Лунная ночь в двадцать первом веке

Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин



* * ** * *

Беллетрист Юрий Тихонович Коркин в свободные от литературного творчества вечера строил машину времени.

«Опять эти прожектёры-неудачники с их машинами времени и вечными двигателями», — воскликнет искушенный читатель, и у него возникнет резонное желание поискать себе иное чтение. Умоляем: дочитайте до конца хотя бы абзац, а там уж решайте, стоит ли тратить время на остальное. Дело в том, что Юрий Тихонович не только строил, но и построил машину времени. Более того — и вы в этом убедитесь — он воспользовался ею! Ну вот, главное мы сказать успели, а если вы не узнаете подробностей — беда невелика.

Но как же насчёт того, что наукой окончательно и бесповоротно доказано, будто машину времени построить нельзя? Нельзя в принципе — и баста. Ох уже эти научные рутинёры, готовые задушить всякое физическое вольнодумство! Знаем мы их принципы. Если бы лучшие умы человечества им следовали, не было бы ни колеса, ни теории относительности, ни пылесоса «Вихрь». Жили бы мы в курных избах и жевали на третье сладкие корешки.

Впрочем, ни по какой мерке, даже по сугубо физической, мы не посмели бы назвать Юрия Тихоновича Коркина вольнодумцем. Напротив, он справедливо слыл солидным литератором, в некоторой степени певцом родного края, и уж во всяком случае, в отличие от всяких там взбалмошных изобретателей, околачивающихся по редакциям, был человеком уважаемым в городе, да, пожалуй, и во всей области. Должно быть, вы знакомы с последней его приключенческой повестью — её печатала с продолжениями молодёжная газета; в те дни достаточно было заглянуть в городской сквер и присесть на одну из уютнейших его скамеек, чтобы услышать оживлённые читательские дискуссии по поводу возможных поворотов сюжета — и, надо сказать, безосновательные, потому что интрига повести закручена непредсказуемо. А книжки Юрия Тихоновича? Пусть и не пухлые они, как у некоторых именитых, но и тощими их не назовёшь. Правда, обложка жидковата, картон — не картон, а так, неведомо что, да и бумага какая-то недобеленная, но тем не менее, скажите честно: видели ли вы эти книжки в продаже? То-то и оно — раскуплены. Как-никак, крепкая реалистическая проза, да и по содержанию актуальная.

Юрий Тихонович не был вовсе страстным поклонником технического творчества, энтузиастом радиотехники и телемеханики. Он не принадлежал к многомиллионной армии одержимых, которые с помощью некондиционных деталей и журнала «Радио» создают аппараты, лишь немногим уступающие красотой и звучанием лучшим зарубежным образцам. Так что же тогда заставило беллетриста, с хорошим положением и лёгким слогом вооружиться паяльником, а потом тратить недели и месяцы на сомнительный аппарат, способный унести человека в будущее?

Всё дело в том, что Юрию Тихоновичу позарез нужно было попасть в завтра, лет этак на пятьдесят вперед. То есть можно бы и подальше. Но Коркин во всех своих начинаниях неизменно оставался реалистом. Никогда не мечтал он жениться на звезде эстрады, не питал особых надежд на то, что центральное телевидение захочет ни с того ни с сего экранизировать его новую повесть, а какой-нибудь заокеанский издатель смиренно запросит агентство по авторским правам — нельзя ли, мол, и нам напечатать Коркина? И, естественно, он понимал, что из двух дышащих на ладан телевизоров «Темп» да из списанного по старости из литфондовской поликлиники аппарата УВЧ, некогда лечившего фурункулы и флюсы, — нельзя из этого, технического хлама сделать машину времени с диапазоном больше пятидесяти лет.

Но чего, собственно, не хватало нашему герою, отчего он, неся непомерные расходы на детали, канифоль и специальную литературу, рвался в будущее? Сам Юрий Тихонович, если б ему задали этот вопрос в лоб, вряд ли сумел удовлетворить любопытство собеседника, а скорее всего отделался бы неопределёнными жестами и общими словами. Лишь авторы повествования, долгие годы наблюдавшие своего героя, собиравшие по крупицам впечатления о нём, могут дать вам ясный ответ: беллетрист Коркин мечтал отправиться в завтра, чтобы там собирать материал, чтобы окунуться, так сказать, в самую гущу будущей жизни.

За что бы ни брался Юрий Тихонович, всё он делал основательно. К примеру, взявшись за книгу о сельских тружениках, он переехал на полгода в колхоз, километрах в восьми от города, к знакомому председателю, месил там грязь синими, на рубчатой подошве, сапогами, а, заходя на ферму, не отказывался там ни от задушевной беседы, ни от стакана-другого парного, из-под коровы, молока. Нелёгкие это были месяцы, но Юрий Тихонович на природе окреп и даже несколько прибавил в весе; книга же, по общему мнению, ему удалась, прежде всего правдой характеров.

