменита тем, что сидела на скале где-то в Германии. А в Голливуде, когда я снималась в кино, я познакомилась с мистером Эйсманом, и он сказал, что девушке с моим умом не следует сниматься в кино, ей нужно получать образование, и он забрал меня из кинематографа и занялся моим образованием.

Майор Фалькон слушал меня очень внимательно и сказал, что это удивительное совпадение, потому что окружной прокурор, которого зовут мистер Бартлетт, работает теперь на американское правительство и сейчас по каким-то секретным делам Дяди Сэма направляется в место под названием Вена, но это — страшная тайна, а мистеру Фалькону очень хотелось бы эту тайну узнать, потому что английское правительство специально за этим послало его в Америку. Но, конечно же, мистер Бартлетт не должен знать, кто майор Фалькон на самом деле, потому что это тоже секрет, но мне его майор Фалькон рассказал, потому что видит, кому можно доверять. А еще майор Фалькон говорит, что, по его мнению, такая девушка, как я, должна простить и забыть, что мистер Бартлетт был со мной резок, он хочет нас свести поближе и думает, что мистер Бартлетт, когда узнает меня лучше, будет счастлив со мной беседовать. Как бы это было романтично, если бы мы с мистером Бартлеттом подружились, а джентльмены, которые работают на Дядю Сэма, очень любят романтические отношения с девушками. Так что сегодня вечером, после ужина, он устроит нашу встречу на палубе, и я прощу мистера Бартлетта и стану с ним беседовать, потому что незачем девушке держать зло на джентльмена, который просто исполнял свой долг. А еще мистер Фалькон принес мне большой флакон духов и игрушечную собаку — их продают в магазинчике здесь, на корабле. Да уж, майор Фалькон действительно умеет поднять девушке настроение, так что сегодня вечером я обязательно помирюсь с мистером Бартлеттом.

* * *

14 апреля

Ну вот, мы с мистером Бартлеттом вчера вечером помирились и отныне собираемся дружить и обо всем друг с другом беседовать. А когда, уже довольно поздно, я вернулась к себе в каюту, зашел мистер Фалькон — он хотел узнать, подружились ли мы с мистером Бартлеттом, потому что он считает, что такой умной девушке, как я, найдется о чем поговорить с таким умным джентльменом, как мистер Бартлетт, который знает все про секреты Дяди Сэма.

Так вот, я рассказала мистеру Фалькону, что мистер Бартлетт считает, что у нас с ним все как в пьесе, потому что тогда, в Литтл-Роке, когда он меня обзывал всякими словами, он думал, что я такая и есть А теперь он понял, что я не такая, и признался мне, что раньше считал, будто я бессердечная и только и знаю, что делать гадости. А теперь он думает, что мне обязательно надо написать пьесу про то, как он меня обзывал в Литтл-Роке всякими словами, а теперь, семь лет спустя, мы стали друзьями.

И я сказала мистеру Фалькону, что сказала мистеру Бартлетту, как бы мне хотелось написать пьесу, только у меня действительно нет времени, потому что много времени уходит на ведение дневника и чтение хороших книжек. Мистер Бартлетт и не знал, что я читаю книжки, а он — какое совпадение — их тоже читает. Сегодня днем он мне принесет философскую книжку «Улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайтесь», которую читают все самые умные сенаторы в Вашингтоне: она отлично поднимает настроение.

А еще я сказала мистеру Фалькону, что дружба с мистером Бартлеттом очень расстраивает нервы, потому что мистер Бартлетт ничего не пьет, а уж танцует так, что об этом лучше не упоминать. Он пригласил меня поужинать за его столиком, то есть не в «Ритце», и я сказала, что не могу, но майор Фалькон сказал, что я обязательно должна это сделать, но я сказала мистеру Фалькону, что всему есть предел. Так что до ланча я буду сидеть в каюте, а потом пойду на ланч в «Ритц» с мистером Маунтгинцем, который умеет угодить даме.

Дороти наверху, на палубе, тратит попусту время с одним джентльменом, который всего-навсего чемпион по теннису. Так что я сейчас позвоню стюарду и закажу шампанского: оно очень полезно во время морских путешествий. Стюард — очень милый мальчик, у него была такая тяжелая жизнь, и ему нравится мне все про себя рассказывать. Дело в том, что его арестовали во Флэтбуше, потому что он пообещал одному джентльмену принести ему какое-то очень хорошее виски, а его приняли за бутлегера. Его посадили в тюрьму, в камеру к двум другим джентльменам, которые оказались очень-очень знаменитыми грабителями. Собственно говоря, их фотографии были опубликованы во всех газетах, и о них только и говорили. Так вот, мой стюард, которого на самом деле зовут Фред, очень гордился тем, что сидит в камере с такими знаменитыми грабителями. И когда они его спросили, за что его посадили, он не хотел говорить, что он простой бутлегер, а рассказал им, что поджег в Оклахоме один дом и сгорела целая семья. Все бы ничего, но полиция установила в камере диктофон, и его рассказ использовали против него же, а его не выпускали, пока не расследовали все дела о пожарах в Оклахоме. Я всегда считала, что гораздо полезнее общаться с такими людьми, как Фред, которые через многое прошли и много страдали, а не с джентльменами вроде мистера Бартлетта. Но мне придется весь день общаться с мистером Бартлеттом, потому что майор Фалькон договорился с ним за меня, что я проведу время с ним.

* * *

15 апреля

Вчера вечером на корабле устроили настоящий бал-маскарад, и все — в благотворительных целях, потому что, оказывается, у многих моряков есть дети-сироты — ведь моряки выходят в море, а там штормы и бури. Так что мистер Бартлетт произнес целую речь о сиротах, особенно о тех, у кого родители моряки. Мистер Бартлетт вообще любит произносить речи. Собственно говоря, он их произносит, даже когда прогуливается с девушкой по палубе. Бал-маскарад получился очень даже симпатичный, а один джентльмен был просто вылитый мистер Чаплин. Мы с Дороти вообще-то не хотели идти на бал, но мистер Бартлетт купил нам в корабельном магазинчике две шали, мы повязали их на бедра, и все сказали, что из нас получились премиленькие Кармен. Мистер Бартлетт, майор Фалькон и чемпион по теннису были судьями. А мы с Дороти получили призы. Вообще-то я надеюсь, что больше мне не будут дарить игрушечных собак, потому что теперь их у меня целых три, и я никак не пойму, почему капитану не предложить мистеру Картье открыть на корабле ювелирную лавку, ведь совершенно неинтересно ходить с джентльменами на корабле за покупками, когда ничего, кроме игрушечных собак, купить нельзя.

Ну, а после того как мы получили призы, я обещала мистеру Бартлетту прогуляться по верхней палубе, потому что он, похоже, обожает любоваться луной. Так что я ему сказала, чтобы он поднимался наверх и ждал меня, а я приду позже, потому что пообещала мистеру Маунтгинцу с ним потанцевать. Он меня спросил, как долго я буду танцевать, а я ему сказала, пусть подождет и сам узнает. Мы с мистером Маунтгинцем замечательно танцевали и пили шампанское, но потом нас нашел майор Фалькон. Он, оказывается, искал меня и сказал, что не следует заставлять мистера Бартлетта ждать. Так что я отправилась на палубу, где был мистер Бартлетт, который, похоже, действительно безумно в меня влюблен, потому что с тех пор, как мы с ним подружились, он совершенно потерял сон. Он даже предположить не мог, что я такая умная, но теперь, когда он это понял, ему кажется, что такую девушку он искал всю жизнь, а еще он сказал, что считает, что единственное подходящее для меня место — это Вашингтон, округ Колумбия, где он и живет. А я ему сказала, что такое случается только по велению судьбы. Он хотел, чтобы завтра я сошла с парохода во Франции и поехала с ним в Вену. Кажется, Вена — это во Франции, а Англия оттуда слишком далеко. А я ему сказала, что не могу, потому что если он действительно безумно в меня влюблен, пусть сам едет в Лондон. Но он сказал, что у него в Вене важное дело, очень-очень секретное. А я сказала, не верю, что дело — наверняка какая-нибудь девица, потому что таких важных дел не бывает. Он мне ответил, что у него задание из Вашингтона, от американского правительства, но он не имеет права никому об этом рассказывать. А потом мы долго любовались луной. Я ему сказала, что поехала бы в Вену, если бы была уверена, что у него там дело, а не какая-то девица, потому что я просто представить себе не могу, что бывают такие важные дела. И тогда он мне все-все рассказал. Оказывается, Дядя Сэм хочет заполучить какие-то новые аэропланы, которые хотят заполучить и все остальные, особенно Англия, и Дядя Сэм придумал хитрый способ все это устроить, но о нем слишком долго рассказывать. Ну вот, мы так и сидели, пока солнце не взошло, и я совсем окоченела и сказала ему, что, пожалуй, спущусь в каюту, потому что пароход сегодня прибывает во Францию, а раз уж я собираюсь сойти во Франции и поехать с ним в Вену, то надо собрать вещи.

Я спустилась в каюту и легла спать. А потом пришла Дороти, которая гуляла по палубе с теннисным чемпионом, только она не заметила, как взошло солнце, потому что она не любит природу, а только и знает, что тратит время попусту и портит себе одежду, а я ей всегда говорила: не пей на палубе шампанское из горлышка — корабль же качает. Ланч я попрошу принести в каюту, а мистеру Бартлетту пошлю записку, что не смогу сойти с парохода во Франции и в Вену с ним не поеду, потому что у меня разболелась голова, но мы с ним когда-нибудь обязательно встретимся. В двенадцать ко мне придет майор Фалькон, а я вспомнила, какими словами обзывал меня мистер Бартлетт в Литтл-Роке, и ужасно расстроилась. Собственно говоря, джентльмену никогда не приходится расплачиваться за такие вот вещи, а девушке приходится. Так что я, наверное, расскажу майору Фалькону все про эти дела с аэропланами, раз уж это так его интересует. Мистер Бартлетт такими словами меня называл в Литтл-Роке, что я вообще считаю, что он не джентльмен. А вот майор Фалькон джентльмен, и он действительно хочет нам в Лондоне во всем помогать. Дело в том, что он знаком с принцем Уэльским и думает, что нам с Дороти, когда мы с ним познакомимся поближе, принц Уэльский понравится. Так что я останусь в каюте, пока мистер Бартлетт не сойдет на берег во Франции, потому что мне вовсе не хочется больше с ним встречаться.

А завтра рано утром мы уже будем в Англии. Я так волнуюсь, потому что сегодня утром мистер Эйсман, как всегда, прислал мне телеграмму, и он мне советует заводить как можно больше знакомств, поскольку путешествие — лучший способ расширить кругозор. Мистер Эйсман всегда прав, а майор Фалькон знает в Лондоне все достопримечательности, в том числе и принца Уэльского, так что, похоже, мы с Дороти замечательно проведем время в Лондоне.



Глава 3

Лондон: ничего особенного

17 апреля

Ну вот, наконец-то мы с Дороти в Лондоне. Вообще-то, в Лондон мы приехали вчера, поездом, потому что пароход до самого Лондона не доходит, а только до берега, и нужно пересаживаться на поезд. Собственно говоря, в Нью-Йорке все гораздо лучше, потому что пароход доплывает до него самого, и я начинаю подозревать, что Лондон не так уж и развивает кругозор. Но этого я мистеру Эйсману, когда вчера вечером посылала ему телеграмму, сообщать не стала, потому что мистер Эйсман послал меня в Лондон именно что расширять кругозор, и я ни за что ему не скажу, что Лондон — это просто ерунда какая-то, потому что в Нью-Йорке можно узнать гораздо больше.

Так вот, мы с Дороти приехали в «Ритц», где очень много американцев. Собственно говоря, можно даже подумать, что ты в Нью-Йорке, а я вообще считаю, что самое восхитительное в путешествиях — это когда все время встречаешь американцев и все время чувствуешь себя как Дома.

Так вот, вчера мы с Дороти пошли на ланч в «Ритц» и за соседним столиком заметили милейшую даму-блондинку, и я легонько толкнула Дороти под столом ногой, потому что, по-моему, не очень прилично толкать человека на виду у всех, а я все время хочу научить Дороти хорошим манерам. Так я ей говорю: «Посмотри, какая милая дама, наверняка американка». И точно — она с совершенно американским выговором позвала метрдотеля и очень сердито ему говорит: «Я в этом отеле тридцать пять лет останавливаюсь, и впервые меня заставляют ждать!» Голос я узнала — это и впрямь оказалась Фанни Вард. Мы пригласили ее пересесть к нам за столик и прелестно поболтали. Вообще-то, мы с Фанни знаем друг друга уже лет пять, но мне порой кажется, что знакомы мы гораздо дольше, потому что моя мама знавала ее еще сорок пять лет назад, когда они ходили вместе в школу, а потом мама со вниманием читала в газетах обо всех ее замужествах. Так вот, теперь Фанни живет в Лондоне и считается здесь одной из самых хорошеньких женщин. По-моему, Фанни — личность историческая, потому что если женщина считается хорошенькой на протяжении пятидесяти лет, то сама становится историей.

Ах, если бы мама не умерла от закупорки вен, мы с ней и Фанни чудесно бы провели время в Лондоне, потому что Фанни обожает ходить по магазинам. Так вот, мы пошли покупать шляпки, только не в шляпный отдел, а в детский, и там мы с Фанни купили несколько премиленьких шляпок, потому что детские шляпки стоят в два раза дешевле. Фанни, оказывается, всегда так делает. Вообще-то, Фанни просто обожает шляпки и покупает их в детском отделе каждую неделю, поэтому экономит кучу денег.

А потом мы вернулись в «Ритц», где должны были встретиться с майором Фальконом, потому что майор Фалькон пригласил нас на чай к одной даме по имени леди Шелтон. Майор Фалькон и Фанни пригласил, но она была вынуждена отказаться — у нее начинался урок музыки.

Так вот, в доме у леди Шелтон было много всяких людей весьма английского вида. Оказывается, некоторые лондонские дамы называются леди, что то же самое, что лорды. А те, которые не леди, те достопочтенные. Правда, есть еще и не леди, и не достопочтенные, а такие же, как мы, их можно называть попросту «мисс». Ну, леди Шелтон была просто в восторге от того, что мы, американки, пришли к ней домой. Она даже отвела нас с Дороти в малую гостиную и пыталась продать нам цветы из морских ракушек, которые она сама делает, по 25 фунтов за штуку. Мы у нее спросили, сколько это будет деньгами, и оказалось, что 125 долларов. Да, похоже, в Лондоне мне с Дороти придется нелегко, потому что ей никак не следовало говорить английской леди того, что она ей таки сказала. Вовсе не следовало ей говорить английской леди, что у нас в Америке мы используем ракушки точно так же, только под какую-нибудь одну прячем горошинку — это у нас игра такая. А я просто сказала леди Шелтон, что нам не нужны цветы из ракушек. А леди Шелтон сказала, что она знает, как мы, американцы, любим собак, поэтому она ужасно хочет познакомить нас со своей мамочкой.

Ну вот, поэтому она отвела меня, Дороти и майора Фалькона в дом к своей матери, которая живет тут же, за углом. Оказывается, ее мать называется графиней и она разводит собак. У матери тоже были гости, и мне показалось, что у нее для такой пожилой леди очень уж рыжие волосы и очень уж ярко накрашенные губы. А первое, что она спросила, так это купили ли мы у ее дочери цветы из ракушек. А мы сказали, что нет. Она, по-моему, вела себя совсем не так, как полагается вести себя графиням столь пожилого возраста, потому что она сказала: «Вот и правильно, милочки! Не позволяйте моей дочери себя надувать — они через неделю разваливаются». А потом она спросила, не хотим ли мы купить собаку. И я не успела остановить Дороти, которая тут же спросила: «А собаки через сколько разваливаются?» По-моему, графиня повела себя не так, как полагается вести себя графиням, потому что она громко-прегромко расхохоталась, сказала, что Дороти просто прелесть, а потом вцепилась в Дороти, поцеловала ее и уже не выпускала из своих объятий. Собственно говоря, я убеждена в том, что графине не следовало поощрять Дороти, а то получается, что она такая же невежа, как и Дороти. Но я все-таки сказала графине, что никакой собаки нам не нужно.

А потом я познакомилась с очаровательной английской леди, у которой в сумочке оказалась очень-очень симпатичная бриллиантовая диадема, потому что, как она сказала, она знала, что здесь в гостях будут какие-то американцы. Я вообще считаю, что бриллиантовая диадема — это просто чудесно, потому что я раньше не задумывалась о том, что бриллианты можно носить и на голове, и считала, пока не увидела эту диадему, что у меня есть почти все, что надо. Английская леди, ее зовут миссис Уикс, сказала, что она принадлежит ее семье уже давно, но бриллианты чем хороши — всегда выглядят как новенькие. Это меня заинтересовало всерьез, и я спросила, сколько это стоит по деньгам, и оказалось, что семь с половиной тысяч долларов.

Тогда я оглядела присутствующих и заметила одного вполне приличного вида джентльмена. Я спросила майора Фалькона, кто это, и он мне сказал, что зовут этого джентльмена сэр Фрэнсис Бикман и он вроде бы очень-очень богат. Тогда я попросила майора Фалькона нас друг другу представить, и, когда мы познакомились, я попросила сэра Фрэнсиса подержать мою шляпку, пока я буду примерять бриллиантовую диадему, ведь ее можно надеть вместо заколки, и я сказала сэру Фрэнсису Бикману, что, по-моему, так даже миленько. Он со мной согласился, но сказал, что, к сожалению, должен идти по делам. А потом ко мне подошла графиня, она, похоже, ужасная невежа, потому что она сказала: «Не тратьте на него время!», а еще сказала, что, когда сэр Фрэнсис Бикман тратит хоть грош, памятник некоему джентльмену по имени мистер Нельсон снимает шляпу и низко ему кланяется. Вообще-то, некоторые люди такие невежи, что у них обо всем и мнение такое же невежественное.

