Калека

Ирина Степановская



1

На синей доске, прикрепленной к стене санатория, мелом было написано, что температура воздуха двадцать восемь градусов, воды — двадцать пять. Он решил искупаться. Жена сказала, что купаться не будет. Дочь сидела в прибрежном кафе в обществе молодого человека и потягивала молочный коктейль. Он решил: пусть делают что хотят — и пошел по пустому волнорезу к дальнему его концу, поигрывая мускулами спины и рук, представляя, как сейчас он нырнет глубоко, проплывет под водой сколько сможет и вынырнет уже далеко в море. И будет долго, пока хватит сил и дыхания, поднимать и перелопачивать тяжелую густую массу морской воды. Он подошел к самому краю. Волны нежно ласкали поросшие темными водорослями теплые камни. После недавнего шторма в углублении волнореза скопилась вода. На бетонной свае солярия сидела яркая бабочка. Ниже, прислонившись к теплому камню, стояла… нога. Обыкновенная женская нога, отрезанная чуть выше колена и обутая в белую сандалетку.

На мгновение он остолбенел, тупо уставясь на ногу, и в следующее мгновение понял, что это всего лишь протез.

Лоб его даже не успел вспотеть от неожиданного напряжения, но он все равно его потер, почесал и украдкой оглянулся, пытаясь найти взглядом ту, кому мог бы принадлежать этот предмет. Почему-то он ожидал увидеть где-нибудь неподалеку костыли, а рядом с ними женщину, скорее всего пожилую или средних лет, но никого на волнорезе больше не было. Немного в стороне в воде резвилась стайка девушек в разноцветных купальниках, а с другой стороны волнореза ныряли дочерна загорелые, страшно худые, тонкие, воинственные мальчишки.

Он мысленно пожал плечами, сложил над головой руки корабликом, оттолкнулся ногами и погрузился в бирюзовую соленую тьму. Когда он вынырнул, волнорез был уже действительно далеко. Так далеко, что ни криков мальчишек, ни щебетания девушек не было слышно. Он снова закрыл глаза и поплыл вдаль. Потом он лежал на спине, отдыхая. Потом снова плыл. Когда наконец он вернулся, жена уже не лежала, погруженная в сон. Она сидела на гальке, обратив встревоженное лицо к морю, и укоризненно грозила ему пальцем. По волнорезу гуляла пожилая супружеская чета. Он посмотрел — ноги нигде не было видно. Он почему-то облегченно вздохнул и отправился выслушивать очередную порцию жениных поучений.

Подошла дочь. Длинноногая тонкая русалка, презирающая всех и вся, а пуще всех на свете собственных родителей. Скривив очаровательно-пухлый рот, небрежно закинув за спину шелковистые мокрые волосы (значит, купалась без родителей и в недосягаемой видимости, что было строго запрещено), она пришла поведать новость из санаторной жизни:

— Мы теперь будем обедать в малой столовой! Там, где обычно едят личные гости директора.

— Откуда ты знаешь и почему?

— Пока некоторые дрыхнут, как хрюшки, на солнцепеке, другие устраивают их быт! — Они с женой удивленно смотрели на дочь. Продолжение было непонятным: — Я сама записалась!

Он попросил объяснений. Объяснения были предоставлены. Сбивчивые и непоследовательные, как все, что изрекала и делала в этом возрасте их дочурка. Когда месяц назад она поступила в институт, он был приятно удивлен. Знания у нее были бесспорно, а вот манера выражаться… Вероятно, помогло то, что экзамены были в виде тестов.

— Скоро все будем косноязычными! — говорил он жене, поправляя и ее речь.

— Отстань! — отмахивалась жена, проводившая рабочие дни за колонками цифр на экране компьютера. Она была бухгалтером в небольшой фирме и зарабатывала больше его. — С кем мне разговаривать, когда кругом одни волки?

Собственно, из-за дочери они и оказались в санатории жарким августом. С удовлетворением найдя свою фамилию в списках поступивших, она предъявила ультиматум: либо родители немедленно везут ее к морю, либо она утопится в Москве-реке в Серебряном Бору на нудистском пляже. Родители без колебаний выбрали первое. В конце концов, она заслужила отдых.

Жена не любила отдыхать летом. У нее были проблемы со здоровьем.

— Довольно распространенная патология, — уклончиво объяснил ему знаменитый специалист по женским болезням, после того как Марину несколько раз «скорая» увозила с жестокими приступами.

— Надо оперировать! — категорично заявлял дежурный доктор.

— Можно подождать! — так же категорично утверждал ее лечащий врач. Единого мнения не было. Марина пила лекарства и каждую вторую половину месяца становилась почти невменяемой. Ее болезнь была подвержена месячным циклам.