Не подумайте, пожалуйста, будто мы идеализируем нашего героя. И в мыслях этого нет, но и замалчивать его достоинства тоже не станем. А что до отрицательных сторон, то, как ни горько нам это говорить, но Юрию Тихоновичу не хватало воображения. На встречах с читателями он неоднократно заявлял, что никогда не высасывает сюжетов из пальца. И это, подтверждаем, сущая правда.

Лишённый столь важного писательского качества, наш герой компенсировал отсутствие фантазии усидчивостью в работе и скрупулёзностью в собирании жизненного материала. Компенсировал до поры до времени. Но однажды наступило время, когда Юрию Тихоновичу позарез понадобилось воображение.

Главный редактор областного издательства, согласовав вопрос в разных инстанциях, решил приступить в выпуску научно-фантастической литературы, и не какой-нибудь переводной, а своей, доморощенной. В редакторский кабинет пригласили группу литераторов на короткое творческое заседание. Как составлялась эта группа, сказать не можем, но Коркин приглашение получил. После заседания были скреплены подписями и печатями договоры, и Юрий Тихонович унёс с собой документ о четырёх страницах, где упоминался объём будущего произведения (прямо скажем, приличный) и гонорар (поверьте, тоже немалый), а также было записано торжественное обязательство сторон своевременно уведомлять друг друга о перемене адресов. Впрочем, Юрий Тихонович никуда не собирался переезжать из своей скромной квартирки в старом доме между такими же невзрачными зданиями, не представляющими исторической ценности, в глубине тихого двора не Липовой улице, почти в самом центре.

Получив в положенные сроки аванс, наш герой закупил три пачки бумаги и новую ленту для пишущей машинки. Увы, дальше начались непреодолимые сложности.

Как ни ломал Юрий Тихонович голову, фабула не рождалась. Мысли крутились в голове самые разные, но всё какие-то будничные, заземлённые — надолго ли отключили горячую воду, отчего это очередь в гастроном и всё другое в том же роде.

Сколько раз мы советовали Юрию Тихоновичу плюнуть на злосчастный договор, вернуть аванс и вернуться к публицистике, тем более что четвёртая мебельная фабрика выступила с ценным начинанием, которое так и просилось в обстоятельный очерк, а заодно не помешало бы нашему герою обновить мягкую мебель — знаете, бывает такая некондиция, вполне приличная с виду, но баснословно дешёвая, её продают только своим, и то не всем. Однако Коркин упёрся, и всё тут: право слово, далась ему эта фантастика! Ну, а если так, то ничего другого, как сделать машину времени, ему не оставалось. Высасывать сюжеты из пальца, как мы помним, Юрий Тихонович не умел.

Приходилось нам слышать и такую странную точку зрения, будто, мол, Юрий Тихонович, полагавший свои заработки несколько заниженными, а выплаты по исполнительному листу, напротив, завышенными, намеревался поправить в путешествии финансовые дела. Мы такой меркантильный взгляд на вещи отметаем, Хотя, конечно, обязаны сказать, что не всё в настоящем времени удовлетворяло Юрия Тихоновича. Никто не назвал бы его очернителем действительности, но его и вправду несколько… как бы сказать вернее… угнетало, что до четырнадцати и после девятнадцати часов нельзя приобрести спиртные напитки, а в прочее время они гораздо дороже, чем хотелось бы, что расцветка галстуков то слишком тусклая, то раздражающе яркая, что порядочный костюм можно достать только по случаю — словом, нельзя исключить, что из дальнего странствия Юрий Тихонович намеревался привезти не только сюжеты, но и кое-что материальное. Однако всё это чистой воды предположения, и будь мы в кабинете следователя, ничего такого про Коркина не сказали бы, потому что следствию нужны факты, а не домыслы.

Итак, ухлопав на машину почти все личные сбережения, отказавшись надолго от земных радостей и утех, утратив расположение главного редактора (после вторичной просьбы продлить срок сдачи рукописи), Юрий Тихонович вплотную приблизился к осуществлению своей гордой мечты. В пятницу после обеда он отправился в магазин электротоваров, где купил вилку со шнуром и предохранитель — это было всё, что оставалось ему приладить к своей машине. Дела минут на пятнадцать, а впереди долгий пустой вечер, и Юрий Тихонович шёл домой не спеша. Он миновал проходной двор, вдвое сокращавший и без того короткий путь, и двинулся к центру по улице, перекопанной строителями, которые возились тут уже не первую неделю. «Всё им недосуг заасфальтировать,—размышлял Коркин. — Магистраль называется…»

На улице было людно. Из магазинов выскакивали граждане и гражданки с портфелями, сумками и авоськами, туго набитыми продуктами, Коркин лишь ироничёски улыбался, потому что в его глазах плыли к роскошным универмагам самодвижущиеся тротуары.