А я всем сердцем запала на бриллиантовую диадему и очень заволновалась, потому что миссис Уикс сказала, что вечером идет в один дом, где будет полным-полно всяких американцев, и они эту диадему с руками оторвут. А я так разволновалась, что дала ей сто долларов, и она обещала попридержать диадему для меня. И вообще, какой толк в путешествиях, если ты не можешь воспользоваться предоставляющимися возможностями, а выгодная сделка с настоящей английской леди — это так необычно! Так что вчера вечером я послала телеграмму мистеру Эйсману и написала ему, что он даже не представляет себе, насколько это дорогостоящее занятие — познавать мир в путешествиях, и мне просто необходимо раздобыть где-нибудь хотя бы десять тысяч долларов, но, надеюсь, мне не придется занимать эти деньги у малознакомого английского джентльмена, каким бы красавцем он ни был. Так что ночью я не могла сомкнуть глаз, и все из-за этих волнений — ведь если я не раздобуду денег на бриллиантовую диадему, забрать у английской леди сто долларов будет крайне нелегко.

Ну все, мне пора одеваться — майор Фалькон собирается показать нам с Дороти все лондонские достопримечательности. Но я совершенно убеждена в том, что, если не заполучу бриллиантовую диадему, моя поездка в Лондон окажется пустой тратой времени.

* * *

18 апреля

Ну и денек вчера выдался! Вообще-то, майор Фалькон заехал за нами с Дороти и собирался показывать нам достопримечательности. А я решила, что было бы чудесно пригласить еще одного джентльмена, и заставила майора Фалькона позвонить сэру Фрэнсису Бикману. Дело в том, что я получила телеграмму от мистера Эйсмана, в которой он сообщил, что не может послать мне десять тысяч долларов, а пошлет тысячу, а это в моих планах покупки бриллиантовой диадемы — что капля в море. Так вот, сэр Фрэнсис Бикман сказал, что он прийти не может, но я его по телефону так уговаривала, так уговаривала, что он в конце концов согласился.

Майор Фалькон сам водит машину, поэтому Дороти села с ним, а я — с сэром Фрэнсисом Бикманом, но я ему сказала, что не собираюсь называть его сэром Фрэнсисом Бикманом, а буду звать его Свинтусом.

В Лондоне все время устраивают жуткий шум ровным счетом из ничего. Собственно говоря, в Лондоне ничего стоящего и нету. Они, например, просто обмирают от какой-то башни2Имеется в виду лондонский Тауэр., которая даже ниже, чем здания Хикокс в Литтл-Рок, а уж у нас в Нью-Йорке такие башни, что там печные трубы и то выше. А сэр Фрэнсис Бикман очень хотел, чтобы мы вышли из машины и на эту башню посмотрели, потому что, как он сказал, там как-то ранним утром отрубили голову одной их очень знаменитой королеве, а Дороти сказал: «Вот дурочка! Незачем ей было в то утро вставать с постели!», и это, по-моему, единственное, что Дороти в Лондоне сказала умного.

Так что больше мы достопримечательностей не осматривали, потому что в чудном новеньком ресторанчике «Кафе де Пари» просто замечательные коктейли с шампанским, в Нью-Йорке таких ни за какие деньги не получишь, и я сказала Свинтусу, что когда путешествуешь, непременно надо обращать внимание на то, чего дома нету.

Так вот, мы с Дороти в дамской комнате «Кафе де Пари» пудрились и встретили там одну американку, которую Дороти знала еще по «Шалуньям», а теперь она живет в Лондоне. И она нам про Лондон все рассказала. Похоже, у лондонских джентльменов старомодные обычаи, и они почти не дарят девушкам подарков. Собственно говоря, английская девушка вообще может довольствоваться простым золотым мундштуком или «побрякушкой» — так англичане называют браслеты только из золота, безо всяких камушков, какие мы, американки, дарим своим горничным. Она сказала, сразу понимаешь, какие они, эти английские джентльмены, как увидишь, что даже их английские леди от них ничего добиться не могут. А еще сказала, что сэр Фрэнсис Бикман знаменит на весь Лондон, потому что тратит денег еще меньше, чем остальные джентльмены. Потом мы с Дороти распрощались с ее подружкой и Дороти сказала: «Давай скажем нашим кавалерам, что у нас головная боль, и вернемся в „Ритц“ — там-то есть настоящие американские мужчины». Дороти вообще сказала, что общество сэра Фрэнсиса Бикмана — слишком уж дорогая цена за пару коктейлей с шампанским. Но я сказала Дороти, что никогда не надо складывать оружие, и, по-моему, будет здорово, если такая американская девушка, как я, сумеет перевоспитать такого англичанина, как Свинтус, то есть сэр Фрэнсис Бикман.

Так вот, мы вернулись за столик, и я вынуждена признать, что Дороти насчет Свинтуса права, потому что он только и говорит, что о каком-то своем приятеле, который был известным английским королем по имени Эдвард. Свинтус сказал, что никогда не забудет, как король Эдвард шутил: как-то раз, например, они все были на яхте, сидели за столом, и король Эдвард вдруг встал и сказал: «Мне, джентльмены, плевать, чем вы собираетесь заниматься дальше. Я лично закурю сигару». И тут Свинтус жутко громко засмеялся. Я тогда, конечно, тоже жутко громко засмеялась и сказала Свинтусу, что он потрясающе умеет шутить. Вообще-то, со Свинтусом всегда знаешь, когда смеяться, потому что он хохочет первым.

А днем нам позвонила куча английских леди, приятельниц миссис Уикс, которые узнали, что я собираюсь купить бриллиантовую диадему, и нас пригласили к ним домой на чай, и мы с Дороти взяли с собой джентльмена, с которым Дороти познакомилась в холле. Он настоящий красавчик, правда, оказалось, что он всего-навсего танцор и работает, когда может, в кафе.

И мы пошли в дом к даме по имени леди Элмсворт, а она, похоже, решила продать нам, раз уж мы американки, написанный маслом портрет своего папочки, про которого она сказала, что это уистлер3Игра слов, whister — свистун (англ.). Здесь имеется в виду американский художник Джеймс Уистлер (1834 — 1903), много лет проживший в Лондоне.. Мы в Америке так называем свистунов, и я ей сказала, что мой папочка сам был свистун что надо, свистел с утра до ночи, а у меня его портрета так и нет, хотя каждый раз, когда он приезжал в Литтл-Рок, я его просто умоляла сходить сфотографироваться, но он так и не сходил.

Потом мы познакомились с дамой по имени леди Чизлби, которая тоже хотела пригласить нас к себе на чай, и мы ей сказали, что вообще-то покупать ничего не собираемся. А она сказала, что продавать ей совершенно нечего, и она просто хотела занять пять фунтов. Но мы к ней не пошли, и я вообще очень рада, что мистер Эйсман не поехал в Лондон, потому что английские леди все время приглашали бы его на чай, и он бы набрал целый обоз цветов из ракушек, собак и каких-нибудь древних картин, толку от которых совершенно никакого.

А вечером Свинтус, я, Дороти и танцор, которого зовут Джеральд, пошли в клуб «Кит-Кэт», потому что Джеральду, который сейчас без работы, все равно делать больше нечего. И мы с Дороти немножко поругались, потому что я Дороти сказала, что она слишком много времени тратит попусту, встречаясь со всеми подряд безработными мужчинами, только Дороти всегда начинает относиться к ним всерьез, а вести себя как следует так никогда и не научится. Я вот, например, всегда считала, что если девушке по-настоящему нравится проводить время с каким-то мужчиной, это ставит ее в крайне невыгодную позицию, и ничего хорошего тогда не жди.

Ну, а сегодня вечер обещает быть упоительным, потому что майор Фалькон везет нас на бал в дом одной леди, где обещает познакомить нас с принцем Уэльским. А теперь мне пора готовиться к свиданию со Свинтусом. Мы с ним, похоже, становимся настоящими друзьями, даже несмотря на то, что он мне пока что ни цветочка не прислал.

* * *

19 апреля

Вчера вечером мы и вправду познакомились с принцем Уэльским. Собственно говоря, майор Фалькон заехал за нами с Дороти в одиннадцать и повез в дом леди, которая давала прием. Принц Уэльский просто очарователен. Собственно говоря, он был бы очарователен, даже если бы не был принцем, потому что, даже если бы он не был принцем, он смог бы зарабатывать на жизнь, играя на гавайской гитаре. Ко мне подошла какая-то леди и сказала, что принц Уэльский хотел бы со мной познакомиться, и она нас представила друг другу, и я была так взволнована, когда он пригласил меня танцевать. Я решила, что запишу в дневник все-все, что он мне скажет, чтобы потом, когда я стану совсем старой, можно было это перечитывать. Так вот, когда мы пошли танцевать, я спросила его, хватает ли у него сил заниматься лошадьми, и он сказал: да, хватает. Мы с ним потанцевали, и он пригласил Дороти, а Дороти, по-моему, никогда не научится вести себя с принцами правильно. Потому что она сунула мне свой веер и в присутствии принца Уэльского заявила: «Подержи-ка, а я пойду впишу новую страницу в историю Англии». Я так беспокоилась, пока Дороти танцевала с принцем Уэльским, потому что она болтала непрерывно, и в конце концов принц Уэльский записал одно из жаргонных словечек, которые она вечно употребляет, на манжете, и если он как-нибудь скажет королеве какое-нибудь жаргонное слово из тех, что употребляет Дороти, то королева наверняка обвинит меня в том, что это я ввела такую девушку в английское общество. Так что когда Дороти вернулась, мы с ней немножко поругались, потому что Дороти сказала, что я, как познакомилась с принцем Уэльским, стала совсем уж англичанкой. А что такого — я часто вспоминаю, как мой папа в Арканзасе говорил, что его дедушка приехал из Австралии — это такое местечко где-то в Англии, так что ничего удивительного, что во мне иногда просыпается англичанка. Потому что, по-моему, девушка с английским акцентом — это очень мило.

* * *

20 апреля

Вчера днем я всерьез решила попробовать обучить Свинтуса вести себя с девушкой так, как ведут себя американские джентльмены. Так что я пригласила его прийти к нам в отель и выпить с нами чаю, потому что у меня разболелась голова. Дело в том, что в розовом пеньюаре я выгляжу совершенно очаровательно. Я дала задание коридорному, с которым мы с Дороти очень подружились, — его зовут Гарри и мы с ним часто беседуем. Так вот, я дала Гарри десять фунтов английских денег и велела ему пойти в самый дорогой цветочный магазин и купить на десять фунтов каких-нибудь очень-очень дорогих орхидей, принести их в четверть шестого нам в гостиную и сказать только, что это для меня. Ну вот, Свинтус пришел к чаю, и мы пили чай, и тут вошел Гарри, протянул мне огромную коробку и сказал, что это для меня Я открыла коробку, а в ней, естественно, лежала дюжина очень-очень красивых орхидей. Я стала искать карточку, но, конечно, карточки никакой не было, поэтому я кинулась к Свинтусу и сказала, что мне хочется его обнять, потому что это наверняка от него. Но он сказал: нет, не от него. А я сказала: наверняка от него, потому что в Лондоне есть один-единственный такой милый и щедрый джентльмен, способный на столь широкий жест — послать девушке дюжину орхидей, и это он. А он все равно сказал: нет, это не он. Я сказала: точно — он, потому в Лондоне есть только один такой замечательный джентльмен, который каждый день шлет даме по дюжине орхидей, и это он. Мне даже пришлось извиниться, что я так крепко его обняла, но я ему сказала, что я такая импульсивная, и когда я поняла, что он собирается слать мне по дюжине орхидей каждый день, я просто не могла сдержаться.

А когда пришли Дороти с Джеральдом, я им рассказала, что Свинтус оказался настоящим джентльменом, и еще сказала, что джентльмен, который шлет по дюжине орхидей каждый день, ведет себя как принц Свинтус залился краской и был так доволен, что даже не сказал, что это не он Потом я начала вокруг него суетиться и посоветовала ему быть начеку, потому что он такой красавчик, а я такая импульсивная, что как-нибудь не удержусь и прямо-таки его поцелую. Свинтусу было очень приятно, что его назвали красавчиком, и он все время краснел и глупо ухмылялся. Потом он пригласил нас на ужин, и они с Джеральдом пошли переодеться к ужину. А мы с Дороти, когда они ушли, немножко поругались, потому что Дороти меня спросила, кто из братьев Джессов Джеймсов мой отец. А я ей сказала, что никогда не опушусь до того, чтобы тратить время на мужчину, оказавшегося просто-напросто танцором, к тому же временно безработным. Дороти же мне сказала, что Джеральд — не просто мужчина, а настоящий джентльмен, потому что он прислал ей записку на бумаге с вензелем, а я ей сказала — ну и съешь его, этот вензель. Ну вот, а потом мы пошли одеваться.

Сегодня утром Гарри, наш приятель-коридорный, разбудил меня в десять утра — он принес коробку с дюжиной орхидей от Свинтуса. Пусть Свинтус пришлет мне еще несколько дюжин орхидей, тогда он поймет, что проще было бы согласиться на бриллиантовую диадему. Я твердо убеждена, что надо воспитывать в джентльменах привычку тратить деньги, и если начать с покупки дюжины орхидей каждый день, то привычка выработается легко.

* * *

21 апреля

Вчера днем я взяла Свинтуса за покупками, и мы отправились на Бонд-стрит. Я отвела его в ювелирный магазин — сказала, что мне необходима серебряная рамка, куда я вставлю его фотографию. А еще я сказала, что когда девушка знакомится с таким красивым джентльменом, ей хочется держать его фотографию на своем туалетном столике, чтобы все время на нее любоваться. Свинтус был явно польщен. Ну вот, мы с ним пересмотрели все серебряные рамочки, а потом я сказала, что серебряная рамка для его фотографии не годится, и я это поняла, как только увидела золотые. И тогда мы стали смотреть золотые. А потом оказалось, что на фотографии он в форме, я и сказала, что в форме он выглядит совсем замечательно и золотой рамки недостаточно, но платиновых у них не нашлось и пришлось просто купить лучшее, что у них было.

А потом я его спросила, не может ли он завтра, когда мы пойдем на чай к миссис Уикс, надеть форму. Он был очень польщен, улыбался во весь рот и сказал, что обязательно наденет форму. А я сказала, что я, бедняжка, рядом с ним в форме буду выглядеть такой простушкой. И тогда мы стали выбирать для меня браслет, но тут в магазин вошла хорошая приятельница его жены, которая живет в загородном доме, и Свинтус ужасно занервничал — не хотел, чтобы его увидели в ювелирном магазине, куда он столько лет не захаживал, и нам пришлось уйти.

Сегодня утром Дороти позвонил Джеральд, он сказал, что послезавтра устраивают прием в саду с благотворительной распродажей, и спросил, не согласимся ли мы с Дороти поработать на этой распродаже, и мы сказали: да, конечно.

А сейчас мне надо позвонить миссис Уикс и сказать ей, что я с ее позволения приведу на чай сэра Фрэнсиса Бикмана. Жаль только, что Свинтус так любит рассказывать всякие истории. Собственно говоря, мне даже нравится, когда джентльмен рассказывает истории, только когда эти истории разные, а когда он рассказывает все время одни и те же истории, это ужасно действует на нервы. Да и вообще, Лондон мало расширяет кругозор, я ничего нового не узнаю, только слушаю истории Свинтуса, и мне вовсе не хочется их запоминать. Так что Лондон мне уже надоел.

* * *

22 апреля

Вчера Свинтус пришел в форме, только он был очень расстроен, потому что получил письмо. Оказывается, в Лондон приезжает его жена, она каждый год ездит в Лондон перешивать свою одежду, потому что она из тех женщин, которые любят экономить. Так вот, она собирается остановиться у той самой дамы, которая видела нас в ювелирном магазине, потому что у друзей останавливаться дешевле. Я очень хотела Свинтуса подбодрить и сказала, что эта дама, по-моему, нас не видела, а если и видела, то наверняка своим глазам не поверила — ведь не мог же он оказаться в ювелирном магазине. Только я не стала ему говорить, что нам с Дороти хочется поскорее уехать в Париж, потому что общество Свинтуса очень действует девушке на нервы. Но я сделала все, чтобы Свинтус почувствовал себя в форме как можно лучше, и даже сказала ему, что могла бы соответствовать ему, только если бы у меня была бриллиантовая диадема. А потом я ему сказала, что даже когда его жена приедет в Лондон, мы с ним будем дружить по-прежнему, потому что я им восхищаюсь, вне зависимости от того, в Лондоне его жена или нет, и еще сказала, что, по-моему, такие встречи — это перст судьбы. Потом мы пошли на чай К миссис Уикс, и Свинтус договорился с миссис Уикс, что он купит у нее бриллиантовую диадему, а она чуть чувств не лишилась, но пообещала хранить это в тайне, тем более что ей бы все равно никто не поверил. Так что теперь у меня есть бриллиантовая диадема, и я не могу не признать — все всегда складывается к лучшему. Только я пообещала Свинтусу, что всегда буду жить в Лондоне и мы с ним всегда будем дружить. Потому что Свинтус говорит, я — единственная, кто ценит его за его истинные достоинства.

* * *

25 апреля

В последние дни мы были ужасно заняты, и у меня даже не было времени вести дневник, а теперь мы на пароходе, который плывет в Париж, и в Париже мы будем уже к вечеру. До Парижа, оказывается, гораздо ближе, чем до Лондона Собственно говоря, мне совершенно непонятно, почему до Лондона надо добираться шесть дней, а до Парижа всего день.

Дороти совершенно расстроена, она даже ехать не хотела, потому что она безумно влюблена в Джеральда, и Джеральд сказал, что нам незачем уезжать из Лондона и надо посмотреть Англию, раз уж мы здесь. Но я сказала, что если Англия такая же, как Лондон, то мне совершенно непонятно, что в ней может быть интересного. Собственно говоря, мы даже немножко поругались, потому что Джеральд пришел на вокзал с браслетом для Дороти, вот я и сказала Дороти, что от такого человека надо избавиться. А Дороти пришлось ехать со мной, потому что ее дорожные расходы оплачивает мистер Эйсман, и он хотел, чтобы Дороти была моей компаньонкой.

Последним событием в Лондоне был прием в саду. Я продала очень много красных воздушных шариков, а один шарик я продала Гарри Лодеру — это такой знаменитый шотландский джентльмен, известный тенор — за двадцать фунтов. А Дороти сказала, что мне незачем покупать билет на пароход до Парижа, потому что, если мне это удалось, я и через пролив могу пройти по воде.

Свинтус еще не знает, что мы уехали, но я послала ему письмо и написала, что мы с ним когда-нибудь еще увидимся. Я так рада была съехать наконец из «Ритца», потому что шесть десятков орхидей в номере очень напоминают похороны. Я послала телеграмму мистеру Эйсману и сообщила, что в Лондоне мы ничему не могли научиться, потому что и так знаем слишком много, а если мы поедем в Париж, то сможем хотя бы выучить французский, если захотим.