А он занимался спортом. Он любил спорт еще с института. Плавание, гребля, зимой — лыжи, весной — велосипед. Ему нравилось быть красавцем. Лицо со временем потускнело, но фигура была — ого-го! А что еще прикажете делать симпатичному человеку средних лет, не обремененному особенно сложной работой, большими деньгами, криминальными связями и сексуальными претензиями жены? Ему иногда даже казалось, что большую часть времени ей хочется одного — чтобы ее оставили в покое. Вот и сейчас у нее опять было неважное настроение. Она не хотела ни есть, ни пить, ни купаться, ни пойти куда-нибудь вечером, а только лежала на пляже под зонтиком, лениво посасывая грушевый сок и пяля глаза в криминальное чтиво. А впрочем, он сознавал, что мог быть несправедлив.

— Почему в малой столовой? — переспросила жена.

— Потому что в большой вся шобла не помещается, — ответила дочь. — Понаехало тут отдыхающих, а кормить негде! Нас не настолько много, чтобы открывать питание в две смены, и уже не столько мало, чтобы всем поместиться в одной комнате. Поэтому директор отдал свою столовую, так как его личные гости приедут только к бархатному сезону, и сказал, что там за овальным столом может вкушать хлеб насущный компания из семи человек. В первую очередь он хотел угодить Профессору. А я подсуетилась и тоже записалась! В большой столовой чувствуешь себя словно в птичнике!

— А кто еще записался? — спросила жена.

— Естественно, Профессор с любовницей, нас трое, Володька и одно место свободно! Идет?

— Допустим.

Родители поняли. Вся операция была затеяна из-за Володьки. Ей очень хотелось есть вместе с ним. А в старом зале им приходилось сидеть в разных углах. Володька был студентом третьего курса, приехал один двумя днями раньше (родители купили путевку), разбирался во всех видах машин и был насмерть влюблен в их дочурку. Интрига состояла также в том, что он учился в том же институте, куда внезапно и нежданно для всех их избалованная русалка решила поступать за месяц до вступительных экзаменов, и весь отдых, по-видимому, был спланирован этими влюбленными заранее.

— А ты видела на волнорезе ногу? — спросил он жену, когда дочурка, довольная согласием родителей, отошла.

— Видела, — спокойно сказала жена, вовсе не пораженная этим вопросом. — Это протез вон той девушки! — и она незаметно движением подбородка показала куда-то вбок.

Он повернулся и посмотрел. Те самые девушки, что недавно резвились в море, теперь сидели на лежаках и, так же весело хохоча, во все щеки уплетали огромную дыню. Ноги одной из них были прикрыты махровым голубым полотенцем. Она же и была в этом кругу самой красивой.

— Что ты уставился? Неприлично смотреть на калеку! — возмутилась жена. Но он не мог оторвать от девушки взгляда. Ее светлые волосы были как солнечные лучи. Ее голубые глаза были бездонны, как море. Движения ее шеи, рук, гибкой талии, бедер были полны совершенства. Из-под края полотенца выступала одна аккуратная загорелая маленькая ступня с крошечными пальчиками, украшенными розовым лаком. А рядом с лежаком лежала открыто, не прячась, искусственная вторая нога.

Он опустился на гальку рядом с женой и взял в руки книжку.

— Хочешь персик? — спросила жена.

— Спасибо, нет, — вяло помотал он головой. Потом все-таки повернулся так, чтобы видеть всех девушек. До обеда был еще час. Теперь ему было не скучно.



2

«Черт бы подрал эту жизнь!» — думала Марина, ощущая во рту пресную мякоть груши и чувствуя, как в животе опять разрастается нечто. Ей казалось, что живот за время отдыха увеличился в размерах, будто она была беременна.

— Вам не надо бы ехать сейчас на юг! — уговаривал ее доктор. — Солнечная радиация не самая нужная для вас вещь! В крайнем случае ехать, так в октябре.

— Кто его знает, что будет в октябре с погодой! — отвечала Марина. — Муж любит плавать, а дочери надо ехать сейчас, пока у нее каникулы. Ехать придется!

— Ну, с Богом! — ответил ей врач. — Но попадете там на операционный стол, не жалуйтесь, что я вас не предупреждал! У вас ведь киста. Она может расти, может не расти, а если, не дай Бог, лопнет, хотелось бы, чтобы «скорая» и больница находились поближе! — И он дал ей инструкции — носить при себе бумажку с диагнозом, деньги и пачку лекарств. Теперь до конца срока было еще десять дней, а живот раздулся, как небольшой арбуз, и каждое утро она про себя молилась: «Лопнет, не лопнет?» И уехать было нельзя. Она и так уже чувствовала, что является психологической обузой в семье. Муж слушал ее завуалированные жалобы с сочувствием, но без интереса, а дочь и не хотела вдаваться в подробности.

Предки всегда ноют, вечно недовольны, она сама будет жить по-другому! Вот что ясно читалось на ее хорошеньком юном личике.