Он пересёк площадь, купил в ларьке эскимо, добрёл до ближайшей скамейки и присел ненадолго, чтобы окинуть на прощанье взором пейзаж восьмидесятых годов. Фасад городской библиотеки, выкрашенный недавно в жёлтый цвет, раздражал Коркина своей яркостью, и он перенёс взор на стеклянный вестибюль кинотеатра «Лебедь», пытаясь рассмотреть, на афише, что сегодня идёт, но из-за дальнего расстояния не разобрал и тут же, забыв о сиюминутном, принялся размышлять о кинематографе будущего, стереоскопическом и откровенном. От приятных дум его отвлекли капли тающего мороженого. Юрий Тихонович содрал с эскимо обёртку и, быстро оглядевшись, сунул её под скамейку. «Небось возле каждой лавки урны поставят», — подумал Юрий Тихонович, облизывая палочку. Потом он решительно встал, пропихнул палочку в щель между планками скамейки и направился в сторону дома.

На Липовой улице, где он жил, было тихо. Коркин шёл по мостовой, расчерченной классиками и неровными квадратами для нетленной игры в крестики-нолики. В былые времена это вызывало у Юрия Тихоновича приступы злости, но сейчас он сдерживал себя и лишь старался не пачкать подошвы мелом.

В кухне, где стояла, подальше от чужих глаз, машина времени, негде было повернуться. Юрий Тихонович пролез к ней боком, приладил вилку, вставил предохранитель и боком же вылез. Потом, опасаясь занести в будущее современную микрофлору, он трижды вымылся под душем цветочным мылом и стал собираться в дорогу.

Вместе с парой нательного белья и электробритвой Юрий Тихонович уложил в портфель самые важные в его профессии вещи: стопку бумаги, полдюжины карандашей, блокнот в глянцевой обложке с золотыми буквами «Участнику конференции» и кулёк с мелкими сувенирами для облегчения контактов. Потом он вынул всё, сунул на дно кое-какие ценные вещи, прикрыл их бельём и сверху разложил остальное. Когда портфель был собран, Коркин вновь расстегнул его и бережно снял с полки пыльную керамическую вазочку, выигранную им в художественной лотерее. Эта вазочка несколько десятилетий спустя — то есть завтра же! — будет представлять большой исторический интерес, и любой музей отхватит её с руками. Пыль Коркин решил не стирать, как-никак пыль истории; а чтобы место внутри вазочки не пропадало, он спрятал в неё свёрнутое в трубку и перетянутое чёрной аптечной резинкой описание своей гениальной машины.

Но ещё раз пришлось Юрию Тихоновичу расстегнуть портфель: он совсем забыл про флягу, про очень удобную плоскую флягу с накручивающимся колпачком, который, будучи отвинченным, оборачивался стаканчиком. Несколько поколебавшись, Юрий Тихонович Поверх фляги разместил приобретённые на рынке огурчики домашнего посола, аккуратно уложенные в полиэтиленовый пакет. Щёлкнул замок портфеля. Всё было готово к старту.

Юрий Тихонович накинул просторный пиджак, внимательно и не без удовольствия оглядел себя в зеркало, взял портфель и шагнул в кухню.

Часы пробили полночь.

За время подготовки к броску в грядущее Коркин тщательно продумал все детали. Для старта он облюбовал телефонную будку у ворот. Давным-давно неизвестные злоумышленники срезали трубку с телефонного аппарата, клочок земли у будки, прежде утрамбованный ногами ожидающих очереди, теперь порос жёсткой травой, дверь открывалась с трудом. Сюда Юрий Тихонович и принёс из кухни свою машину, стараясь не производить лишнего шума. В считанные минуты он расставил всё по местам и подключился к сети — в том месте, где некогда сияла, освещая телефонный диск, электрическая лампочка. Он делал всё автоматически — так бывалый солдат с закрытыми глазами собирает затвор своего карабина.

Оставалось только щёлкнуть выключателем, и у ворот скромного дома на Липовой улице произойдёт событие, которому суждено войти в историю. Гражданин Вселенной отправится в Завтра.

Однако Юрий Тихонович не думал в эти мгновения ни о величии науки, ни о прижизненной славе. Им владело единственное чувство — страх. Впервые за полгода и, как назло, именно сейчас, накануне свершения, он испугался. В голове металась леденящая душу мысль о смертельной опасности, которой он себя подвергает, замелькали перед зажмуренными глазами центрифуги и барокамеры, и из тьмы, окружавшей будку, выплыли огненные латинские буквы, предвещавшие смертельные перегрузки…

«Ещё раз обдумать, ещё раз взвесить», — бормотал Юрий Тихонович, стараясь взять себя в руки.