Я очень-очень заинтригована — я столько слышала про Париж и думаю, что там кругозор можно расширить гораздо больше, чем в Лондоне, и я мечтаю посмотреть на парижский «Ритц».



Глава 4

Божественный Париж

27 апреля

Париж божественен. Мы с Дороти приехали сюда вчера, и здесь действительно божественно. Потому что французы восхитительны. Когда мы сошли с парохода и проходили через таможню, было довольно жарко и чем-то пахло, а французские джентльмены на таможне визжали ужасно пронзительно. Я огляделась по сторонам и увидела одного французского джентльмена в роскошной форме и решила, что это, наверное, очень важный джентльмен. Я дала ему двадцать франков французских денег, он всех растолкал и отнес наш багаж прямо на таможню. Я считаю, что двадцать французских франков — это очень дешево для такого джентльмена, у которого только на мундире золотого шитья долларов на сто, про брюки я и не говорю.

Собственно говоря, французские джентльмены, по-моему, так пронзительно визжат, особенно таксисты, когда получают на чай всего лишь маленькую монетку, которая называется «пятьдесят сантимов». Во французских джентльменах что хорошо — каждый раз, когда французский джентльмен начинает пронзительно визжать, его — кем бы он ни был — можно остановить пятью франками. Так приятно становится, когда французский джентльмен перестает визжать, что на это и десяти франков не жалко.

Так вот, мы поехали в отель «Ритц», и «Ритц» просто божественен. Потому что, по-моему, если девушка сидит в восхитительном баре, пьет восхитительные коктейли и смотрит на всяких важных французов, это и есть счастье. Собственно говоря, когда девушка сидит и смотрит на сестер Долли, на Перл Уайт, Мэйбелл Гилман Кори и миссис Нэш, она получает высочайшее наслаждение. Потому что когда девушка смотрит на миссис Нэш и понимает, что при миссис Нэш нет ни одного джентльмена, у нее дух захватывает.

Когда гуляешь и читаешь таблички с названиями всяких исторических мест, тоже дух захватывает. Мы с Дороти вышли на прогулку и прошли всего несколько кварталов, но увидели почти все исторические места — и «Коти», и «Картье», и я поняла, что мы наконец-то нашли то, что помогает расширять кругозор, и наша поездка удалась Собственно говоря, я всячески стараюсь, чтобы Дороти расширяла свой кругозор и училась быть почтительной Так что когда мы с ней стояли на углу какой-то там Плас Вандом, оказалось, что если повернуться спиной к памятнику, который у них стоит прямо посредине, и посмотреть вверх, то видишь вывеску «Коти». Я спросила Дороти, разве ее не волнует то, что мы стоим рядом с тем самым историческим местом, где мистер Коти создает все свои духи? А Дороти сказала, что, наверное, мистер Коти приехал в Париж, понюхал, чем тут пахнет, и понял, что надо срочно что-то делать. Нет, никогда Дороти не научится уважать историю.

А потом мы увидели ювелирный магазин, а в витрине — драгоценности, и одна выглядела очень и очень привлекательно, но цена была во франках, а мы с Дороти не настолько сильны в математике, чтобы сказать, сколько франков в обычных деньгах. Мы зашли внутрь и спросили об этом, и оказалось, что стоит это всего двадцать долларов, и это не бриллианты, а то, что называется «стразы», это слово, которое обозначает подделки. А Дороти сказала, что сама не знает, каким словом назвала бы джентльмена, который бы ей такое подсунул. Я бы со стыда провалилась, но джентльмен, похоже, не очень понял Дороти, потому что говорила она по-английски.

Как же это грустно, когда оказывается, что ты не смогла отличить какой-то там подделки. Собственно говоря, так и джентльмен может обмануть девушку — подарит ей что-нибудь, чему цена двадцать долларов. Так что когда на следующей неделе мистер Эйсман приедет в Париж, если он захочет сделать мне подарок, настою на том, чтобы он взял меня с собой, потому что он обожает во всем искать выгоду. А еще джентльмен в ювелирном магазине сказал, что многие известные парижские дамы имеют копии своих украшений, сами украшения держат в сейфе, а носят именно копии, чтобы ничто не мешало им развлекаться. Но я ему сказала, что, по-моему, ни одна настоящая леди не может развлекаться так бурно, чтобы забыть следить за своими драгоценностями.

Потом мы отправились обратно в «Ритц» и распаковали свои чемоданы, в чем нам помогал совершенно восхитительный официант, который принес нам в номер восхитительный ланч. Его зовут Леон, по-английски он говорит почти как американец, и мы с Дороти долго с ним беседовали. Леон сказал нам, что не стоит все время сидеть в «Ритце» и что нам обязательно надо посмотреть Париж. Поэтому Дороти сказала, что спустится в вестибюль и поищет какого-нибудь джентльмена, который нам покажет Париж. Через пару минут она позвонила из вестибюля и говорит: «Я тут поймала одну парижскую птичку, он французский аристократ, называется виконт, так что давай спускайся». — «А как француз попал в „Ритц“?» — спросила я. Дороти сказала: «Он зашел переждать дождь и не заметил, что дождь закончился». А я сказала: «Наверняка ты опять подцепила кого-то, кто даже за такси не может заплатить. Нашла бы лучше какого-нибудь американского джентльмена, у них всегда есть деньги». А Дороти сказала, что французский джентльмен наверняка знает Париж лучше. На что я сказала: «Он даже не знает, что дождь кончился», но все-таки спустилась.

Виконт оказался совершенно восхитительным Мы поехали кататься по Парижу и убедились в том, что он действительно божественен. Собственно говоря, Ойфелева башня совершенно божественна, и она гораздо лучше Лондонского Тауэра расширяет кругозор, потому что Лондонский Тауэр не разглядишь даже в двух кварталах от него А когда смотришь на Ойфелеву башню, понимаешь, это — нечто. И Ойфелеву башню не заметить очень трудно.

Потом мы отправились пить чай в местечко под названием «Мадрид», и там было божественно. Дело в том, что там-то мы снова увидели сестер Долли, Перл Уайт, миссис Кори и миссис Нэш.

После этого мы поехали ужинать на Момарт, что было совершенно божественно, потому что мы снова их увидели. Дело в том, что на Момарте есть самые настоящие американские джаз-банды, там было множество людей из Нью-Йорка, которых мы знаем, так что казалось, что ты в Нью-Йорке, и это было божественно. Так что в «Ритц» мы вернулись довольно поздно. Мы с Дороти немножко поссорились, потому что Дороти сказала, будто я, когда мы осматривали Париж, спросила у виконта, как звали того неизвестного солдата, который похоронен у памятника. А я ей сказала, что вовсе не собиралась у него это спрашивать, а собиралась спросить, как звали его мать, потому что я всегда думаю о матерях погибших солдат даже больше, чем о самих погибших солдатах.

Французский виконт собирался позвонить нам утром, но я не хочу больше с ним встречаться, потому что французские джентльмены все ужасные обманщики. Дело в том, что они водят тебя по всяким приятным местам, дают тебе почувствовать себя комфортно, и тебе кажется, что ты замечательно проводишь время, но когда ты возвращаешься домой и вспоминаешь, как провела вечер, оказывается, что ты получила всего-навсего веер за двадцать франков и куколку, которую тебе дали в ресторане бесплатно. Собственно говоря, в Париже девушке надо постоянно быть начеку, иначе она так и будет приятно проводить время, а толку от этого никакого. Я действительно считаю, что американские джентльмены все-таки лучше всех, потому что, конечно, приятно, когда тебе целуют руку, но сапфир и бриллиант — это на века. Кроме того, полагаю, мне не следует встречаться в Париже с джентльменами, потому что на следующей неделе приезжает мистер Эйсман, а он мне говорил, что хочет, чтобы я встречалась только с интеллектуалами, потому что для умной девушки это и есть подходящая компания. В «Ритце» я почти не вижу джентльменов, которые составили бы умной девушке хорошую компанию. Так что завтра мы отправимся за покупками, и я полагаю, вряд ли нам удастся найти джентльмена, который понравился бы мистеру Эйсману и к тому же повез нас по магазинам.

* * *

29 апреля

Ну и денек вчера выдался! Мы с Дороти собирались за покупками, и тут зазвонил телефон, и нам сказали, что внизу леди Фрэнсис Бикман и она хочет подняться к нам. Я была так удивлена, что даже не знала, что сказать, поэтому сказала: хорошо, пусть поднимется. Я тут же все рассказала Дороти, и мы с ней стали думать, как быть. Потому что, похоже, леди Фрэнсис Бикман — жена джентльмена, которого зовут сэр Фрэнсис Бикман. Он был в Лондоне моим поклонником и так мной восхищался, что попросил моего позволения преподнести мне в подарок бриллиантовую диадему. Похоже, его жена про это прослышала и поэтому-то и примчалась сюда из Лондона. Тут раздался громкий-прегромкий стук в дверь, и мы сказали: «Войдите». Вошла леди Бикман — дама весьма внушительных размеров, очень похожая на Билла Харта. Собственно говоря, это только на первый взгляд кажется, что она похожа на Билла Харта, а на самом деле она похожа на его лошадь. Она сказала что-то насчет того, что если я немедленно не отдам ей бриллиантовую диадему, она устроит грандиозный скандал и погубит мою репутацию. А еще она сказала, что сама не понимает, как это произошло. Потому что они с сэром Фрэнсисом Бикманом женаты тридцать пять лет, и последним его подарком ей было обручальное кольцо. Тут Дороти ей сказала: «Мадам, не в ваших силах погубить репутацию моей подруги. С тем же успехом вы можете погубить еврейский флот». Я была очень горда тем, что Дороти вступилась за мою репутацию, потому что в подругах самое удивительное — это то, что они друг за друга заступаются и друг дружку поддерживают. Леди Фрэнсис Бикман, может, дама и решительная, однако поняла же она, что не в силах потопить целый флот, в котором столько кораблей. И ей пришлось прекратить разговоры про мою репутацию.

Поэтому она сказала, что обратится прямо в суд и заявит, что это было злоупотребление влиянием. А я ей сказала: «Если вы явитесь в суд в этой шляпке, мы еще посмотрим, не сочтет ли судья, что никакого злоупотребления влияния в том, что сэр Фрэнсис Бикман смотрел на девушек, не было». Тут Дороти меня поддержала: «Мадам, моя подруга права. Такая шляпка сойдет с рук разве что английской королеве». Тут леди Фрэнсис Бикман разозлилась окончательно и сказала, что пошлет за сэром Фрэнсисом Бикманом, который, когда узнал, что леди Фрэнсис Бикман про все узнала, внезапно отправился охотиться в Шотландию. А Дороти сказала: «Вы что, отпустили сэра Фрэнсиса Бикмана одного к этим шотландским мотовкам?» И еще Дороти сказала, пусть следит за ним получше, а то он так и прогуляет все до последнего пенни. Я вообще предпочитаю, чтобы с такими невоспитанными дамами, как леди Фрэнсис Бикман, разговаривала Дороти, потому что Дороти говорит на их языке гораздо лучше, чем такая благовоспитанная девушка, как я. Так вот, Дороти сказала: «Вы уж лучше не посылайте за сэром Фрэнсисом Бикманом, потому что, если бы моя подруга решила его растрясти по-настоящему, у него бы ничего, кроме титула, не осталось». И тут уж я сказала, что да, я американская девушка, а нам, американским девушкам, на титулы наплевать, потому что мы, американские девушки, так говорим: что хорошо для Вашингтона, то и для нас хорошо. А леди Фрэнсис Бикман только еще больше разозлилась.

И тут она заявила, мол, если понадобится, она скажет судье, что сэр Фрэнсис Бикман, когда отдавал мне диадему, был не в себе. А Дороти ей на это: «Мадам, если вы отправитесь в суд, судья только на вас взглянет и сразу решит, что сэр Фрэнсис Бикман был не в себе еще тридцать пять лет назад». Леди Фрэнсис Бикман же сказала, что с самого начала знала, с какого рода людьми ей придется иметь дело, а она с такими людьми никакого дела иметь не желает, потому что это оскорбляет ее достоинство. А Дороти говорит: «Мадам, если мы оскорбляем ваше достоинство так же, как вы оскорбляете наши взоры, я бы вам пожелала стать членом общества „Христианская наука“4«Христианская наука» — религиозная организация.. Это, похоже, леди Фрэнсис Бикман окончательно разозлило. И она заявила, что будет действовать через своего поверенного. А когда она выходила, то споткнулась о длиннющий шлейф своего платья и чуть на пол не рухнула. А потом Дороти высунула голову в коридор и крикнула ей вслед: «Юбку-то подоткните, на дворе нынче двадцать пятый год!» Я расстроилась ужасно — так все получилось неблаговоспитанно, и все потому, что пришлось общаться с этой грубиянкой леди Фрэнсис Бикман.

* * *

30 апреля

Само собой, наутро к нам явился поверенный леди Фрэнсис Бикман. Только на самом деле он никакой не поверенный, имя было указано на карточке — какой-то мсье Бруссар, и он вроде как адвокат — так по-французски называют юристов. Мы с Дороти еще не одевались и, как обычно, сидели в пеньюарах, и тут раздался громкий стук в дверь, мы даже «войдите» сказать не успели, а он уже ворвался к нам в номер. Да, он, похоже, действительно из французов. В том смысле, что визжать поверенный леди Фрэнсис Бикман умеет не хуже таксистов. Он, визжа, ворвался в комнату и все никак не умолкал. Мы с Дороти кинулись в гостиную, Дороти только на него взглянула и говорит: «В этом городе что ни утро, то какие-то скандалы!», а наши нервы уже этого не выдерживают. Этот мсье Бруссар протянул нам свою карточку и все визжал, визжал да еще руками размахивал. А Дороти сказала, что он совсем как Мулен-Руж, что значит «красная ветряная мельница», только Дороти решила, что от него шуму еще больше и ветер он сам нагоняет. Мы довольно долго стояли и смотрели на него, и нам в конце концов это надоело, потому что он все верещал по-французски, а мы ни слова не понимали. И Дороти предложила: «Давай проверим, остановят его двадцать пять франков или нет! Пятью франками можно таксиста остановить, а адвоката, наверное, двадцатью пятью». Шуму от него было ровно в пять раз больше, чем от таксиста, а пятью пять — двадцать пять. Он как услышал, что мы про франки заговорили, вроде как немного успокоился. Дороти достала свое портмоне и дала ему двадцать пять франков. Тогда он перестал визжать, сунул деньги в карман, а потом достал огромный носовой платок с лиловыми слонами и принялся плакать. Дороти опешила и говорит: «Послушайте, вы нас, конечно, очень позабавили, но если собираетесь продолжать в том же духе, то лучше уходите».

А он показывает на телефон, мол, вроде как позвонить хочет, а Дороти говорит: «Если вы думаете, что по этой штуковине можно звонить, валяйте, только мы пробовали — толку никакого». Он кинулся к аппарату, а мы с Дороти отправились одеваться. Он позвонил, а потом метался то к моей двери, то к двери Дороти и все говорил что-то, рыдая, но нам с Дороти это успело надоесть, так что мы на него внимания не — обращали.

И тут снова раздался громкий стук в дверь, мы услышали, как он кинулся открывать, и пошли в гостиную посмотреть, что там такое. Посмотреть было на что. Оказалось, еще один француз заявился. Этот новый француз ворвался в комнату и с криком «папа!» бросился обнимать первого. Похоже, это и впрямь оказался его сын, потому что сын — партнер папаши в адвокатской фирме. Потом папа долго-долго что-то говорил и все показывал на нас с Дороти. Сын посмотрел на нас и как завизжит: «Ме папа, эль сон шарман!» Похоже, он говорил папе по-французски, что мы совершенно очаровательные. Тут мсье Бруссар перестал рыдать, надел очки и принялся нас разглядывать. А его сын отодвинул штору, чтобы папа смог нас разглядеть получше. Папа нас разглядел и остался очень доволен. Он расплылся в улыбках, ущипнул и Дороти, и меня за щечки и все повторял «шарман!», что по-французски значит «очаровательно!». А сын его перешел на английский, и по-английски он говорит прямо как американец. Он нам сказал, что папа позвонил ему и велел прийти, потому как мы вроде не понимали, что он нам говорит. Оказывается, мсье Бруссар все это время говорил с нами по-английски, только мы ничего разобрать не могли. Дороти сказала: «Если ваш папа по-английски говорил, то я должна была за свой греческий золотую медаль получить». Сын это рассказал папе, папа громко смеялся, хоть и шутили над ним, и ущипнул Дороти за щеку еще раз. А потом мы с Дороти спросили, что он такое рассказывал, когда говорил по-английски, и сын ответил, что это было про его клиентку, леди Фрэнсис Бикман. Тогда мы спросили сына, чего это его папа так плакал. А сын сказал, что папа плакал, потому что думал про леди Фрэнсис Бикман. А Дороти на это: «Если он плачет, когда только о ней думает, что же с ним бывает, когда он ее видит?» Сын растолковал папе, что сказала Дороти, и мсье Бруссар громко-громко рассмеялся, поцеловал Дороти руку и сказал, что нам надо распить бутылку шампанского. Потом он подошел к телефону и заказал шампанское.

Тогда его сын ему сказал: «Давай пригласим этих очаровательных леди сегодня в Фонтенбло!» А папа сказал, что это замечательная идея. Тогда я сказала: «А как нам вас называть? Потому что если в Париже все так же, как в Америке, получается, что каждый из вас — мсье Бруссар». И тогда мы придумали — называть их по именам. Оказалось, что сына зовут Луи, и тогда Дороти сказала: «Я слыхала, будто в Париже все Луи пронумерованы». Нам постоянно говорили про какого-то Луи шестнадцатого, который, как мы поняли, занимался антикварной мебелью. Я даже поразилась тому, сколько Дороти теперь знает всего исторического. Может, она в конце концов и расширит свой кругозор. Дороти сказала Луи, что он ей свой номер может не говорить, она и так догадалась.

А папу зовут Роббер5Грабитель — англ., это Роберт по-французски. Дороти тут же вспомнила про двадцать пять франков и сказала Робберу: «Да, ваша мамочка знала, как вас назвать».

А еще Дороти сказала, что мы вполне можем поехать в Фонтенбло с Луи и Роббером, только при условии, что Луи снимет свои гетры — они у него были из желтой замши да еще с розовыми перламутровыми пуговицами. Дороти так и заявила: «Смеяться, конечно, полезно, но не все же время!» Луи только рад был нам угодить, но, когда он снял гетры, мы увидели его носки — клетчатые с радужными разводами. Дороти посмотрела-посмотрела на них и говорит: «Знаете, Луи, вы уж лучше наденьте гетры обратно».

И тут пришел с бутылкой шампанского наш друг официант Леон. Пока он откупоривал бутылку, Луи с Роббером о чем-то говорили между собой по-французски, и я поняла, что мне просто необходимо выяснить, о чем именно — вдруг о бриллиантовой диадеме. Потому что французские джентльмены все очень галантные, но доверять им нельзя ни секунды. Так что при первом удобном случае я спрошу Леона, о чем они беседовали.

Потом мы поехали в Фонтенбло, оттуда на Момарт и домой вернулись очень поздно. Зато мы, хотя по магазинам не ходили и ничего не купили, провели замечательный день и вечер. Но, думаю, по магазинам походить надо обязательно, потому что Париж создан прежде всего для этого.

* * *

1 мая

Ну, сегодня утром я послала за Леоном, это наш с Дороти друг-официант, и я спросила его, о чем говорили по-французски Луи и Роббер. Оказывается, по-французски они говорили о том, как мы им нравимся и какие мы очаровательные, и о том, что таких прелестных девушек они не встречали никогда. А еще они, оказывается, сказали, что будут нас всюду приглашать, а счета предоставлять леди Фрэнсис Бикман, потому что они обязательно выберут подходящий момент и украдут бриллиантовую диадему. А потом они сказали, что если не удастся у нас ее выкрасть, все равно мы такие очаровательные, что они с удовольствием будут проводить с нами время и так Поэтому они в любом случае окажутся в выигрыше. Потому что леди Фрэнсис Бикман будет с радостью оплачивать счета — они ей объяснят, что всюду нас водят затем, чтобы улучить момент и выкрасть диадему. Леди Фрэнсис Бикман из тех богатых дам, которые тратят деньги только на судебные разбирательства. И ей все равно, сколько денег она потратит, потому что, оказывается, то ли я, то ли Дороти сказала что-то, что ее очень рассердило.

Тогда я решила, что настало время хорошенько подумать, и долго-долго думала. А потом я сказала Дороти, что, пожалуй, положу бриллиантовую диадему в сейф «Ритца», а в ювелирном магазине куплю диадему с так называемыми стразами. И эту поддельную диадему я оставлю на виду — пусть Луи и Роббер решат, что я ужасно рассеянная, это их обнадежит. А когда мы будем куда-нибудь ходить с Луи и Роббером, я ее буду носить с собой в сумочке, и они будут знать, что она прямо у них под носом. А еще мы с Дороти будем таскать их по магазинам и заставим их тратить на нас много денег, но всякий раз, когда они будут падать духом, я буду открывать сумочку — они как увидят поддельную диадему, снова начнут надеяться на удачу и станут тратить еще больше денег. Я даже могу в конце концов позволить им ее украсть, потому что они на самом деле очаровательные, и мне очень хочется помочь Луи и Робберу. Наверное, им будет очень приятно украсть ее для леди Фрэнсис Бикман, и она им заплатит кучу денег, а уж потом поймет, что диадема поддельная. Леди Фрэнсис Бикман настоящей бриллиантовой диадемы сроду не видала, и что эта поддельная, сразу не поймет, а Луи и Роббер получат то, что им причитается за работу. Собственно говоря, поддельная бриллиантовая диадема обойдется всего в шестьдесят пять долларов, а что такое шестьдесят пять долларов — ерунда, ведь мы с Дороти замечательно походим по магазинам и получим множество замечательных подарков, за которые, что особенно приятно, платить придется леди Фрэнсис Бикман. Это послужит леди Фрэнсис Бикман хорошим уроком: пусть знает, что нельзя американским девушкам говорить того, что она нам наговорила, тем более когда девушки в Париже совершенно одни и рядом нет джентльменов, которые могли бы их защитить.

Когда я рассказала Дороти, что я придумала, Дороти долго-долго на меня смотрела, а потом заявила, что у меня несравненные мозги. Собственно говоря, она сказала, что мои мозги можно сравнить с радио — его слушаешь целыми днями, и так оно надоедает, что прямо хочется его разбить, и вдруг оно выдает нечто, что оказывается настоящим шедевром.

А потом позвонил Луи, и Дороти ему сказала, что было бы просто чудесно, если бы они с Роббером завтра утром повели нас по магазинам. Луи спросил у папы, и папа сказал: хорошо. А потом они спросили, не хотим ли мы сегодня вечером пойти на представление под названием «Фоли Бержер». Луи сказал, что французы, живущие в Париже, обожают, когда к ним приезжают американцы — это дает им повод сходить в «Фоли Бержер». Мы сказали, что пойдем. А сейчас мы с Дороти отправимся покупать поддельную бриллиантовую диадему, а заодно посмотрим другие магазины, решим, куда бы попросить Луи с Роббером отвезти нас завтра.

Я думаю, все всегда получается к лучшему. Потому что нам все-таки совершенно необходимы джентльмены, которые бы нас развлекали, пока в Париж не приедет мистер Эйсман, а с действительно приятными джентльменами мы не можем появляться, потому что мистер Эйсман хочет, чтобы я общалась только с теми джентльменами, у которых хорошие мозги. Так что я сказала Дороти, что по Луи и Робберу хоть и не скажешь, что у них есть мозги, мы объясним мистеру Эйсману, что у них мы учимся французскому языку. Французского я еще не выучила, зато научилась понимать английский Роббера, так что когда Роббер заговорит при мистере Эйсмане, а я буду понимать, о чем он говорит, мистер Эйсман, может, решит, что я знаю французский.

* * *

2 мая

Ну вот, вчера вечером мы ходили в «Фоли Бержер», и это было восхитительно. Так все артистично и красиво, и девушки почти что голышом. Одна из девушек оказалась подружкой Луи, он сказал, что она очень милая, а лет ей всего восемнадцать. А Дороти говорит: «Она тебе, Луи, голову морочит. Разве у восемнадцатилетней девушки могут быть такие грязные коленки?» А Луи с Роббером громко расхохотались. В «Фоли Бержер» Дороти вела себя очень невоспитанно. Я лично считаю, что обнаженные девушки — это очень артистично, и те, кто умеют ценить прекрасное, понимают, как это изящно. Я, например, никогда не стала бы хохотать в таких местах, как «Фоли Бержер».

Так вот, в «Фоли Бержер» я была в поддельной диадеме. Собственно говоря, она любого эксперта обманет, и Луи с Роббером с нее просто глаз не сводили. Но я ни капельки не волновалась, потому что очень хорошо ее закрепила Ведь как было бы обидно, если бы они заполучили диадему до того, как поводили бы нас с Дороти по магазинам.

Сегодня утром мы наконец-таки собрались пройтись по магазинам. Роббер уже явился, он в гостиной, и мы ждем Луи Диадему я оставила в гостиной на столике — пусть Роббер думает, что я очень рассеянная. Но Дороти за ним следит. О! Кажется, пришел Луи — я слышу, как он целует Роббера. Луи вечно целует Роббера, Дороти даже ему сказала, что, если он не перестанет целовать Роббера, люди о нем бог знает что подумают.

Мне пора присоединиться к остальным. Диадему я положу в сумочку — пусть Луи с Роббером решат, что я с ней не расстаюсь, — и мы пойдем по магазинам. А еще я как подумаю о леди Фрэнсис Бикман, меня смех разбирает.

* * *

3 мая

Вчера был упоительный день. Дело в том, что Луи с Роббером накупили нам с Дороти столько чудесных подарков! Но потом у них кончились все франки, что были с собой, и они заволновались, а как они заволновались, я попросила Роббера подержать мою сумочку и отправилась примерять блузку. Это его немного взбодрило, но Дороти, естественно, все время была рядом и с Роббера глаз не сводила, так что в сумочку залезть он никак не мог. Ничего, ему даже просто подержать ее было приятно.

Когда у них кончились франки, Роббер сказал, что ему нужно кое-куда позвонить, и он, наверное, позвонил леди Фрэнсис Бикман, а она, наверное, сказала: «Хорошо, действуйте!», потому что Роббер оставил нас в «Кафе де ла Пэ» — сказал, что ему надо отлучиться по делу, и вернулся он с целой пачкой франков. Так что они угостили нас ланчем, а после ланча мы опять немножко походили по магазинам.

Я все-таки понемногу учусь французскому. Например, если хочешь получить на ланч курицу с горошком, достаточно сказать «птипа» и «пуль». Французский — очень простой язык. Например, во французском слово «шейх» употребляют когда угодно, а по-английски мы так говорим только о мужчинах, которые похожи на Рудольфе Валентине.

Когда мы днем ходили по магазинам, я заметила, как Луи отвел Дороти в сторонку и что-то долго шептал ей на ухо. А потом я увидела, как Роббер ее отвел в сторонку и тоже что-то шептал ей на ухо. Когда мы вернулись в «Ритц», Дороти рассказала мне, о чем они шептали. Луи сказал Дороти, что если она украдет у меня бриллиантовую диадему, он даст ей тысячу франков, но только чтобы она его отцу ничего не говорила. Оказывается, леди Фрэнсис Бикман готова дорого за нее заплатить, потому что она ужасно рассердилась, а когда она так сердится, то ни о чем другом думать не может. Так что если Луи получит диадему тайком от своего папы, он все деньги оставит себе. А потом выяснилось, что когда Роббер шептался с Дороти, он предлагал ей сделать то же самое, но за две тысячи франков, но чтобы Луи ничего не знал, а он бы оставил деньги себе. Я считаю, что было бы замечательно, если бы Дороти смогла немного заработать, это придаст ей уверенности в себе. Завтра утром Дороти заберет бриллиантовую диадему и скажет Луи, что она ее украла и готова ему продать. Но сначала она получит от него деньги, а когда будет передавать ему диадему, войду я и скажу: «О, вот она, моя бриллиантовая диадема! А я ее везде ищу!»

И я заберу диадему. А она ему скажет, что оставит тысячу франков у себя, потому что днем она ее снова украдет. Днем же она продаст диадему Робберу, и, думаю, Робберу мы ее и оставим. Потому что мне Роббер очень нравится. Такой милый пожилой джентльмен, и они с сыном так трогательно друг к другу относятся! Американцам может показаться странным, что сын все время целует отца, но я думаю, это действительно очень трогательно, и еще я думаю, что нам, американцам, пошло бы на пользу, если бы наши отцы и сыновья друг друга любили так, как любят Луи и Роббер.

У нас с Дороти теперь столько всяких прелестных сумочек, чулок, платочков, шарфов и всяких прочих мелочей, а еще — очень симпатичные вечерние платья, все расшитые поддельными бриллиантами, только на платьях они называются не «стразы» а «рейнские камешки». По-моему, в «рейнских камешках» девушка выглядит просто восхитительно!

* * *

5 мая

Вчера утром Дороти продала поддельную диадему Луи. А потом мы получили ее обратно. Днем мы поехали в Версаль. Луи с Роббером были ужасно рады, что мы не пойдем по магазинам. Наверное, леди Фрэнсис Бикман им сказала, что всему есть предел. В Версале я пошла прогуляться с Луи, чтобы дать Дороти возможность продать диадему Робберу. Она ее Робберу продала, и он положил ее себе в карман. Но когда мы возвращались домой, я как следует подумала и решила, что поддельная бриллиантовая диадема все-таки вещь нужная Особенно если девушка в Париже и ей приходится всюду бывать с поклонниками французского происхождения. И еще я решила, что незачем приучать Роббера воровать драгоценности у девушек, тем более если девушки в Париже одни-одинешеньки и с ними даже нет джентльменов, которые могли бы их защитить. Поэтому я спросила у Дороти, в какой карман Роббер положил диадему, в автомобиле села с ним рядом и вытащила диадему у него из кармана.

Мы отправились ужинать в один прелестный ресторанчик, там Роббер сунул руку в карман и вдруг как завизжит! Будто что-то потерял. Они с Луи, как обычно, выдали по порции визга и пожимания плечами. Но Луи сказал своему папочке, что ничего у него из кармана не вытаскивал. Тут Роббер принялся плакать — от одной только мысли о том, что его сын мог выкрасть что-то у него из кармана. Мы с Дороти терпели сколько могли, а потом я им все рассказала. Мне на самом деле стало жалко Луи, поэтому я ему сказала, чтобы он прекращал плакать — это были всего-навсего стразы. И я их ему показала. Тогда Луи с Роббером, вытаращив глаза, уставились на нас с Дороти. Да, похоже, парижские девушки уступают по количеству мозгов американским.

Ну вот, когда все это закончилось, Луи с Роббером так расстроились, что мне стало их очень-очень жалко. И тут мне в голову пришла замечательная мысль. Я им сказала, что завтра утром мы пойдем в ювелирный магазин, и они там купят еще одну поддельную диадему для леди Фрэнсис Бикман, а продавца мы попросим выписать счет на сумочку, и этот счет они предъявят леди Фрэнсис Бикман вместе со всеми остальными. Все равно леди Фрэнсис Бикман настоящей бриллиантовой диадемы в глаза не видала. А Дороти сказала, что леди Фрэнсис Бикман так плохо разбирается в бриллиантах, что ей вообще можно было бы кусок льда подсунуть, только лед, к сожалению, тает. А Роббер смотрел на меня, смотрел, а потом поцеловал меня в лоб, и мы все исполнились такой любовью друг к другу!

Остаток вечера прошел восхитительно. Мы в конце концов все друг друга поняли, и мы с Дороти вполне можем поддерживать платоническую дружбу с такими чудесными джентльменами, как Луи и Роббер. Собственно говоря, у нас есть много общего, особенно когда дело касается леди Фрэнсис Бикман.

Они собираются отдать леди Фрэнсис Бикман поддельную бриллиантовую диадему и выставить ей довольно большой счет, а я посоветовала Робберу, если она начнет возмущаться, спросить ее, знает ли она о том, что в Лондоне сэр Фрэнсис Бикман каждый день посылал мне орхидей на десять фунтов. Это ее так разозлит, что она никаких денег на бриллиантовую диадему не пожалеет.

Так вот, когда леди Фрэнсис Бикман выплатит им деньги, Луи с Роббером устроят в нашу честь ужин в «Спросе». А когда в субботу сюда приедет мистер Эйсман, мы с Дороти попросим его дать в «Спросе» ужин в честь Луи и Роббера, потому что они помогли нам, двум американским девушкам, которые оказались в Париже совершенно одни и ни слова не знали по-французски.

Луи с Роббером пригласили нас сегодня вечером в гости к сестре Роббера, но Дороти говорит, лучше не пойдем, потому что на улице дождь, а у нас новехонькие зонтики, причем очень миленькие, и Дороти ни за что не согласится оставить новенький зонтик в прихожей какой-то там француженки, а сидеть в гостях с зонтиком неприлично. Лучше уж мы дома посидим, так надежнее. Так что мы позвонили Луи и сказали, что у нас болит голова, но за гостеприимство огромное спасибо. Именно благодаря гостеприимству таких людей, как Луи с Роббером, мы, американцы, и считаем Париж божественным.



Глава 5

В центре Европы

16 мая

Я очень давно ничего не писала в дневнике, потому что в Париж приехал мистер Эйсман, а когда мистер Эйсман в Париже, мы все время занимаемся одним и тем же.

То есть мы ходим по магазинам, потом на шоу, потом на Момарт, а если ты с мистером Эйсманом, ничего интересного и не происходит. Я даже не стала дальше учить французский — я считаю, пусть этим занимаются те, кому, кроме как говорить по-французски, делать больше нечего. В конце концов мистер Эйсман, кажется, совершенно потерял интерес к хождению по магазинам. Он прослышал, что в Вене очень дешево продается какая-то пуговичная фабрика, и решил, что неплохо было бы иметь пуговичную фабрику в Вене. В Вену он и отправился, сказав, что сыт по горло рю де ла Пэ. А еще он сказал, если окажется, что Вена может помочь расширить кругозор, он нас с Дороти туда вызовет — мы приедем в Вену и постараемся там чему-нибудь научиться. Потому что мистер Эйсман хочет, чтобы я прежде всего расширяла кругозор, а не таскалась по магазинам.

Ну вот, мы получили телеграмму, в которой мистер Эйсман пишет, чтобы мы с Дороти сели на Восточный экспресс и поехали в Центральную Европу, потому что нам, американским девушкам, есть чему в Центральной Европе поучиться. Дороти говорит, раз мистер Эйсман так хочет, чтобы мы увидели Центральную Европу, значит, во всей Центральной Европе никакой рю де ла Пэ не сыскать.

Завтра мы с Дороти поедем в Восточном экспрессе, и мне кажется, что для двух американских девушек это будет нелегким путешествием, потому что в Центральной Европе, похоже, говорят даже не на французском, а на каких-то совсем других языках. Но я считаю, что обязательно найдется какой-нибудь джентльмен, который позаботится о двух американских девушках, которые в полном одиночестве едут в Центральную Европу расширять кругозор.

* * *

17 мая

Ну вот, мы в Восточном экспрессе. Здесь все довольно необычно. Мы с Дороти сегодня утром проснулись, выглянули в окно и увидели, как все необычно. Кругом были какие-то фермы и много женщин, которые складывали маленькие стожки сена в один большой, а их мужья сидели под каким-то развесистым деревом и пили пиво. А еще мы с Дороти увидели двух женщин, которые пахали землю на одной-единственной корове, и Дороти сказала: «Пожалуй, мы слишком уж далеко отъехали от Нью-Йорка. У меня есть подозрение, что Центральная Европа — неподходящее для нас место». Мы обе очень забеспокоились. Собственно говоря, я даже расстроилась, потому что если мистер Эйсман считает, что именно этому мы и должны учиться, это просто ужасно! Думаю, нет никакого смысла знакомиться с джентльменами, родившимися и выросшими в Центральной Европе. И вообще, чем больше я путешествую и чем больше узнаю всяких разных джентльменов, тем больше я начинаю ценить джентльменов американских.

Сейчас я собираюсь одеться, сходить в вагон-ресторан и поискать там какого-нибудь американского джентльмена, с которым можно побеседовать, потому что я в крайне расстроенных чувствах. А Дороти пытается расстроить меня еще больше, потому что она все твердит про то, что я закончу жизнь на какой-нибудь ферме в Центральной Европе, за плугом. У Дороти такие грубые шутки! Думаю, мне просто необходимо сходить в вагон-ресторан, съесть ланч и взбодриться.