И он принялся рассуждать. От установки УВЧ, а тем более от телевизоров, в которых по меньшей мере дважды меняли кинескопы, ждать больших перегрузок не приходилось; да там, кстати, стоят новенькие предохранители. Другой бы, наверное, тут же успокоился. Но Юрий Тихонович кое-что смыслил в медицине, в своё время написал даже серию очерков о её достижениях — и он ясно осознал, сердцем почувствовал новую опасность: рывок во времени — и сузятся кровеносные сосуды (или расширятся? — разве упомнишь…). Закупорка, тромб, спазм. И конец. В межвременном пространстве, никем не узнанный, витает хладный труп литератора Коркина…

Пока Юрий Тихонович тихонечко, себе под нос, стенал, его осенило. Семена антиалкогольной пропаганды пали на благодатную почву и дали спасительные всходы: Коркин вспомнил, что спиртное каким-то образом влияет на сосуды. Кажется, сужает. Хотя, впрочем, скорее, расширяет. Как бы то ни было, пятьдесят на пятьдесят, что алкоголь действует в нужном направлении.

Коркин плотно прикрыл дверь будки, чуть отодвинул один телевизор и, поджав на восточный манер ноги, уселся на цементный пол. Теперь, когда колебания были позади, его движения стали точными и скупыми. Он положил на колени портфель, изъял флягу и пакет с огурцами, отвернул крышку, совершив тем самым трансформацию её в стаканчик, который через секунду оказался наполненным до краёв. И без всякого тромбоза выпить на дорожку не мешало бы. Посему Юрий Тихонович, не мешкая, опрокинул стаканчик и, задержав дыхание, наскоро заел огурчиком. На душе стало тепло и спокойно. Но ещё не совсем. Юрий Тихонович ещё раз наполнил стаканчик и ещё раз опорожнил его, закрыл флягу и замотал пакет с огурчиками, защёлкнул портфель и облегчённо прислонился к железной стене. Теперь он знал: мгновение настало.

Твёрдой рукой Коркин потянулся к панели и, подумав секунду, поставил ручку подле цифры «20», написанной цветным мелком на телевизоре: он отправлялся в двадцать лет спустя. Потом он закрыл глаза, нащупал выключатель и резко, отсекая прошлое, рванул его.

Будку тряхнуло. Коркин почувствовал, как нарастают перегрузки. Кровь прилила к голове. Оранжевые язычки пламени охватили обшивку, заголубели немытые стёкла. Тело Юрия Тихоновича стало лёгким, почти невесомым. Он поднял руку, расслабил её, и она плавно, будто нехотя, опустилась вниз, словно приказывала невидимому оркестру: тихо, тихо, ещё тише…

Пламя за стёклами погасло, исчезла вибрация. Будка немного покружилась и замерла. На дворе стоял двадцать первый век.

В ноль часов двадцать семь минут гражданин Вселенной Юрий Тихонович Коркин вышел из машины времени в неизвестность.

В двадцать первом веке было тихо и свежо. В отдалении лаяла собака, небо было усыпано созвездиями и туманностями. Знобило. Юрий Тихонович прислонился спиной к дереву и выпил ещё стаканчик. С удовлетворением отметил он два приятных факта. Во-первых, путешествие во времени не оказало ни малейшего влияния на потребительские свойства напитка. Во-вторых, он сам нисколько не пострадал, разве что чуть ослабли ноги. Зато на душе было прекрасно, хотелось петь и плакать.

Юрий Тихонович с нежностью оглядел своё временное пристанище — скромную телефонную будку. Всё так же росла перед ней трава, и сиротливо болтался обрывок шнура в блестящей оплётке. «Ишь ты,—умиленно подумал Юрий Тихонович, — за двадцать лет не удосужились трубку прицепить». И от этого знакомого факта так радостно, так привольно стало, что он не удержался и вполголоса запел.

Вот так, с песней на устах, Коркин и пошёл по улице, размахивая портфелем.

Улицы он не узнал.

По правде говоря, он не мог припомнить, когда в последний раз оказывался под открытым небом в столь поздний час. В новом для себя состоянии путешественника во времени Юрий Тихонович не испытывал страха перед ночной прогулкой. В двадцать первом веке, по его расчётам, число правонарушений сведётся к минимуму, а город будет залит огнями. Огней, правда, было негусто, но это не удивило Коркина: напротив, он с одобрением подумал, что и в эпоху всеобщего благоденствия люди экономно подходят к трате электроэнергии.

Улица выглядела непривычно. Призаборный мрак, дрожащие тени на мостовой, луна, продирающаяся сквозь облака, — всё это кого угодно могло настроить; на фантастический лад. Но Коркин, как уже отмечалось, был реалистом. Он осматривал улицу с дотошностью географа, впервые прибывшего в верховья Амазонки. Насколько позволяло скромное освещение, он вгляделся в перспективу, а затем принялся выхватывать зорким глазом частности.

«Трещины, — с тоской подумал Юрий Тихонович, — –Вот оно, разрушительное действие времени». Трещин и впрямь было много. Юрий Тихонович подошёл к стене и провёл по ней пальцем. «Прощай, мой старый дом», — с необычной для себя сентиментальностью прошептал Коркин и отправился в свой далёкий путь по сияющему асфальту.