Я пошла в вагон-ресторан и там познакомилась с изумительным американским джентльменом. Бывают же совпадения! Мы, девушки, постоянно слушали рассказы про Генри Споффарда, знаменитого Генри Споффарда из тех самых знаменитых Споффардов, старинной и очень-очень богатой семьи. Мистер Споффард — из очень известной нью-йоркской семьи, но он не такой, как все богатые джентльмены, он все время трудится на благо других. Собственно говоря, его фотографию можно найти в любой газете — он постоянно выступает с осуждением тех пьес, которые вредны для нравственности Мы, девушки, отлично помним тот случай, когда он пришел на ланч в «Ритц» и встретил там своего приятеля, который пришел на ланч с Пегги Хопкинс Джойс.

Он представил Пегги Хопкинс Джойс мистеру Споффарду, а тот развернулся и пошел прочь. Потому что мистер Споффард — очень-очень известный пресвитерианин, а пресвитерианину не к лицу общаться с Пегги Хопкинс Джойс. Собственно говоря, это редкость — чтобы такой молодой человек, как мистер Споффард, оказался пресвитерианином. Обычно джентльмены тридцати пяти лет думают совсем б другом.

Так вот, когда я увидела, что из джентльменов имеется только знаменитый мистер Споффард, я очень разволновалась. Многие из нас хотели быть представленными Генри Споффарду, а тут я оказалась с ним в одном поезде. Я подумала, как это было бы необычно — подружиться с мистером Споффардом, который на девушек даже не глядит, а если и глядит, то только на тех, кто хотя бы похож на пресвитерианок. А мое семейство из Литтл-Рок совсем не пресвитерианское.

Так что я решила сесть за его столик. А потом мне пришлось спросить его про деньги, потому что в деньгах, которыми пользуются в Центральной Европе, еще труднее разобраться, чем во франках, которыми пользуются в Париже. Они, кажется, называются кронами, и их, похоже, надо иметь довольно много, потому что даже маленькая пачка сигарет стоит целых пятьдесят тысяч крон, а Дороти говорит, что если бы в этих сигаретах еще и табак был, то этих крон понадобилось бы столько, сколько бы мы с ней даже поднять не смогли. Сегодня утром мы с Дороти попросили проводника принести нам бутылку шампанского и никак не могли решить, сколько ему давать на чай. Дороти сказала, чтобы я взяла то, что у них называется миллион крон, и она тоже возьмет миллион крон, но чтобы я сначала дала ему свои, а если он будет недоволен, она ему даст свои. Ну вот, мы расплатились за бутылку шампанского, а потом я дала ему свои миллион крон, а он как кинется целовать мне руку, даже на колени встал! Так что нам пришлось прямо-таки выпихивать его из купе. Похоже, миллиона крон оказалось достаточно. А мистеру Споффарду я рассказала, что мы не знали, сколько дать на чай проводнику, который принес нам бутылку минеральной воды. И я попросила его объяснить мне про эти деньги, потому что, сказала я, я считаю, что бережливость — залог всего. А мистер Споффард сказал, что это его любимый девиз.

Мы с ним разговорились, и я ему рассказала, что путешествую для расширения кругозора и пополнения знаний и со мной едет подруга, которую я пытаюсь перевоспитать, потому что считаю, что если она решит расширять кругозор и пополнять знания, то обязательно перевоспитается. Все равно ведь рано или поздно мистер Споффард увидит Дороти, и он может удивиться тому, что такая благовоспитанная девушка, как я, общается с Дороти. Мистер Споффард очень заинтересовался. Оказывается, мистер Споффард обожает перевоспитывать людей, а еще он любит блюсти нравственность, и в Европу он поехал за тем, чтобы посмотреть на то, на что американцы обычно смотрят в Европе, а смотреть-то ведь надо совсем не на это, а на то, что имеется в музеях. Потому что если мы, американцы, ради этого едем в Европу, то уж лучше бы мы дома оставались. Так что мистер Споффард все время тратит на то, чтобы смотреть на вещи, которые наносят вред нравственности. У мистера Споффарда, должно быть, очень стойкая нравственность, и я думаю, что это — замечательно. Так что я сказала мистеру Споффарду, что цивилизация оказалась совсем не тем, чем должна была быть, и нам необходимо что-то взамен.

А мистер Споффард сказал, что днем он обязательно заглянет к нам с Дороти в купе, и мы все обсудим, только если его матушке не потребуется его помощь. Оказывается, матушка мистера Споффарда всегда путешествует вместе с ним, и он никогда ничего не предпринимает, пока не посоветуется с матушкой. Он сказал мне, что по этой причине никогда не женился, потому что его матушка считает, что нынешние барышни-вертихвостки никак не подходят для человека с такими нравственными запросами, как у мистера Споффарда. Я сказала мистеру Споффарду, что полностью разделяю точку зрения его матушки насчет вертихвосток, а сама я девица в этом смысле старомодная.

И тут я очень забеспокоилась по поводу Дороти, потому что Дороти совершенно не старомодная, и она может при мистере Споффарде такое сказать, что мистер Споффард очень удивится тому, как такая старомодная девушка, как я, общается с такой девицей, как Дороти. Так что я ему сказала, что мне очень трудно перевоспитывать Дороти, и я бы очень хотела его с ней познакомить, чтобы он мне прямо сказал, не трачу ли я время попусту, пытаясь перевоспитать такую девушку. А потом он ушел — ему пора было к матушке. Я очень надеюсь, что Дороти при мистере Споффарде постарается вести себя попристойней.

* * *

* * *

Так вот, от нас только что ушел мистер Споффард, который все-таки нанес нам визит. Мистер Споффард все нам рассказал про свою матушку, и мне это было весьма интересно — вдруг мы с мистером Споффардом подружимся, а он ведь из тех джентльменов, которые всегда знакомят девушек с матерью. Дело в том, что если девушка знает, какая мать у джентльмена, она лучше понимает, о чем с ней беседовать. Таких девушек, как я, джентльмены всегда стараются представить своим матерям, а таких, как Дороти, — нет.

* * *

* * *

Мистер Споффард говорит, что ему много приходится заботиться о своей матушке. Дело в том, что разум матушки мистера Споффарда никогда не был крепок. Оказывается, его матушка из такого старинного рода, что когда она была совсем ребенком, ее отправили в специальную школу для детей из старинных родов, и там делали все, чтобы не перегружать их мозги. Ей до сих пор нельзя перегружать мозги, поэтому при ней такая дама, компаньонка, которая повсюду ее сопровождает, и зовут ее мисс Чэпмен. Мистер Споффард говорит, что в мире постоянно происходит что-то новое, о чем в школе ей не рассказывали. Так вот, теперь мисс Чэпмен ей все рассказывает. Иначе бы она и не знала, как относиться к таким новшествам, как, например, радио. Тут Дороти говорит: «Какая ответственность легла на плечи мисс Чэпмен. Если бы, допустим, мисс Чэпмен ей сказала, что в радио разводят огонь, она бы в какой-нибудь холодный денек напихала в радио бумажек и подожгла бы его». Но мистер Споффард сказал Дороти, что мисс Чэпмен никогда бы не допустила такой ошибки. Поскольку мисс Чэпмен сама из очень старинного рода, и мозги у нее замечательные. А Дороти говорит: «Раз у нее такие замечательные мозги, наверняка ее семейство когда-нибудь да пользовалось услугами мороженщика, которому доверять было никак нельзя». Мы с мистером Споффардом больше на Дороти внимания не обращали, потому что Дороти совершенно не умеет вести приличную беседу.

* * *

* * *

Потом мы с мистером Споффардом беседовали о нравственности, и мистер Споффард сказал, что будущее в руках мистера Бланка, окружного прокурора, который закрывает в Нью-Йорке все заведения, торгующие спиртным. А еще мистер Споффард сказал, что несколько месяцев назад, когда мистер Бланк решил попробовать получить место окружного прокурора, он вылил в раковину спиртного на тысячу долларов. Тут Дороти говорит: «Он вылил в раковину спиртного на тысячу долларов, чтобы заработать популярность на миллион долларов и получить место, а мы, если будем все в раковину выливать, что получим?» Но мистер Споффард слишком умный джентльмен, чтобы отвечать на такие дурацкие вопросы. Он обратил на Дороти взгляд, исполненный достоинства, и сказал, что ему пора к матушке. А я всерьез рассердилась на Дороти. Поэтому я вышла за мистером Споффардом в коридор и спросила его, не трачу ли я время попусту, пытаясь перевоспитать такую девушку, как Дороти. Мистер Споффард считает, что трачу, потому что, по его мнению, Дороти невозможно научить вести себя прилично. А я сказала мистеру Споффарду, я столько времени потратила на Дороти, что неудача меня очень огорчит. И я даже заплакала. Мистер Споффард очень заботливый, и когда он увидел, что у меня нет носового платка, он достал свой собственный и вытер мне слезы. А потом сказал, что будет помогать мне с Дороти и попробует обратить ее внимание на вещи, расширяющие кругозор.

Потом он сказал, что нам следует сойти с поезда в месте под названием Мюних, потому что там много искусства, которое у них называется «кунст», и оно очень расширяет кругозор. Он сказал, что он, Дороти и я сойдем в Мюнихе, а матушка с мисс Чэпмен поедут в Вену — для его матушки все города на одно лицо. Так что мы сойдем в Мюнихе, а мистеру Эйсману я незаметно пошлю телеграмму. Думаю, не стоит рассказывать мистеру Споффарду про мистера Эйсмана, потому что религиозные взгляды у них разные, а два джентльмена с такими разными религиозными взглядами вряд ли захотят общаться друг с другом. Так что я дам телеграмму мистеру Эйсману, напишу, что мы с Дороти решили сойти в Мюнихе ознакомиться со всем их искусством.

Потом я вернулась к Дороти и сказала ей, чтобы она, когда ей нечего сказать, лучше бы молчала. Потому что мистер Споффард хоть и из старинного рода и истовый пресвитерианин, я вполне могу с ним подружиться, и нам с ним есть о чем побеседовать. Собственно говоря, мистер Споффард очень любит поговорить о себе, что, сказала я Дороти, только доказывает, что он такой же, как все джентльмены. Но Дороти сказала, что ей нужны доказательства посерьезнее. А еще Дороти сказала, что ей кажется, я вполне могу подружиться с мистером Споффардом и особенно с его матушкой, с которой у меня много общего, но если я когда-нибудь столкнусь с мисс Чэпмен, то потерплю поражение, потому что Дороти видела мисс Чэпмен за ланчем, и Дороти говорит, что мисс Чэпмен из тех женщин, которые надевают рубашку с галстуком всегда, а не только для катания верхом. И Дороти сказала, что на мысль о мороженщике ее навел взгляд, которым ее одарила мисс Чэпмен. Про мистера Споффарда Дороти сказала, что с его мозгами можно только монетки совать в электрическое пианино, но я решила, что на такое и отвечать не стоит. А теперь нам пора собирать вещи, потому что в Мюнихе мы сходим — нам же надо осмотреть весь тамошний «кунст».

* * *

19 мая

Вчера мистер Споффард и мы с Дороти сошли с поезда в Мюнихе, для того чтобы осмотреть кунст, только Мюнихом его можно было называть в поезде, а когда сходишь с поезда, оказывается, что это Мюнхен. Там сразу становится понятно, что в Мюнхене очень много кунста, потому что слово «кунст» большими буквами написано повсюду, и даже в будке чистильщика обязательно есть кунст.

Мистер Споффард сказал, что в Мюнхене нам обязательно надо пойти в театр, там в театре тоже много кунста. Мы просмотрели афиши всех театров, в чем нам помог весьма образованный портье в гостинице, который нам все прочел и объяснил, потому что мы ни слова разобрать не могли. Похоже, во всем Мюнхене дают «Кики», и я сказала, пойдемте посмотрим «Кики», ведь в Нью-Йорке мы смотрели «Ленор Ульрик», поэтому мы поймем, что там происходит, даже если они не будут говорить по-английски. И мы пошли в Кунсттеатр. Похоже, в Мюнхене одни немцы, и в фойе Кунсттеатра было полным-полно немцев, они все пили пиво и ели сардельки с луком и чесноком и крутые яйца. Там так воняло, что мне даже пришлось спросить мистера Споффарда, в тот ли театр мы пришли. Но мистер Споффард, кажется, решил, что в фойе Кунсттеатра пахнет точно так же, как во всем Мюнхене. Тут Дороти говорит: «Можете сколько угодно говорить, что у немцев полно кунста, но, по-моему, у них полно деликатессенов».

Потом мы вошли в зал Кунсттеатра, но там пахло еще хуже, чем в фойе. Выглядит там все так, будто стены обклеили требухой и позолотили. Только самой позолоты под толстенным слоем пыли не видно. Дороти посмотрела по сторонам и говорит: «Если это и есть „кунст“, то центр мирового искусства находится в Юнион-Хилл, Нью-Джерси».

Тут стали играть «Кики», но, кажется, это не та «Кики», которую дают у нас в Америке, потому что это оказалась история про семью каких-то здоровенных немцев, которые все время друг другу лезли под руку. Потому что немцы такие здоровые, что когда на сцене оказывалось их человека два-три, они просто разойтись друг с другом не могут. А потом Дороти начала беседовать с каким-то немецким джентльменом, который сидел за ее спиной и, как ей показалось, аплодировал. Но оказалось, что он разбивал о спинку ее кресла крутые яйца. По-английски он говорил с акцентом, наверное, с немецким. Дороти спросила его, появилась ли на сцене Кики. Он сказал, что нет, а еще сказал, что играет ее замечательная немецкая актриса, приехавшая прямо из Берлина, и нам обязательно надо ее дождаться, даже если мы ни слова не понимаем. Наконец она вышла. Собственно, мы догадались, что это она, потому что немецкий джентльмен ткнул Дороти в спину сарделькой. Мы на нее посмотрели-посмотрели, и Дороти говорит: «Если бабушка Шумана Хайнке жива, то, наверное, это она и есть». Так что дальше мы «Кики» смотреть не стали, Дороти сказала: пока она не узнает наверняка, насколько прочно это здание, она рисковать жизнью не будет — ведь Кики в последнем акте должна падать в обморок. А еще Дороти сказала, что если здание такое же древнее, как этот запах, когда Кики рухнет на пол, может случиться обвал. Даже мистер Споффард был немного разочарован и сказал, что он стопроцентный американец, и пусть эти немцы знают, что с нами, американцами, шутки плохи.

* * *

20 мая

Сегодня мистер Споффард собирается повести меня по мюнхенским музеям, в которых полным-полно кунста, а Дороти заявила, что вчера вечером она понесла наказание за все свои грехи и теперь собирается начать жизнь заново и пойдет с немецким джентльменом в место под названием «Хафбрау» — это самая большая в мире пивная. Так что, сказала Дороти, я могу наслаждаться кунстом, а она уж насладится пивом. Нет, Дороти никогда не стать утонченной натурой!

* * *

21 мая

Мистер Споффард, Дороти и я снова в поезде, и мы едем в Вену. Мы с мистером Споффардом провели целый день в мюнхенских музеях, но мне даже вспоминать об этом не хочется. Когда со мной случается что-нибудь ужасное, я вспоминаю «Христианскую науку» и стараюсь об этом просто не думать, просто считаю, что этого не было. Хотя ноги болят страшно. Даже у Дороти в Мюнхене был нелегкий день, потому что ее немецкий приятель, которого зовут Рудольф, зашел за ней в одиннадцать часов и предложил позавтракать. Дороти сказала, что уже завтракала. А ее приятель сказал, что у него первый завтрак тоже был, а теперь настало время второго. И он повел Дороти в «Хафбрау», где все в одиннадцать часов едят сардельки, соленые крендельки и пьют пиво. Они поели сарделек и попили пиво, и он хотел прокатить ее по городу, но они проехали всего несколько кварталов, и настало время ланча. Они съели ланч, а потом он купил ей коробку шоколадных конфет с ликером и повел ее в театр на утреннее представление. После первого акта Рудольф проголодался, и они пошли в фойе, там ели сандвичи и пили пиво. Дороти представление не очень понравилось, и после второго акта Рудольф предложил уйти, тем более что все равно подошло время чая. Они как следует попили чаю, и Рудольф пригласил ее поужинать, а Дороти была настолько потрясена, что просто не могла сказать «нет». После ужина они отправились в пивзал и пили пиво с солеными крендельками. Тут Дороти засобиралась и попросила его проводить ее до гостиницы. Рудольф сказал, да, конечно, только сначала надо заглянуть куда-нибудь перекусить. Так что сегодня Дороти чувствует себя совершенно разбитой, как и я, только Дороти не имеет никакого представления о «Христианской науке» и поэтому может только страдать.

Только, несмотря на всю «Христианскую науку», я очень волнуюсь насчет Вены. Потому что в Вене мистер Эйсман, и я не представляю, как мне удастся проводить довольно много времени с мистером Эйсманом и столько же с мистером Споффардом так, чтобы они друг с другом не встретились. Пожалуй, мистер Споффард не сможет понять, почему мистер Эйсман тратит столько денег на расширение моего кругозора. А Дороти еще расстраивает меня разгрворами о мисс Чэпмен. Она все твердит, что когда мисс Чэпмен увидит нас с мистером Споффардом вместе, то наверняка телеграммой вызовет семейного психиатра. Так что мне надо думать только о «Христианской науке» и надеяться на лучшее.

* * *

25 мая

Пока что все действительно складывается как нельзя лучше. Мистер Эйсман весь день ужасно занят своими пуговичными делами и хочет, чтобы днем я время проводила с Дороти. Так что днем мы видимся с мистером Споффардом. А потом я говорю мистеру Споффарду, что совершенно не хочу ходить туда, куда обычно ходят по вечерам, уж лучше я пораньше лягу спать и наберусь сил на завтрашний день. Затем мы с Дороти отправляемся ужинать с мистером Эйсманом, потом на шоу и допоздна сидим в кабаре под названием «Шапо Руж», а чтобы не уснуть, я пью шампанское. Если мы будем начеку и не столкнемся с мистером Споффардом, когда он отправится смотреть на вещи, которых американцам видеть не следует, все пройдет отлично. Собственно говоря, я даже по музеям мистера Споффарда ходить отучила, сказала ему, что природа мне нравится больше, а на природу в парке можно любоваться из кабриолета, поэтому ноги не так устают. Он теперь все время говорит, что мечтает познакомить меня со своей матушкой, так что все, кажется, складывается как нельзя лучше.

Но как же мне трудно вечерами с мистером Эйсманом! Дело в том, что вечером мистер Эйсман в таком состоянии! Каждый раз, как он собирается договариваться о пуговичной фабрике, оказывается, что у всех джентльменов время пить кофе. Или же кому-то из венских джентльменов приходит в голову устроить пикник, они все надевают штаны до колен и шляпы с перышками и отправляются в Тироль. Все это мистера Эйсмана очень удручает. А я считаю, что уж кому удручаться, как не мне, потому что девушка, которая за целую неделю не смогла выспаться как следует, никак не может не удручаться.

* * *

27 мая

Все! Я в конце концов сломалась, а мистер Споффард сказал, что, по его мнению, такой хрупкой девушке, как я, не следует пытаться переделать мир и уж тем более начинать с Дороти. Он сказала, что в Вене есть знаменитый доктор, доктор Фрейд, и он может избавить меня от всех моих волнений. Лекарств он не дает, он помогает тебе выговориться, и это называется психоанализ. Так вот, вчера он отвел меня к доктору Фрейду. И мы с доктором Фрейдом долго беседовали по-английски. Оказывается, у каждого из нас есть так называемые запреты — это когда хочешь что-то сделать, но не делаешь. И вот то, чего не делаешь, снится тебе во сне. Доктор Фрейд спросил, что мне снится. А я ему сказала, что вообще-то мне ничего не снится. Дело в том, что я так напрягаю мозг в течение дня, что ночью он просто отдыхает. Доктор Фрейд очень удивился тому, что мне ничего не снится. И он стал меня расспрашивать про мою жизнь. Он такой участливый и умеет разговорить девушку. Я рассказала ему даже то, чего в дневнике не пишу. Я ему сказала, что всегда делаю то, что хочу, и его это очень заинтересовало. И он меня спросил, неужели мне никогда не хотелось сделать того, чего я не делала. Например, не хотелось ли мне совершить какой-нибудь жестокий поступок, например, пристрелить кого-нибудь. Я сказала, что хотела, но пуля только вошла в легкое мистера Дженнингза и тут же вышла. Доктор Фрейд долго-долго на меня смотрел, а потом сказал, что это просто невероятно. Тут он пригласил своего ассистента, показал на меня и долго говорил что-то по-венски. Потом ассистент долго-долго на меня смотрел, словно я — какой-то исключительный случай. А доктор Фрейд сказал, что мне необходимо выработать какие-нибудь запреты и как следует выспаться.

* * *

29 мая

Дела идут все хуже. Вчера мистер Споффард и мистер Эйсман оба оказались в вестибюле отеля «Бристоль», и мне пришлось сделать вид, что я ни того, ни другого не заметила. Собственно говоря, сделать вид, что ты не замечаешь какого-то джентльмена, довольно легко, но не замечать двух джентльменов гораздо труднее. Так что скоро что-нибудь обязательно должно произойти, иначе мне придется признать, что складывается все не очень удачно.

Сегодня днем мы с Дороти должны были в четыре часа идти на чай с графом Сальмом, только в Вене это называется не «чай», а «йоузер», и пьют при этом кофе. Так странно — в Вене все прекращают работу и идут на «йоузер» примерно через час после ланча. Впрочем, для венских джентльменов время не имеет значения, им важно только когда пора пить кофе, а уж этого они не пропустят, разве что ошибутся и придут чуть раньше. Мистер Эйсман жалуется, что когда речь заходит о пуговичной фабрике, они тут же теряют интерес к разговору, и мистер Эйсман нервничает просто ужасно.

Так вот, мы отправились в «Деймелс» на встречу с графом Сальмом. Но когда мы пили кофе с графом Сальмом, пришли матушка мистера Споффарда и ее компаньонка мисс Чэпмен, и мисс Чэпмен все на меня смотрела и что-то про меня говорила матушке мистера Споффарда. Я очень занервничала и пожалела о том, что мы здесь с графом Сальмом. Собственно говоря, мне и так было трудно убедить мистера Споффарда, что я перевоспитываю Дороти, а если я стану ему объяснять, что перевоспитываю и графа Сальма, он может решить, что предел есть всему. Похоже, матушка мистера Споффарда глуха, потому что пользуется слуховым рожком, и я слышала почти все, что мисс Чэпмен про меня говорила, хоть подслушивать и неприлично. Так вот, мисс Чэпмен говорила матушке мистера Споффарда, что я «особа», а еще она говорила, что я, по-видимому, и виновата в том, что ее сын в последнее время к ней так невнимателен. Матушка мистера Споффарда все на меня смотрела, а по-моему, так долго смотреть на человека неприлично. Мисс Чэпмен говорила и говорила, и я слышала, как она упомянула Уилли Гвинна. Похоже, мисс Чэпмен наводила про меня справки и, наверное, узнала про то, как семейство Уилли Гвинна имело со мной долгую беседу и за 10 000 долларов уговорило меня не выходить за Уилли Гвинна замуж. Уж лучше бы мистер Споффард представил меня своей матушке до того, как она наслушается про меня всяких сплетен. Ну вот, одно за другим, и я так нервничаю, а у меня даже не было времени сделать так, как учил меня доктор Фрейд.

Так что сегодня вечером я скажу мистеру Эйсману, что хочу лечь спать пораньше, и поеду с мистером Споффардом кататься и любоваться природой. Может, он скажет мне что-нибудь определенное, потому что определенное джентльмены чаще всего говорят на прогулках при луне.

* * *

30 мая

Вчера вечером мы с мистером Споффардом долго катались по парку, только по-венски это называется не парк, а Пратер. Пратер изумителен, очень похож на Кони-Айленд, только он в лесу, там множество деревьев, и есть широкая дорога, по которой ездят в колясках, запряженных лошадьми. Я узнала, что, оказывается, мисс Чэпмен наводила обо мне справки, и я была очень удивлена, когда поняла, что она, собственно, обо мне узнала. Она только не знает, что мистер Эйсман расширяет мой кругозор. Ну вот, мне пришлось сказать мистеру Споффарду, что я не всегда была такой благовоспитанной, потому что мир полон джентльменов, притворяющихся волками в овечьей шкуре и думающих только о том, как бы воспользоваться девичьей доверчивостью. Тут я расплакалась, рассказала ему, как я покинула Литтл-Рок совсем юной девушкой, и мистер Споффард тоже заплакал. А еще я ему рассказала, что родом я из очень порядочной семьи, что папа у меня интеллектуал, член благотворительного ордена Лосей. И я сказала мистеру Споффарду, что когда уезжала из Литтл-Рока, думала, что джентльмены только защищают девушек, а когда поняла, что это не так, было уже поздно. Перевоспиталась я, когда прочитала про него в газетах, и, увидев его в Восточном экспрессе, поняла, что это судьба. Я сказала мистеру Споффарду, что та девушка, которая перевоспиталась, понимает о жизни гораздо больше, чем та, которая была воспитанной с самого начала. Тут мистер Споффард наклонился и очень почтительно поцеловал меня в лоб и сказал, что я напоминаю ему девушку, про которую написано в Библии и которую зовут Магдалина. А еще он сказал, что сам когда-то был певчим в хоре6Пресвитериане не признают церковных хоров., поэтому не имеет никакого права бросать в меня камни.

Мы катались по Пратеру допоздна, и это было восхитительно, потому что светила луна, и мы говорили о нравственности, а оркестр играл «Мама любит папу». «Мама любит папу» только сейчас вошла в моду в Вене, они от нее все с ума посходили, а в Америке это уже устарело. Ну вот, а потом он отвез меня обратно в отель.

Все складывается как нельзя лучше, потому что сегодня утром мистер Споффард позвонил мне и сказал, что хочет познакомить меня со своей матушкой. Я ему сказала, что хотела бы провести ланч с ней вдвоем и поболтать с глазу на глаз. И я попросила его привести матушку на ланч к нам в номер. Сюда уж мисс Чэпмен не войдет и испортить ничего не сможет.

Он привел матушку к нам в гостиную, а я надела простенькое платье из органди (я с него спорола все оборочки), черные кружевные перчатки, которые Дороти надевала в «Фоли», и туфли совсем-совсем без каблуков. Он нас друг другу представил, и я сделала книксен, потому что, по-моему, это очень мило, когда девушка делает книксен. Он нас оставил наедине, и мы чудесно побеседовали: я ей рассказала, что сама я совсем не такая, как эти нынешние вертихвостки, потому что воспитывали меня по старинке. А матушка мистера Споффарда сказала мне, что мисс Чэпмен ей сказала, будто слышала, что я совсем не такая старомодная. Я же ей ответила, что, наоборот, я очень старомодная, что уважаю старших и никогда не осмелилась бы им советовать, что и как делать, как, например, позволяет себе мисс Чэпмен.

Потом я заказала ланч и, решив, что шампанское ее взбодрит, спросила, не хочет ли она глоточек. Оказывается, она очень-очень любит шампанское, но мисс Чэпмен считает, что пить спиртное неприлично. Я ей сказала, что придерживаюсь правил «Христианской науки», а там считается, что плохого нет ни в чем, и действительно, что может быть плохого в маленькой бутылочке шампанского? Оказывается, она никогда раньше не рассматривала шампанское с такой точки зрения, а мисс Чэпмен тоже исповедует «Христианскую науку», только из всех напитков полезным считает лишь воду. Ну вот, а потом нам принесли ланч, и она чувствовала себя просто великолепно. Тогда я подумала, пожалуй, надо выпить еще бутылочку шампанского, и сказала ей, что, будучи истовой приверженницей «Христианской науки», считаю, что и в двух бутылках шампанского большого вреда нет. И мы выпили еще одну бутылку шампанского, а она очень заинтересовалась «Христианской наукой» и сказала, что это, наверное, даже лучше, чем пресвитерианство. Она сказала еще, что мисс Чэпмен пыталась заинтересовать ее «Христианской наукой», но она не обладает моим талантом убеждения.

Тогда я ей сказала, что мисс Чэпмен, наверное, завидует ее красоте. А она сказала, что так и есть, потому что мисс Чэпмен заставляет ее носить черные шляпки из конского волоса, потому что конский волос не давит на мозг. Я ей пообещала отдать одну свою шляпку с розами и принесла ее, но мы ее не смогли надеть — она слишком маленькая для большой копны волос. И я сначала хотела взять ножницы и немножко подстричь миссис Споффард, но потом решила, что для первого раза достаточно.

Матушка Генри сказала, что я — луч солнца в ее жизни, и когда Генри за ней пришел, она даже уходить не хотела. Но он ее увел, а потом позвонил мне по телефону и был очень взволнован и сказал, что хочет со мной поговорить о чем-то очень важном. Я пообещала, что увижусь с ним вечером.

А сейчас мне необходимо повидаться с мистером Эйсманом, потому что у меня появился план, и осуществить его надо немедленно.

* * *

31 мая

Ну вот, мы с Дороти и мистером Эйсманом едем поездом в место под названием Будапешт. Перед отъездом я не смогла повидаться с Генри, но оставила ему письмо. Потому что я решила, если он хочет сделать мне предложение, пусть об этом напишет, а если я буду с ним в одном городе, то писать ему будет незачем. Я ему сообщила, что должна была немедленно уехать, так как выяснила, что Дороти чуть было не совершила один опрометчивый поступок, и если бы я не вмешалась, все мои труды пошли бы прахом. Я его попросила написать все то, что он хотел мне сказать, и послать письмо в отель «Ритц» в Будапешт. Я верю в пословицу «Что написано пером, не вырубишь топором».

Уговорить мистера Эйсмана уехать из Вены было нетрудно, потому что вчера он ездил осматривать пуговичную фабрику, но там никто не работал — все справляли день рождения какого-то святого. Оказывается, когда у святых день рождения, они не работают, а устраивают праздник Мистер Эйсман посмотрел их календарь и выяснил, что дни рождения святых почти каждую неделю. Поэтому он решил, что хватит с него и Америки.

Генри не сможет поехать за мной в Будапешт, потому что его матушка проходит курс лечения у доктора Фрейда, и у нее, похоже, случай более сложный, чем у меня. Наверное, доктору Фрейду нелегко приходится, потому что она все время путает, что ей приснилось, а что было на самом деле. Так что она рассказывает ему все, а он уж должен сам решать. И когда она рассказывает, как молодой красавец пытался с ней заигрывать на Пятой авеню, ему приходится во всем самому разбираться.

Скоро мы снова окажемся в отеле «Ритц». Как это будет замечательно — «Ритц» в самом центре Европы!

* * *

1 июня

Вчера пришло письмо от Генри, где черным по белому написано, что они с матушкой никогда прежде не встречали такой девушки, и он просит меня стать его женой. Я отнесла письмо Генри в фотоателье и сделала с него много-много фотографий. Ведь письмо Генри можно потерять, и тогда у меня не останется о нем никаких воспоминаний. Но Дороти говорит, чтобы я берегла письмо пуще глаза, потому что фотографии его не заменят.

Сегодня днем я получила от Генри телеграмму, там написано, что папа Генри в Нью-Йорке очень тяжело заболел, и им надо немедленно отправляться в Нью-Йорк. У него сердце разрывается при мысли о том, что он меня не увидит, поэтому не могла бы я послать ответ телеграфом, чтобы ему было чем утешаться на пути в Нью-Йорк. Я послала ему телеграмму с согласием. А вечером получила еще одну телеграмму, где Генри пишет, что они с матушкой совершенно счастливы, и матушка уже совсем не может выносить мисс Чэпмен, а Генри надеется, что я немедленно приеду в Нью-Йорк и составлю его матушке компанию, тем более, что, как ему кажется, в Нью-Йорке мне будет удобнее перевоспитывать Дороти, потому что там сейчас сухой закон и спиртного раздобыть невозможно.

Так что теперь мне нужно всерьез решать, хочу я замуж за Генри или нет. Я многое повидала в жизни и понимаю, что за такого джентльмена, как Генри, не стоит выходить, не взвесив все как следует. Генри ведь из тех, кто может ужасно действовать на нервы, а если джентльмен только и делает, что действует на нервы, то жизнь становится совершенно невыносимой. Потому что если у джентльмена имеется собственный бизнес, у него имеется и контора, в которую ему нужно ходить, а если джентльмен занят только тем, что сует нос в чужие дела, то он хоть и уходит порой из дому, но в любой момент может вернуться. Так что у его жены почти и нет свободного времени. А когда Генри не будет дома, придется общаться с его матушкой, которая считает меня лучом солнца в ее жизни. Так что проблема очень серьезная, и я в большом затруднении. Может, лучше пусть Генри решит, что ему незачем жениться, пусть передумает, пусть бросит несчастную девушку, и тогда будет вполне справедливо, если девушка подаст на него в суд за нарушение обещания.

Но я считаю, что в любом случае нам с Дороти пора возвращаться в Нью-Йорк. Пусть мистер Эйсман отошлет нас обратно. Полагаю, он не станет возражать, потому что в противном случае я снова начну ходить по магазинам, и это уж заставит его одуматься. На обратном пути в Нью-Йорк мне надо будет принять окончательное решение. Потому что у нас, девушек, есть идеалы, и иногда мне в голову приходят самые романтические вещи: мне начитает казаться, что где-то существует джентльмен с внешностью и манерами графа Сальма, но при этом еще и с деньгами. А когда девушка начинает предаваться таким романтическим мечтам, она никак не может решить, выходить ей замуж за Генри или нет.



Глава 6

Мозги — это главное!

14 июня

Ну вот, вчера мы с Дороти прибыли в Нью-Йорк, потому что мистер Эйсман в конце концов решил отправить нас домой: он сказал, что его пуговичные дела идут не очень хорошо и он не может больше себе позволить помогать мне расширять кругозор в Европе. Так что в Будапеште нам пришлось распрощаться с мистером Эйсманом, потому что мистеру Эйсману нужно было отправляться в Берлин к своим голодающим родственникам, которые голодают с самой войны. Перед самым отплытием я получила от него письмо. Он отыскал всех своих голодающих родственников, посмотрел на них хорошенько и решил не везти их с собой в Америку, потому что среди его голодающих родственников не нашлось ни одного, кому не пришлось бы покупать дополнительный железнодорожный билет — они все имеют избыточный вес.

Мы с Дороти сели на пароход, и всю дорогу я думала, выходить мне замуж за знаменитого Генри X. Споффарда или нет, потому что он ждет моего возвращения с таким нетерпением, что никак не дождется. Но я не все время тратила на размышления о Генри, потому что даже если я не выйду за него замуж, все равно у меня есть несколько его писем, которые мне очень могут пригодиться. Дороти во многом со мной согласна и говорит, что согласилась бы принадлежать Генри только при условии, что в восемнадцать лет она овдовеет.

Я решила, что не буду знакомиться на пароходе ни с какими джентльменами, потому что проку от знакомства с джентльменами на пароходе никакого — там всего один магазинчик, и товаров дороже пяти долларов в нем нет. Кроме того, если бы я познакомилась на пароходе с каким-нибудь джентльменом, он бы захотел по прибытии в Нью-Йорк меня проводить и тогда бы обязательно столкнулся с Генри. Но потом я узнала, что здесь, на пароходе, есть один джентльмен из города Амстердама, который занимается торговлей бриллиантами. Я с ним познакомилась, и мы с ним провели вместе немало времени, но в ночь перед прибытием мы разругались, так что, спускаясь по сходням, я на него даже не взглянула, а камушки, то есть бриллианты, чтобы не предъявлять их на таможне, я просто положила в сумочку.

На таможне меня уже ждал Генри, он специально приехал из Пенсильвании, чтобы меня встретить. Дело в том, что их поместье находится в Пенсильвании, там же его отец, который очень серьезно болен, поэтому Генри вынужден почти все время проводить там. На таможне была целая толпа репортеров, которые пронюхали про то, что мы с Генри помолвлены, и им не терпелось узнать, кто я и откуда, а я им сказала, что я — девушка из хорошей семьи, из Литтл-Рока, штат Арканзас. А потом я ужасно рассердилась на Дороти, потому что один репортер спросил у Дороти, когда я дебютировала в свете, и Дороти ответила: на ежегодной ярмарке братства Лосей и было мне пятнадцать лет. Дороти вечно ухитрится показать свою невоспитанность, даже когда общается с джентльменами из литературных кругов.