Юрий Тихонович, всегда непримиримо настроенный к городским службам, на сей раз с неожиданной теплотой подумал о тех, кто не покладая рук облагораживал облик его родной Липовой улицы. Сколько их, безвестных ремонтников, маляров и озеленителей, не дожили до этого дня! А он, Юрий Тихонович, крепкий шестидесятидвухлетний мужчина (сорок два плюс двадцать, простая арифметика), со здоровым сердцем и зубами без единой пломбы, — он идёт себе по городу с песней на устах и с портфелем в руках, идёт себе спокойненько и незаметно, как и подобает человеку, победившему время.

Сзади раздались шаги, и Юрий Тихонович, на всякий случай укрывшись в тени дерева, обернулся. По середине мостовой, взявшись за руки, прямо к нему шли двое, парень и девушка. Длинноногие, коротко стриженные. Качался фонарь, и развевались светлые одежды. Дух захватывало, до того они были необычны.

«Надо же, — думал Коркин, — акселерация… Родились-то уже после вчерашнего. Моложе тех сосунков, что пачкали мелом мостовую. Вот тебе — люди новые, а дома те же, только постарели, и деревья те же, только разрослись…»

Мысли цеплялись одна за другую, кружились вокруг одной главной, которую Юрий Тихонович никак не мог ухватить, и вдруг она выплыла наружу, сверкнула немыслимо, словно новорождённая звезда, да так и осталась сиять, жгучая и радостная: литератор Коркин бессмертен!

Ну ладно, ладно, не будем перегибать палку, пусть не совсем бессмертен, против диалектики не пойдёшь, всё на свете, всё на свете тленно; но почти бессмертен — это уж точно, даже с философской точки зрения. Ибо перепрыгнул же он двадцать лет одним махом и стоит ли теперь возвращаться назад? Не лучше ли маленькими скачками, как кенгуру, добраться до того благословенного времени, когда человеческое тело станет субстанцией столь же долговечной, как и его бессмертная душа?

Мысль о безмерной жизни в веках пьянила. Весьма осмотрительный на улице и в других общественных местах, Юрий Тихонович на сей раз повёл себя вызывающе, отчасти даже нахально. Он вышел из тени ветвей и преградил дорогу парочке. Юноша сделал полшага вперёд и спросил металлическим голосом:

— Вам чего, дядя?

«Говорит по-нашему! — возликовал Коркин. — Не на эсперанто каком-нибудь. Вот только к чему бы это "дядя", может, так у них принято обращаться?»

И, выждав приличествующую своему возрасту паузу, сказал по-отечески:

— Спичку бы мне, дядя, если можно.

— Нет у меня спичек, — ответил юноша и, отступив на полшага, галантно взял девушку под локоток.

— Поздненько, молодёжь, по улицам ходите. Заняться вам, что ли, нечем?

В данную историческую ночь Коркин ничего против молодёжи не имел и высказался только ради поддержания беседы. Но его скромному желанию не суждено было сбыться.

— Шли бы вы, дядя, спать, — миролюбиво заметил юноша и повёл свою спутницу вдоль по улице. Должно быть, туда, куда парни XXI века обычно уводят своих девушек.

А Юрий Тихонович потоптался немного на месте, чтобы поле боя осталось за ним, и поплёлся вслед за парочкой к площади, которую в последний раз посетил накануне, то бишь двадцать лет назад.

На площади было светлее. Всё так же горделиво уходили ввысь коринфские колонны драмтеатра, желтела, сквозь деревья казённые стены городской библиотеки, а по левую руку выступал углом старинный кинотеатр «Лебедь». На щитах перед ним были различимы лишь контуры рисованных фигур, и сердце Юрия Тихоновича сладко заныло, ибо часть фигур художниц изобразил недвусмысленно и честно. «Вот оно, вот оно начинается…» — думал Коркин, но разглядывать щиты не стал, отложив это дело на светлое время суток, когда можно будет оценить подробности. Проявив таким образом силу воли, Коркин повернулся к кинотеатру спиной и направился к тёмным витринам универмага.

То, что было выставлено на витринах, превосходило самые смелые ожидания пришельца.

Луна деликатно высветила в оконной тьме различные детали дамского туалета, в том числе глубоко интимные, и показала их Юрию Тихоновичу мягко и ненавязчиво. Покашляв для приличия, Коркин с минуту провёл в созерцании воздушных кружевных вещиц, потом двинулся к следующему окну, но тут же вновь вернулся, чтобы ещё раз воздать должное ажурным синтетическим конструкциям.

Вообще отношение Юрия Тихоновича к такого рода предметам было двояким. С одной стороны, он ценил красивые вещи и при случае любовался украдкой упомянутым товаром. С другой же стороны, Коркин был убеждён, что публичный показ исподнего есть срам, и в людное время обходил витрины определённых магазинов, демонстративно отвернув голову. Теперь кругом было пустынно, вот Коркин и пустил свои чувства на самотёк. А когда нагляделся вдосталь, то стряхнул с себя разом нескромные мысли и шагнул к следующей витрине.

То была мужская секция. В ней выставлялся хороший товар, можно прямо сказать — очень хороший товар. Элегантные пиджачные пары, не чета костюму Юрия Тихоновича, вполне добротному по мерке двадцатилетней давности. Блестящие ваксяно-чёрные вечерние туфли с зубчатым, как крепостная стена, кантом. Благороднейших расцветок (даже при луне видать) галстуки-самовязы…

«Научатся, значит, вещи делать», — подумал Коркин и тут же поймал себя на скверной привычке, от которой надо было отучаться немедленно, — говорить о настоящем дне в будущем времени. «Научились»,— подумал он, приспосабливаясь к условиям. И стал разглядывать этикетки — не импорт ли? Нет, даже сквозь стекло заметна была на ярлычках эмблема местной фабрики — две скрещённые иглы.

Надменные манекены вежливо наклоняли набок голову и с потусторонней улыбкой приглашали Коркина посетить салон готового платья, примерить хоть дюжину костюмов и выбрать лучший. Вот такой — не очень рискованный, но и не слишком консервативный. Продавец бережно помогает ему снять пиджак цвета маренго и четырьмя точными движениями складывает на прилавке, заворачивает в тонкую хрустящую бумагу, а Юрий Тихонович, вытаскивая бумажник, идёт к кассе…

Как далеко могут занести человека мечты! И утро ведь ещё не наступило. А как наступит, Юрий Тихонович первым делом разузнает, не изменились ли денежные знаки, сопоставит свои возможности с розничными ценами и, на крайний случай, реализует кое-что из содержимого портфеля. А уж тогда — в универмаг. Оттуда — в кинематограф. Затем… В самом деле, что затем?

Занятый краткосрочным планированием, пришелец из прошлого не заметил, как из-за угла неслышными шагами вышел человек и направился к нему.

Юрий Тихонович обернулся, когда человек был в двух шагах. Серый мундир плотно охватывал его немного грузную фигуру, надвинутая на лоб фуражка затеняла лицо, и в её блестящем козырьке тревожно метались лунные блики.

Прямо на Коркина шёл участковый уполномоченный, лейтенант милиции В. В. Ермилов.

Повстречай сейчас Юрий Тихонович на центральной площади свою бывшую жену, Иоанна IV по прозвищу Грозный, гималайского медведя или робота на велосипеде, он, готовый ко всему, не смутился бы. Но встреча в двадцать первом веке с лейтенантом Ермиловым была столь же неожиданной, как тайфун в пригородном лесу. Если бы ответственные лица поручили Кор-кину проверить список долгожителей, кому дано право встретить в добром здравии двухтысячный год, он бестрепетной рукой вычеркнул бы единственное имя — Ермилова В. В.

Не подумайте только, будто Юрий Тихонович питал неприязнь к милиции. Напротив, он очень её уважал за то, что она его бережёт, и, бывало, обращался к её услугам, когда возникали междуусобицы на лестничной клетке. Но лично лейтенант Ермилов был для Коркина крайне неудобным современником.

Несколько лет назад, создавая для телевидения сериал о буднях городской милиции, Юрий Тихонович дал маху и окрестил Ермилова младшим лейтенантом. После публичного понижения в должности лейтенант, как стало известно, посулил Юрию Тихоновичу ряд жизненных трудностей, а поскольку все люди хоть немножко грешны, рано или поздно трудностей было не миновать. Не подумайте, пожалуйста, будто Коркин лазил по ночам через форточки к соседям или запускал телевизор на полную громкость; не водилось за ним ничего такого, а если что и было, то так, сущие пустяки. Дело было вовсе не в этом, а в том, что в свободное от поддержания правопорядка время лейтенант Ермилов баловался критикой в литобъединении при УВД. Давайте прикинем, кого он избрал мишенью для своих критических выступлений, давайте поразмышляем, положительными ли были его отзывы. То-то же. Пока их печатала многотиражная газета «На боевом посту», это можно было пережить, но Юрий Тихонович из достоверных источников знал, что лейтенант, совершенно обнаглев, собирался послать свои, с позволения сказать, рецензии и в другие, гораздо более солидные органы.

И надо же — кого встретить первым через столько-то лет…

За истёкший период Ермилов изменился мало, разве что седины на висках прибавилось. «Долгожитель! — злобно думал Коркин. — Инфаркту на тебя нет!» Лейтенант сделал шаг вперёд, роковой шаг, сулящий возмездие за ошибки, совершённые в далёком прошлом, и Юрий Тихонович отступил, прижался спиной к холодной витрине, как изнемогающий под ударом боксёр прижимается к канатам ринга. Хоть возвращайся назад.

И в то же мгновение — лейтенант не успел ещё и полшага ступить — Юрия Тихоновича осенило. Зачем назад? Вперёд, только вперёд!