Ну вот, а потом Генри отвез меня на «Роллс-Ройсе» домой и по дороге сказал, что хочет подарить мне обручальное кольцо, и я очень разволновалась. Он сказал, что был у «Картье» и посмотрел там на все обручальные кольца, но решил, что ни одно из них меня не достойно. А потом он вынул из кармана коробочку и сказал, что все эти огромные бриллианты — холодные камни, в них нет никакого чувства, поэтому он подарит мне свое классное кольцо, полученное в Амхерст-Колледже. Я на него долго-долго смотрела, но я знаю, что на этой стадии игры нельзя терять самообладание, поэтому я сказала, как это мило, что у Генри столько чувства ко мне.

Потом Генри сказал, что ему придется вернуться в Пенсильванию и уговорить отца разрешить нашу свадьбу, потому что его отец твердо решил ее не допустить. А я сказала Генри, что если я познакомлюсь с его отцом, я сумею завоевать его сердце, потому что что-что, а завоевывать сердца джентльменов я умею. Но Генри сказал, что в этом-то вся проблема: девушки постоянно завоевывают сердце его отца, и они с него глаз не спускают, даже в церковь одного не отпускают. Потому что когда он последний раз ходил в церковь один, какая-то девушка завоевала его сердце прямо на улице, и домой он вернулся без денег, а когда сказал, что все их пожертвовал на церковь, ему никто не поверил, потому что за последние пятьдесят лет он на церковь больше десяти центов не жертвовал.

Похоже, именно поэтому отец Генри и не хочет, чтобы он на мне женился. Отец Генри говорит, что Генри, мол, хочет все самое приятное только для себя, а когда отец, мол, чего-то желает, Генри его вечно останавливает, и даже в больницу, где он мог бы немного поразвлечься, не отпускает, а держит дома с сиделкой, причем с сиделкой-мужчиной Так что он против меня возражает, только чтобы Генри насолить. Генри говорит, что долго это не продлится, ведь отцу уже под девяносто, и природа рано или поздно возьмет свое.

Дороти говорит, что я дура и зря теряю время на Генри — ведь я могу познакомиться с его отцом, и через несколько месяцев все будет кончено, а я окажусь практически владелицей поместья в Пенсильвании. Но я не считаю, что надо следовать совету Дороти, потому что за отцом Генри смотрят во все глаза, и Генри сам является его поверенным, так что ничего из этого не получится. И вообще, что мне слушать советы Дороти, которая проехала всю Европу, а домой вернулась с одним-единственным браслетиком!

Генри провел вечер у меня, а потом ему надо было возвращаться в Пенсильванию, где ему необходимо быть в четверг к утру, потому что по четвергам проходят заседания общества, осуждающего кинофильмы. Они настаивают на том, чтобы из кинофильмов были вырезаны все сомнительные эпизоды, которые не достойны внимания добропорядочных граждан Члены общества смонтировали все сомнительные эпизоды в один фильм и постоянно его просматривают. Было бы жестоко лишить Генри возможности посетить заседание в четверг, потому что он всю неделю только четверга и ждет Ему так нравится осуждать безнравственность в кинофильмах, что к кинофильмам, из которых все безнравственное уже вырезали, он теряет интерес.

Когда Генри ушел, я долго беседовала с Лулу, которая присматривала за квартирой в мое отсутствие Лулу считает, что мне все-таки надо выйти замуж за мистера Споффарда, потому что Лулу, пока распаковывала мои чемоданы, за ним наблюдала, поэтому она совершенно уверена когда мне надо будет на время избавиться от мистера Споффарда, достаточно будет дать ему несколько безнравственных открыток, достойных осуждения, и это займет его на столько времени, сколько мне понадобится.

Генри хочет, чтобы я приехала на уик-энд в Пенсильванию и познакомилась с его родственниками Но если все родственники Генри такие же борцы за нравственность, как и он, мне предстоит тяжкое испытание.

* * *

15 июня

Вчера утром мне выпало тяжкое испытание, потому что все газеты напечатали рассказ о том, как мы с Генри обручились, но о том, что я девушка из хорошей семьи, написала только одна газета, которая к тому же процитировала рассказ Дороти о том, как я дебютировала на ярмарке братства Лосей. Так что я позвонила Дороти в «Ритц» и сказала, что таким девушкам, как она, при репортерах лучше рта не раскрывать.

Оказывается, Дороти звонила целая куча репортеров, но Дороти им ничего не рассказала, только на вопрос о том, где я беру средства, она сказала, что я пользуюсь пуговицами. Дороти ничего такого говорить не следовало, потому что многие знают про то, что мистер Эйсман расширяет мой кругозор, а в Чикаго он известен как Гас Эйсман, Пуговичный Король, так что кое-кого это может навести на всякие мысли.

Но Дороти сказала, что про мой первый выход в свет в Литтл-Роке она больше ничего не рассказывала, потому что Дороти ведь знает, что он не состоялся, ведь как раз когда настало время моего первого выхода в свет, моего знакомого джентльмена мистера Дженнингза застрелили, а после суда, на котором присяжные меня оправдали, я была так утомлена, что мне было не до того.

А еще Дороти предложила устроить вечеринку, чтобы я наконец дебютировала в свете, и это всех их поставит на место. Похоже, Дороти просто не терпится устроить вечеринку. Это первое разумное предложение, которое я услышала из ее уст, и я считаю, что девушка, помолвленная с джентльменом из такого старинного рода, просто обязана дебютировать в свете. И я ей сказала, чтобы она немедленно приезжала, мы все обсудим, но вечеринка должна быть очень скромной и давать ее надо завтра вечером, потому что если Генри узнает, что я дебютирую в свете, он обязательно приедет из Пенсильвании и все испортит — ведь Генри для того, чтобы испортить вечеринку, достаточно просто на ней появиться.

Дороти приехала, и мы с ней все придумали. Сначала мы решили, что надо заказать приглашения, но на это всегда уходит столько времени, и глупо его тратить попусту, потому что все джентльмены, которых мы собрались пригласить на мой дебют, состоят членами клуба «Ракетка», так что достаточно написать извещение о том, что у меня дебют, и отдать его Уилли Гвинну, а он пусть вывесит его в клубе на доске объявлений.

Уилли Гвинн вывесил его на доску объявлений, а потом позвонил мне и сказал, что такого воодушевления он не наблюдал со времен боя Демпси с Фирпо и что ко мне собирается клуб «Ракетка» в полном составе. Нам осталось только решить, кого из девушек пригласить на мой дебют. Я знаю мало женщин из общества, что вполне естественно, потому что до дебюта девушка и не общается с ними, а уж потом все женщины из общества приходят к дебютантке с визитами. Но мужчин из общества я знаю практически всех, потому что почти все они состоят членами клуба «Ракетка», так что после того, как на моем дебюте побывают члены клуба «Ракетка», для того, чтобы занять надлежащее место в обществе, мне останется только познакомиться с их матерями и сестрами, поскольку возлюбленных их я и так знаю.

Но я считаю, что лучше, когда на вечеринке много девушек, особенно если там присутствует много джентльменов, поэтому было бы замечательно пригласить девушек из «Шалуний», но это невозможно, так как они не моего круга. Я об этом много размышляла и решила, что приглашать их на вечеринку было бы нарушением этикета, но можно их нанять для развлечения гостей, а потом, когда они развлекут гостей, они могут остаться, и в этом никакого нарушения этикета не будет.

Тут зазвонил телефон, Дороти подняла трубку, и оказалось, что это Джо Сангинетти, почти что официальный бутлегер клуба «Ракетка». Джо сказал, что узнал про мой дебют, и спросил, нельзя ли и ему прийти вместе с членами его клуба, клуба «Серебряные брызги» из Бруклина Он возьмет на себя заботу о спиртном, и ром будет течь рекой.

Дороти ему сказала, да, пусть приходит, а потом повесила трубку и рассказала мне о его предложении, и я очень рассердилась на Дороти, потому что клуба «Серебряные брызги» даже нет в «Светском альманахе», и его членам нечего делать на дебюте порядочной девушки. Дороти же сказала, что когда начнется настоящее веселье, никто уж не разберет, кто член чего — «Ракетки», «Серебряных брызг» или «Рыцарей Пифии». А я все-таки почти что пожалела о том, что допустила Дороти до подготовки моего дебюта, хотя Дороти очень может пригодиться, если придет полиция, потому что Дороти умеет обращаться с полицейскими, и я еще не встречала полицейского, который бы в Дороти не влюбился. А потом Дороти позвонила всем репортерам и пригласила их на мой дебют, чтобы они все увидели своими глазами.

Дороти сказала, она лично проследит, чтобы мой дебют попал на первые полосы газет, даже если для этого нам придется совершить убийство.

* * *

19 июня

Вечеринка в честь моего дебюта началась три дня назад, но вчера вечером я устала окончательно и, покинув, гостей, отправилась спать, потому что на третий день я обычно теряю интерес к вечеринкам, а Дороти не теряет его никогда, и сегодня утром, проснувшись, я увидела, как Дороти прощается с какими-то гостями. У Дороти столько жизненной силы — ведь последними гостями были те, которых мы пригласили, когда ездили купаться на Лонг-Бич, а это происходило позавчера, и они-то были еще совсем свеженькие, но Дороти выдержала всю вечеринку с начала до конца и даже, в отличие от большинства джентльменов, не ходила в турецкие бани. Мой дебют оказался очень необычным, потому что многие из гостей, дошедшие до конца, оказались совсем не теми, кто был на нем сначала, а ведь редко бывает, чтобы на дебюте у девушки побывало столько джентльменов. Успех огромный, потому что о моем дебюте написали почти все газеты, и я была очень горда, когда на первой полосе «Дейли Вьюз» увидела заголовок: «Фантастический дебют Лорелеи». А «Зитс Уикли» написала, что если эта вечеринка устроена в честь моего первого выхода в свет, они ждут не дождутся, когда я, преодолев свойственную дебютанткам скромность, заявлю о себе в полный голос.

Мне пришлось извиниться перед Дороти насчет Джо Сангинетти, потому что он действительно привез все спиртное и даже более того Его бутлегеры доставляли спиртное на такси прямо из доков, и была только одна проблема — как только они вносили его в квартиру, их невозможно было оттуда выгнать. Так что в конце концов даже вышла небольшая ссора, потому что Уилли Гвинн обиделся на то, что бутлегеры Джо попирали права его друзей, членов клуба «Ракетка», и не давали им петь с их квартетом. Бутлегеры Джо сказали, что парни из «Ракетки» хотели петь неприличные песни, а они, бутлегеры, предпочитают песни о матерях. Тут мнения разделились, но девушки из «Шалуний» с самого начала были на стороне бутлегеров, потому что слушали их пение со слезами на глазах. Парни из «Ракетки» обиделись, а потом — одно к другому — кто-то вызвал «Скорую помощь» и приехала полиция.

Дороти, как всегда, была с полицией на высоте. Оказывается, полицейские получили приказ от судьи Шульцмейера, который ведет все дела о нарушении сухого закона, чтобы, когда полицию вызывают на вечеринку, они немедленно, в любое время дня и ночи, ему об этом сообщали, потому что судья Шульцмейер просто обожает вечеринки. Так что полиция вызвала судью Шульцмейера, и он явился в мгновение ока. А потом Джо Сангинетти и судья Шульцмейер оба безумно влюбились в Дороти. Они даже поссорились, и судья сказал Джо, что если бы его бурду можно было пить, он бы добился ее конфискации, только это такая дрянь, которую порядочный джентльмен в рот не возьмет, поэтому он ее даже конфисковывать не будет. Часов в девять утра судье Шульцмейеру пришлось уйти — ему надо было в суд, допрашивать всех преступников, которые нарушают закон, так что ему пришлось оставить Дороти с Джо, и он ужасно злился. А мне было очень жаль всех тех, кто должен был в то утро предстать перед судьей Шульцмейером, потому что он каждому присудил по 90 дней заключения и к двенадцати дня вернулся обратно. Он проторчал с нами, пока мы не поехали на Лонг-Бич, а это было позавчера. Судья Шульцмейер тогда потерял сознание, и мы оставили его в санатории в Гарден-Сити.

Мой дебют был самым большим успехом сезона, потому что на второй день моей вечеринки сестра Уилли Гвинна давала бал в поместье Гвиннов на Лонг-Айленде, и оказалось, что все лучшие джентльмены им пренебрегли, поскольку находились у меня. Похоже, если я заставлю себя стать миссис Генри Споффард, я буду в свете заметной фигурой и хозяйкой салона.

Сегодня утром позвонил Генри и сказал, что наконец уговорил отца, так что, пожалуй, меня можно ему представить, так что днем Генри за мной заедет и я отправлюсь в Пенсильванию знакомиться с его родственниками и осматривать его знаменитое родовое гнездо Еще он спросил, как прошел мой дебют, о котором упоминали даже филадельфийские газеты. Я ему сказала, что дебют случился совершенно внезапно, все решилось в один день, и я постеснялась сообщать ему об этом — не хотела отрывать от семьи всего-то из-за какой-то вечеринки.

Так что теперь я готовлюсь к визиту в поместье Генри, и у меня такое чувство, что от него зависит все мое будущее. Потому что если семья Генри будет меня раздражать так же, как меня раздражает Генри, дело может закончиться судом.

* * *

21 июня

Я провожу уик-энд с семейством Генри в их родовом поместье неподалеку от Филадельфии и постепенно прихожу к убеждению, что в жизни, кроме семьи, имеются и другие ценности Например, в семье Генри принято вставать чуть свет. Собственно говоря, нет ничего плохого в том, чтобы вставать рано, но только в том случае, если предстоит что-то интересное, а когда встаешь рано и оказывается, что ничего интересного тебя не ждет, это кажется пустой тратой времени.

Вчера мы все встали рано — я как раз должна была познакомиться с семьей Генри, потому что в Пенсильванию мы с Генри ехали на машине и добрались туда, когда все уже спали — в начале десятого вечера. Поэтому утром ко мне в комнату пришла матушка Генри — она хотела разбудить меня к завтраку. Дело в том, что матушка Генри очень меня любит, хочет носить такие же платья, как у меня, и очень интересуется тем, что я привезла с собой. Обнаружив коробочку конфет с ликером, она была совершенно счастлива. Я наконец-таки оделась, она выкинула пустую коробку из-под конфет, и я помогла ей спуститься в столовую.

В столовой нас ждали Генри с сестрой, с которой я и познакомилась Оказывается, до войны она была совсем другой, а мужскую рубашку с галстуком надела, когда в войну работала на машине «Скорой помощи», только теперь никто не может уговорить ее их снять. Потому что, как война кончилась, сестра Генри решила, что женская одежда чересчур легкомысленна. И теперь сестра Генри думает только о лошадях и автомобилях, и найти ее можно либо в гараже, либо в конюшне. Собственно говоря, она почти не уделяет внимания своей семье, а Генри — и того меньше, потому что считает, будто у Генри ум не очень мужской. А потом мы ждали, когда придет отец Генри, который должен перед завтраком читать вслух Библию.

И тут случилось настоящее чудо. Оказывается, отец Генри уже много месяцев практически не вставал с инвалидного кресла, и его мужчина-сиделка должен был повсюду возить. Мужчина-сиделка его привез, и Генри сказал. «Папа, это твоя будущая невестка», а папа посмотрел на меня, встал с кресла и пошел. Все ужасно удивились, только Генри не удивился, потому что он отца знает как свои пять пальцев Потом они долго успокаивали отца Генри, и он пытался читать вслух Библию, только он никак не мог сосредоточиться на Библии и никак не мог есть, потому что когда человек настолько слаб, он не может одновременно смотреть и на девушку, и на овсянку. Генри в конце концов очень расстроился и сказал своему отцу, что ему надо пойти к себе и отдохнуть, иначе у него случится рецидив Тогда мужчина-сиделка увез его, и его было ужасно жалко, потому что он рыдал как ребенок. А я вспомнила, что мне советовала Дороти насчет отца Генри, и решила, что если бы он смог ото всех избавиться и немного пожить, как захочет, можно было бы советом Дороти и воспользоваться.

После завтрака мы все собрались в церковь, только сестра Генри не ходит в церковь и предпочитает проводить воскресенье в гараже, где она разбирает на части и снова собирает семейный грузовичок Генри говорит: то, что война сделала с его сестрой, даже страшнее самой войны.

Ну вот, в церковь пошли Генри, его матушка и я. Из церкви мы вернулись к ланчу, и ланч почти ничем не отличался от завтрака, только отец Генри к ланчу не выходил, потому что после встречи со мной у него случилась лихорадка и послали за доктором.

Днем Генри ушел на молитвенное собрание, а мы с матушкой Генри отдыхали перед вечерним походом в церковь. Матушка Генри считает, что я луч солнца в ее жизни, и она меня от себя не отпускает, потому что не любит оставаться одна — когда она остается одна, мозги у нее почти совсем отключаются. Она обожает примерять мои шляпки и все время рассказывает, что мальчики из церковного хора не сводят с нее глаз С ней, конечно, приходится соглашаться, а соглашаться с человеком, разговаривать с которым можно только через слуховую трубку, очень трудно, потому что рано или поздно интонации тебя выдадут.

Ужин оказался почти таким же, как ланч, только к ужину вся новизна пропала окончательно. Я сказала Генри, что у меня ужасно болит голова и я не могу идти в церковь, так что Генри с матушкой пошли в церковь, а я пошла к себе в комнату, там села, подумала и решила, что жизнь слишком коротка, чтобы посвятить ее всю семье, даже если в семье очень много денег. Так что теперь мне необходимо придумать какой-нибудь план, чтобы Генри отказался на мне жениться. Я постараюсь получить от него сколько смогу, этим и довольствуюсь.

* * *

22 июня

Вчера Генри посадил меня в Филадельфии на поезд, а самому ему я велела оставаться, чтобы быть рядом с отцом, у которого может случиться рецидив. Я сидела в купе и думала о том, что настало время избавиться от Генри любой ценой. Я решила, что лучший способ досадить джентльмену — отправиться с ним по магазинам Потому что даже мистер Эйсман, который просто создан для того, чтобы девушки ходили с ним по магазинам, и который знает, чего от этого ждать, после похода по магазинам бывает крайне раздосадован. Я решила, что в Нью-Йорке отправлюсь к «Картье», потрачу там крупную сумму и запишу ее на счет Генри, потому что с тех пор, как о нашей помолвке написали все газеты, его счет — все равно что мой.