Коркин оттолкнулся от витрины, развернулся, словно матадор, у самого носа уполномоченного, едва не задев его полами расстёгнутого пиджака, и на прямых ногах быстро зашагал прочь.

— Гражданин Коркин! — послышалось сзади.

— Накося…— буркнул пришелец через плечо и, не стараясь больше соблюдать достойный вид, припустил рысью. Предчувствуя погоню, он домчался по теневой стороне до знакомых ворот и нырнул в проходной двор. Портфель бил его по колену, воздух со свистом лез в горло и обжигал лёгкие, ноги почти не слушались. Но Юрий Тихонович превозмог физическую слабость и ворвался в телефонную будку, когда на горизонте ещё не появилась милицейская тень.

Сидя на полу будки, Юрий Тихонович вполголоса Хвалил себя за проявленную смётку и заодно восстанавливал дыхание. Он осмотрел приборную панель: Рьгчаг дальности стоял на отметке «+20». Коркин ослабил фиксаторы я сдвинул рычаг вправо, до «+30». «Больше десяти лет этому извергу не протянуть», — подумал он, но, вспомнив, сколь энергично окликнул его лейтенант на площади, передвинул рычаг ещё на пять делений и положил руку на выключатель.

Лейтенанта между тем всё не было. Юрий Тихонович оставил выключатель в покое, наскоро расстегнул портфель и принял двойную дозу сосудорасширяющего. Закусить можно будет и пятнадцать лет спустя.

Снова вспышки за окнами-иллюминаторами, снова тряска и тошнотворная круговерть. И та же залитая лунным светом улица, мрачноватая подворотня, буйная трава на нехоженной тропе…

Ещё один стаканчик, огуречный хруст, щёлкнул замок портфеля — и Юрий Тихонович бредёт по улице, подсчитывает на ходу, какой нынче год, да никак не может сложить правильно. Но какая разница, утречком в газете на первой странице всё можно узнать. А нет ли где поблизости стенда с газеткой?

Коркин поднял глаза, чтоб поискать стенд, и остолбенел.

Навстречу ему шёл совсем уж постаревший и раздавшийся вширь лейтенант Ермилов.

…Юрий Тихонович заячьими скачками нёсся к машине времени. Думал он в эти трагические мгновенья лишь об одном — как бы не упасть. И уже не прижимал, как раньше, портфель к груди, а держал его на отлёте, чтоб не стукал по ногам. Подобно опытному канатоходцу, он выкинул в сторону и вторую руку и таким вот образом, подражая сверхзвуковому самолёту, рвался, не помня себя, к заветной будке.

Если б можно было предвидеть заранее последствия этого трудного бега, Юрий Тихонович обязательно проверил бы замок портфеля, запер бы его для верности ключиком, лежащим в нагрудном кармане. Но не будём винить его за непредусмотрительность: кто из нас знает наверное, что случится с ним через минуту, а уж через столько лет…

Случилось же то, что портфель глухо стукнулся о ствол вековой липы, но не вывалился из рук, а лишь распахнулся. И от этого удара в полном соответствии с законами механики выскочил из портфеля пакет с огурцами, а вслед за ним грохнулась и рассыпалась на тысячу осколков бесценная антикварная вазочка, выигранная в лотерее. Лопнула аптечная резинка, скреплявшая свиток рукописей, лёгкий ночной ветер подхватил исписанные листы и лениво погнал их по тротуару…

Не видел всего этого Юрий Тихонович, не стал он оборачиваться на грохот разбитой ценности и не вспомнил вовсе, что лежало в хрупком сосуде. Не до того ему было.

Он ворвался в телефонную будку и, не дав себе ни секунды передышки, грохнулся на пол, дёрнул что было силы рычаг. Время понеслось и замелькало, словно пятнистый футбольный мяч…

Теперь-то Коркин был осторожен. Пригибаясь, он прополз вдоль забора, затаился в кустах, повертел головой и, никого не обнаружив, шмыгнул в соседний двор. Там он залёг за детской песочницей и оглядел местность. В висках стучало, ноги не слушались, двор кружился и подрагивал.

Ермилова не было видно.

Нигде!

Тихое блаженство снизошло на Юрия Тихоновича. Ушёл он от погони. Нет уже более лейтенанта. Пожил, покуражился — и будет. Теперь дай другим пожить.

Никто не мог уже помешать великим коркинским планам. Взойдёт солнце, и будет день — первый день новой жизни.

Впрочем, здесь авторы взяли на себя лишнее и сами сформулировали те неясные мысли, что бродили в голове Юрия Тихоновича. Ибо в ту минуту вряд ли был он способен па обобщения и высокие слова. Наверное, большинство красивых слов, сказанных знаменитыми людьми по случаю великих свершений — о Рубиконе хотя бы или о Париже, который стоит мессы, — всего лишь выдумка досужих летописцев.