Я об этом размышляла, и тут раздался стук в дверь, я сказала: «Войдите!» — и вошел джентльмен, который сказал, что часто видел меня в Нью-Йорке и все мечтал со мной познакомиться, потому что у нас с ним множество общих друзей. Он дал мне свою карточку, на которой было написано, что зовут его мистер Джилбертсон Монтроуз и он по профессии сценарист. Я предложила ему присесть, и мы с ним завели беседу на литературные темы.

У меня такое ощущение, что вчерашний день был поворотным в моей жизни, потому что я наконец встретила джентльмена, у которого есть не только литературные таланты, но и замечательные мозги. Он из тех джентльменов, которых девушка может слушать целыми днями, потому что все время узнает что-то новое. Ведь ничто так не привлекает девушку, как мужской ум, особенно ту девушку, которая провела уик-энд с Генри. Мистер Монтроуз говорил без умолку всю дорогу до Нью-Йорка, а я сидела и слушала. По мнению мистера Монтроуза, Шекспир — великий драматург, и он считает, что «Гамлет» — замечательная трагедия, а что касается романов, то он убежден, все обязательно должны читать Диккенса. А когда мы коснулись поэзии, он принялся читать наизусть «Расстрел Дэна Макгрю» и читал так, что на самом деле были слышны выстрелы.

Потом я попросила мистера Монтроуза рассказать о себе. Оказывается, мистер Монтроуз возвращается домой из Вашингтона, округ Колумбия, куда он ездил встречаться с болгарским послом, у которого хотел узнать, не согласится ли Болгария финансировать сценарий на историческую тему, а точнее, об интимной жизни Долли Мэдисон7Долли Мэдисон (1768 — 1849) — жена президента Дж. Мэдисона, одна из самых известных первых леди., который он написал. Оказывается, в болгарском ресторане на Лексингтон авеню мистер Монтроуз познакомился с несколькими болгарами, которые и посоветовали ему попросить на это денег у Болгарии. Мистер Монтроуз сказал, что может вставить в — сценарий пропаганду Болгарии, а болгарскому послу он сказал, что когда он думает о том, как мало американские любители кино знают о Болгарии, у него сердце ноет.

Я сказала мистеру Монтроузу, что мне даже неловко беседовать с джентльменом, который столько знает о Болгарии, потому что я про Болгарию знаю только, что там есть зулаки. Мистер Монтроуз сказал, что, по мнению болгарского посла, история Долли Мэдисон не имеет непосредственного отношения к ситуации в Болгарии, но мистер Монтроуз ему объяснил, что все дело в организации сюжета. Мистер Монтроуз сказал, что может ввести в сценарий нового возлюбленного Долли Мэдисон, болгарина, который хочет на ней жениться. Долли Мэдисон задумается о том, какие у нее будут замечательные внуки, если она выйдет замуж за болгарина, и ее мысленному взору представится Болгария в 1925 году. А мистер Монтроуз поедет в Болгарию и снимет это на пленку. Но болгарский посол отверг это предложение, однако подарил мистеру Монтроузу большую бутылку болгарского национального напитка. На вид болгарский национальный напиток ничем не отличался от воды, да и на вкус был не очень крепок, но уже через пять минут начинаешь понимать, что совершила ошибку. Но я решила, что если это заставит меня забыть все то, через что я вынуждена была пройти в Пенсильвании, уж лучше я совершу ошибку. И мы выпили еще. Потом мистер Монтроуз рассказал мне, как трудно он пробивался в кинематограф, потому что все его сценарии слишком сложны. Мистер Монтроуз пишет о сексе, и там очень много психологии, а когда об этом пишут другие, там только прозрачные одежды и роскошные ванные комнаты. Мистер Монтроуз считает, что у кинематографа нет будущего, и выход только один — кинематографисты должны разобраться в сексуальных мотивах жизни и понять, что у женщины двадцати пяти лет сексуальных проблем не меньше, чем у шестнадцатилетней вертихвостки. Мистер Монтроуз вообще предпочитает писать о женщинах опытных, и он против того, чтобы опытных женщин играли пятнадцатилетние девчонки, которые ничего не знают про жизнь и даже в тюрьме не сидели.

Мы и не заметили, как доехали до Нью-Йорка, и я подумала, поездка с Генри на «Роллс-Ройсе» показалась мне бесконечно долгой, и тут-то я поняла окончательно, что деньги — это не главное, потому что в конечном счете все решают мозги. Мистер Монтроуз проводил меня домой, и мы с ним договорились встречаться за ланчем в кафе «Примроуз» практически ежедневно, чтобы беседовать о литературе.

А потом мне надо было придумать, как избавиться от Генри и при этом избежать неприятностей. И я позвала Дороти, потому что Дороти хоть и не знает, как увлечь джентльмена с деньгами, но может посоветовать, как от такового избавиться.

Дороти сначала сказала, чтобы я рискнула и вышла за Генри замуж, потому что, как ей кажется, если Генри на мне женится, он через две недели обязательно покончит жизнь самоубийством. Но я ей рассказала о своей идее с магазинами, и еще — что я вызову Генри, но устрою так, чтобы, когда он приедет, меня дома не было. А Дороти окажется у меня, начнет с ним беседовать и сообщит ему о моих походах по магазинам и о том, какая я расточительная, а еще объяснит, что если он на мне женится, то через год окажется в ночлежке.

Дороти мне посоветовала попрощаться с Генри и поручить его ей, потому что в следующий раз я увижу его в качестве свидетеля на суде, а тогда я ведь могу его и не узнать — она его так напугает, что это наверняка отразится на его внешности. И я окончательно решила передать его в руки Дороти и уповать на лучшее.

* * *

10 июля

Весь прошлый месяц был полон событий, и я теперь твердо убеждена, что я — именно такая девушка, с которой вечно что-то происходит. Должна признаться, что жизнь — удивительная штука. За последние несколько недель столько всего произошло, что у меня голова идет кругом.

Ну, сначала я отправилась к «Картье» и купила очаровательный изумруд и длинную нитку жемчуга, записав все это на счет Генри. Потом я позвонила Генри по междугородному телефону и сказала, что ужасно хочу его видеть, а он очень-очень обрадовался и пообещал, что приедет в Нью-Йорк немедленно.

Я попросила, чтобы Дороти приехала ко мне, встретила Генри, показала ему все, что я купила за его счет, и рассказала, какая я расточительная. Я разрешила Дороти зайти так далеко, как она сочтет нужным, только пусть не очерняет мой моральный облик, потому что мой моральный облик должен остаться незапятнанным — это может пригодиться впоследствии. Генри должен был ко мне приехать в начале второго, поэтому я велела Лулу приготовить ланч для него и Дороти, а Дороти я попросила сказать Генри, что я отправилась смотреть драгоценности царской семьи, которые выставила на продажу в «Ритце» какая-то русская великая княгиня.

А на самом деле я пошла в «Примроуз» на ланч с мистером Монтроузом. Мистер Монтроуз очень любит делиться со мной своими планами и говорит, что я напоминаю ему одну даму по имени мадам Рекамье, с которой обожали делиться планами все французские мужчины, хотя в то время и шла французская революция.

Мы с мистером Монтроузом отлично поели. Впрочем, когда я с ним, я даже не замечаю, что ем, потому что мистер Монтроуз говорит так замечательно, что главное удовольствие — его слушать. Но пока я его слушала, я все думала про Дороти и очень беспокоилась, как бы она не зашла слишком далеко и не сказала Генри чего-нибудь такого, что может мне потом повредить. Даже мистер Монтроуз это заметил и сказал: «Дорогая моя, о чем вы так глубоко задумались? Ну-ка, рассказывайте!»

И тогда я все ему рассказала. Он тоже задумался, а потом говорит: «Очень жаль, что образ жизни мистера Споффарда вас не устраивает, потому что мистер Споффард — именно тот человек, который мог бы финансировать фильм по моему сценарию». И еще мистер Монтроуз сказал, что с самого начала понял: из меня бы получилась идеальная Долли Мэдисон. Это навело меня на кое-какие мысли, и я сказала мистеру Монтроузу, что в скором времени рассчитываю получить крупную сумму денег и сама смогу финансировать фильм. Но мистер Монтроуз сказал, что будет поздно, потому что все кинокорпорации уже гоняются за этим сценарием.

Тут я почти что впала в панику, потому что вдруг поняла: если я выйду замуж за Генри и буду сниматься в кино, образ жизни Генри мало будет меня беспокоить. Потому что если занимаешься чем-то серьезным, можно и Генри потерпеть. Но тут я вспомнила, что сейчас делает Дороти, и сказала мистеру Монтроузу, что, возможно, уже поздно. Я кинулась к телефону, позвонила домой и спросила Дороти, что она успела сказать Генри. Она ответила, что рассказала про изумруд, который я купила к зеленому платью, и про то, что на платье я посадила пятно, поэтому теперь собираюсь и то и другое отдать Лулу. А еще она показала ему жемчуг и рассказала, что я его купила, а потом пожалела, что не выбрала розовый, потому что белый — такой банальный, и теперь хочу, чтобы Лулу пришила жемчужины мне на пеньюар. А еще она сказала, как жаль, что я собралась покупать драгоценности царской семьи, потому что у нее предчувствие — они приносят несчастье, но я ей говорила, что если решу, что они несчастливые, кину их как-нибудь ночью в новолуние через левое плечо в Гудзон, это снимает проклятье.

Тут Генри разволновался, а она ему сказала, как рада тому, что я наконец выхожу замуж, ведь мне так не везло — стоило мне с кем-то обручиться, как с моим женихом тут же что-нибудь да случалось. Что например, спросил Генри. Дороти сказала, что парочка женихов попала в психиатрическую лечебницу, один из-за долгов застрелился, а об остальных теперь заботятся исправительные учреждения. Генри спросил, что их до этого довело, а Дороти ответила, что моя расточительность, и она очень удивлена, что Генри об этом ничего не слышал, ведь мне достаточно сходить с каким-нибудь биржевым маклером на ланч в «Ритц», и на следующий день рынок обваливается. А еще она сказала, что не хочет ни на кого наговаривать, только за день до того, как рухнула немецкая марка, я как раз ужинала с одним крупным немецким бизнесменом.

Я чуть с ума не сошла, но велела Дороти держать Генри в квартире до тех пор, пока я не приеду и сама ему все не объясню, а потом ждала у телефона, пока Дороти спросит у Генри, может ли он немного подождать. Через минуту Дороти вернулась и сказала, что в гостиной никого нет, но если я сейчас побегу на Бродвей, то наверняка увижу, как Генри с ураганной скоростью мчится на Пенсильванский вокзал.

Мистеру Монтроузу я сказала, что мне во что бы то ни стало нужно найти Генри. Сказать, что мы покинули «Примроуз» поспешно, значит не сказать ничего. Мы примчались на Пенсильванский вокзал, и я едва успела вскочить в поезд до Филадельфии. А мистер Монтроуз стоял на перроне и нервно грыз ногти. Я ему велела возвращаться в отель и ждать моего звонка.

В поезде я нашла Генри, сидевшего с совершенно убийственным выражением лица. Увидев меня, он съежился чуть ли не вполовину. Я села с ним рядом и сказала, что мне стыдно за его поведение, и если его любовь не выдержала даже той крохотной проверки, которую устроили ему мы с Дороти, я с ним даже общаться больше не желаю. Еще я ему сказала, что если он не может отличить настоящий изумруд от безделушки из дешевой лавки, ему самому должно быть стыдно. А если он считает, что любые белые бусинки — это жемчуг, то нечего удивляться тому, что он не умеет разбираться в женщинах. И тут я расплакалась — из-за того, что Генри так легко отказывается от своих чувств. Он пытался меня утешать, но до самого Ньюарка я была безутешна. А когда мы Ньюарк проехали, Генри сам разрыдался, а когда мужчины плачут, мне их так жалко становится.

Поэтому я его простила. Так что, как приеду домой, надо будет все немедленно вернуть в «Картье».

Потом я объяснила Генри, как хочу, чтобы наша жизнь была наполнена истинным смыслом и чтобы мир наконец стал лучше. А еще я сказала, что он так хорошо разбирается в кинематографе, так хорошо понимает, что в нем безнравственного, что ему самому необходимо заниматься кино. Такой человек, как он, просто создан для того, чтобы снимать высоконравственные фильмы, и только он может всем показать, что же это такое. Генри это ужасно заинтересовало — оказывается, он никогда не думал о кинематографе с этой точки зрения. Я ему сказала, что мы можем попросить мистера X. Джилберта Монтроуза писать сценарии, он будет проверять их на предмет нравственности, а я буду играть главные роли, и мы будем создавать настоящие произведения искусства, очень высоконравственные. Когда мы подъезжали к Филадельфии, Генри сказал, что вообще-то он согласен, только мне сниматься не следует. Но я ему сказала, что встречала женщин из общества, которые пытались сделать карьеру в кинематографе, и полагаю, что это не нарушает никаких устоев, так что мне удалось уговорить его даже на это.

Приехав к Генри в поместье, мы обо всем рассказали его родственникам, и они пришли в восторг. Потому что после войны они никак не могли придумать, чем заняться. Сестра Генри сразу же ухватилась за эту идею и сказала, что будет заниматься на студии парком машин. А матушке Генри я даже пообещала, что она будет сниматься. Думаю, иногда можно будет вставлять один-два крупных плана с матушкой Генри, потому что в любом фильме должно быть что-то смешное. Отцу Генри я пообещала, что мы привезем его на студию, чтобы он полюбовался на всех актрис, и у него чуть не случилось очередного рецидива. Потом я позвонила мистеру Монтроузу и предложила ему встретиться с Генри и все обсудить, а мистер Монтроуз сказал: «Благослови вас господь, дорогая моя!»

Когда все говорят, что ты — луч солнца, начинаешь понемногу верить в то, что людям общение с тобой приносит только счастье. Единственное исключение — мистер Эйсман. Когда я вернулась в Нью-Йорк, прочитала все его каблограммы и узнала, что он прибывает на «Аквитании» на следующий день. Я встретила его в порту, отвела на ланч в «Ритц» и все ему рассказала. Он ужасно расстроился: ведь вышло так, что только он расширил мой кругозор, как я тут же решила выскочить замуж. Но я ему сказала, что он может мной гордиться, потому что я стану женой знаменитого Генри X. Споффарда, и когда он будет встречать меня в «Ритце», я буду с ним раскланиваться, а он будет показывать на меня своим друзьям и рассказывать им о том, что это именно он, Гас Эйсман, помог мне стать такой. Это очень обрадовало мистера Эйсмана, потому что, в конце концов, его друзья — люди не моего круга, и что бы он им ни сказал, в моем кругу об этом не узнают. Так что, думаю, мистер Эйсман, может, и огорчился, но он не мог не испытать облегчения — ведь чего ему стоили одни мои походы по магазинам.

А потом была моя свадьба, на которой собрался весь свет Нью-Йорка и Филадельфии, и все мужчины были так милы со мной, потому что оказалось, что многие успели написать сценарии. Все в один голос говорили, что свадьба была великолепная. Даже Дороти так сказала, только она мне призналась — чтобы не расхохотаться прямо при гостях и иметь серьезный вид, она вынуждена была весь праздник думать о резне в Армении. Но это говорит лишь о том, что даже таинство брака для Дороти пустой звук. Я слышала, как после церемонии Дороти разговаривала с мистером Монтроузом, и она ему сказала, она уверена, что из меня получится отличная актриса, но для меня нужно написать такую роль, где мне придется изображать радость и кокетство или несварение желудка. Так что, боюсь, Дороти все-таки не самый мой преданный друг.

Мы с Генри не поехали ни в какое свадебное путешествие — я сказала Генри, что мы не можем быть такими эгоистами, ведь от нас зависит столько людей. Ведь нам с мистером Монтроузом приходится много работать над сценарием вдвоем, потому что мистер Монтроуз в восторге от того, сколько у меня идей.

Чтобы Генри было чем заняться, пока мы с мистером Монтроузом работаем над сценарием, я предложила Генри создать Благотворительную лигу для девушек-статисток, чтобы они могли делиться с ним всеми своими проблемами, а он им оказывал духовную поддержку. Получилось просто замечательно, потому что на других студиях сейчас работы мало и девушкам-статисткам делать особенно нечего, а они отлично знают, что работу им Генри даст только в том случае, если они встанут на правильный путь. Чем больше они рассказывают Генри, как неправильно они жили до встречи с ним, тем больше ему это все нравится. Дороти говорит, что вчера была на студии, и она считает, что если бы про то, что рассказывают девушки Генри о своей жизни, написать сценарии и снять фильмы, кинематограф сделал бы огромный шаг вперед.

Генри говорит, что я открыла для него новый мир, и он никогда прежде не был так счастлив. Да, похоже все вокруг меня никогда прежде не были так счастливы. Я уговорила Генри разрешать своему отцу приезжать на студию каждый день, потому что все равно на каждой студии есть несносные личности и на нашей пусть это будет отец Генри. Осветителям я велела не ронять на него софиты — пусть человек наслаждается, ведь в жизни у него было так мало радостей. А матушка Генри сделала завивку и поговаривает о подтяжке. Она собирается играть Кармен — в свадебном путешествии она видела в этой роли некую мадам Кальв и убеждена, что сможет сыграть лучше. Я ее не отговариваю — пусть себе порадуется. Только с осветителями насчет матушки Генри договариваться не собираюсь. А сестра Генри так счастлива не была со времен Верденской операции8Верденская операция — знаменитая операция Первой мировой войны., потому что в ее ведении находятся шесть грузовиков и пятнадцать лошадей, и она считает, что съемки фильма больше всего походят на военные действия. Даже Дороти счастлива и говорит, что за месяц столько смеялась, сколько не смеялась за целый год. А что касается мистера Монтроуза, то, думаю, он счастливее всех, потому что пользуется моим вниманием и участием.

Я и сама очень счастлива, потому что главное в жизни — дарить радость другим. Ну, поскольку счастливы все, пожалуй, пора мне заканчивать свой дневник, тем более что я так занята работой над сценарием мистера Монтроуза, что для других литературных занятий просто времени не остается. А еще я занята тем, что несу радость Генри, а это, я твердо убеждена, и есть самое лучшее занятие для женщины. Так что я прощаюсь со своим дневником, тем более что все складывается как нельзя лучше.


Поделиться впечатлениями