К естественной радости Коркина примешивалось нечто серое и тяжёлое. Так после получения гонорара нас охватывает иногда тоска и безразличие — мы вспоминаем о задолженности по квартплате. Скучно стало Юрию Тихоновичу. Гонка по десятилетиям утомила его. Глаза слипались. Колоссальным усилием воли он заставил себя оторваться от борта песочницы, рывком бросил своё тело к штакетнику, перевалил через него и рухнул в траву.

…Голова раскалывалась. Знойный ветер из пустыни Гоби забрался в рот, да так и остался там, обжигая глотку и укалывая шершавыми песчинками.

Юрий Тихонович щурился от яркого утреннего солнца и пытался вспомнить, как очутился на газоне, где вывозил свой единственный приличный костюм. По кусочкам склеивал он события минувшей ночи.

«Куда я всё-таки забрался? — соображал Коркин. — Сначала дёрнул на двадцать. После встречи с Ермиловым добавил десятку, потом ещё пять. А дальше хоть режь — не помню. Рубанул рычаг, должно быть, на полную катушку. Хотел бы я знать, на что моя машинка способна. Чем чёрт не шутит — глядишь, и в двадцать второй век забрался. Оттого и развезло, Шутка ли…»

Юрий Тихонович отряхнул с костюма ночную пыль, умылся по-кошачьи и, стараясь держаться независимо, вышел на улицу. Первый же встречный развеет его неведение относительно пути, пройденного во времени. Но легко ли, подумайте сами, подойти и спросить: «Какой нынче год?»

Судьба в то утро была к нему благосклонна. У самых ворот стоял дворник с метлой образца двадцатого века; может быть, метла — бессмертное изобретение, вроде колеса? Юрий Тихонович набрался смелости и молодцевато спросил:

— Не скажете ли, какой нынче год?

Дворник смотрел на него с состраданием — ему тоже случалось забывать важные вещи.

— Одна тысяча девятьсот восемьдесят шестой, — ответил дворник мягко и для порядка укоризненно покачал головой. — Май месяц и суббота, — добавил он. — Суббота — не работа, поди проспись!

Юрий Тихонович заплакал.

Дворник ласково похлопал его по плечу и отправился за шлангом. А Юрий Тихонович всхлипнул ещё раз, утёрся рукавом и побрёл к родному порогу.

Психологи утверждают, что на каждый отрезок времени человеку отпущена определённая порция эмоций. По-видимому, за минуту беседы с дворником Юрий Тихонович начисто исчерпал свой лимит но меньшей мере на сутки. Чем иначе можно объяснить, что он безразлично наблюдал за мальчишками, которые на его глазах раздирали в клочки машину времени. Они выковыривали из неё лампы и конденсаторы, носились по двору с блоками и панелями, наматывали на щепки тонкий катушечный провод. Две увитые лентами девочки прыгали через скакалки, приспособив для этого дела кабель. Шестилетний громила тащил к мусорному ящику кинескоп.

Юрий Тихонович медленно подошёл к будке. Он пнул ботинком останки машины, от удара с треском отвалилась приборная панель. Юрий Тихонович мёдленно склонился над ней и потрогал пальцем рубильник.

Рычаг стоял на отметке «ноль».

С того времени беллетрист Коркин не предпринимал больше попыток посетить будущее. Он оставил мысль писать фантастику и перешёл исключительно на документальную прозу. Машина была разрушена. Убегая ночью от лейтенанта Ермилова, Юрий Тихонович вместе с вазой потерял все свои схемы и расчёты. О том, чтобы их восстановить, ему было страшно думать: снова месяцы тяжёлого труда и лишений…

Но самая серьёзная причина была в ином: Юрий Тихонович потерял веру в будущее. Именно там он пережил самые неприятные мгновения своей жизни и, хотя всё закончилось благополучно, он не хотел бы вновь спасаться бегством. Ведь и в двадцать первом веке бег от милиционера не укрепляет здоровья человека.

Честно говоря, нам жаль Юрия Тихоновича. Но что значит судьба одного, пусть даже одарённого человека, по сравнению с теми возможностями, которые открывают человечеству путешествия во времени?

Мы искренне надеемся, что скептики, которые не верили прежде в машины времени, по прочтении этой истории изменили свою отсталую точку зрения самым решительным образом. А для тех, кто упорствует и по-прежнему считает, будто Юрий Тихонович никуда не путешествовал, а просто сидел в телефонной будке, слегка возбуждённый алкоголем, выложим наш последний козырь. Давайте подождём тридцать пять лет! Каждый, кто доживёт до тех дней, (дай вам бог здоровья), сможет прийти на Липовую улицу, и если он найдёт там пакет с солёными огурцами, разбитую вазочку и разбросанные ветром листы, — значит, авторы правы. Только, пожалуйста, вздремните после обеда и непременно дождитесь двух часов ночи, чтобы Коркин успел прибежать от универмага.

Огурцы, кстати, советуем попробовать: мы их приобретали на рынке с Юрием Тихоновичем и можем засвидетельствовать, что посол отменный.


Поделиться впечатлениями