— Господи, помоги ей! Дай Бог ей здоровья, чтобы она не была такой же калекой, как мать! — За дочь Марина молилась не только утром, а несколько раз в день.

Уехать? Но пропадет все — и отпуск, и деньги, и море… В Москве придет осень, и снова надо будет кормить семью, зарабатывать, руководить… А здесь хоть хозяйство вести не надо. Как-нибудь две недели она продержится!

И она пряталась и скрывалась от солнца, как от бандита. И люди на улице со скрытой издевкой смотрели, как молодая, но страшно худая женщина в шортах, с выпяченным животом, глубокими складками у рта и гримасой отчаяния идет под зонтиком от дождя рядом с красивым стройным мужчиной и юной красавицей с длинными русыми волосами. «Как ты думаешь, неужели эта мымра — его жена?» — однажды услышала она.

«Ну и черт с вами, смотрите! — гордо вздергивала подбородок Марина. — Вот я иду, и рядом со мной моя дочь и мой муж. Вам слабо?»

Но люди, отводя глаза, смотрели уже на что-то другое и никто не отвечал на ее немой вопрос. Смуглые женщины на улицах продавали сувениры из высохших крабов, гортанно кричали мальчишки, предлагая мороженое и вареную кукурузу, а на пляже в числе других отдыхающих появилась эта странная девушка без ноги.

Удивительно, что муж заметил девушку только сейчас. Она на пляже была уже несколько дней. Марина видела, что приехала девушка одна, а теперь, видимо, сумела найти подруг. Она была уже не совсем юной. Ей было лет двадцать семь. Моложе самой Марины лет на десять только. Но когда носишь в себе болезнь, десять лет кажутся непреодолимым барьером. И теперь Марина, сидя под зонтиком, бдительно прислушивалась, что делается в ее животе, жевала грушу, одним глазом читала книгу, а другим без ревности наблюдала, как ее муж Кирилл пялится на калеку.

Девушки в цвету вызывают интерес не только у женатых мужчин. С тыла за живописной группой пристально следили трое симпатичных парней. Когда настал час обеда и девушки стали собираться, парни решили — пора! Загорелые, стройные, с золотыми цепочками на крепких шеях, десантной группой они выступили вперед с кучей интересных предложений. Девушкам предложения, видно, понравились. Они ускорили сборы. Засобиралась и та, лучезарная. Без всякого видимого стеснения она откинула с ног полотенце, и взорам удивленных наблюдателей предстала аккуратно сформированная культя. Доктора потрудились на славу. Не было ни безобразных швов, ни потертостей от протеза, ни пролежней. Очаровательная кругленькая коленка также была сохранена. Но ниже ее всю верхнюю треть голени образовывали только мягкие ткани. Кости там не было. Как не было ничего особенно уродливого и безобразного в этой культе, но каким-то непостижимым образом, как показалось Марине, из-за отсутствия кости покалеченная нога девушки приобрела вид щупальца спрута. Марина взглянула девушке в лицо и не поверила глазам — лучезарное личико со светлыми вьющимися волосами превратилось в нарочито скромно потупленный лик горгоны Медузы, а еле видимая улыбка показалась надменной.

Девушка ловко вставила культю в протез, и все поняли, почему он был выше колена. Нога погрузилась в него, словно в модный мушкетерский сапог. И все. Девушка стала такая же точно, как все. Она не хромала. Аккуратная ножка отличалась от ее собственной только светлой повязкой закрепляющего эластичного бинта, что даже придавало некоторую пикантность и подчеркивало округлость бедер. Девушки накинули на себя сарафаны, и физический недостаток одной из них совершенно исчез. Но не исчезло замешательство среди парней. Они как-то странно перемигнулись и решили пойти выпить пива. Девушкам помахали руками. Лучезарная отвернулась в сторону моря.

— Ну и черт с ними! Не в первый раз! — сказала одна из трех, самая молодая. Обе другие закусили губы и потупили глаза.

— Ты, Инга, иди в столовую, — сказала вторая, постарше, обращаясь к лучезарной, — а мы сбегаем за помидорами на рынок и сейчас вернемся!

— Правильно, южные ночи короткие, нечего время терять! Надо ловить момент! — изрекла за спиной Марины невесть откуда взявшаяся дочурка.

Инга услышала эти слова. Она не смутилась. Обведя обворожительно-приветливой улыбкой все невольно присутствовавшее при этой сцене семейство, она кротко сказала:

— А я совсем не сержусь! Люди есть люди. Кому приятно, когда чье-то уродство отгоняет в сторону кавалеров? Я бы и не знакомилась с этими девушками, они сами ко мне подошли. А мне одной было здесь скучновато.

Марина не нашлась что сказать. Дочурка раскрыла рот, но ее внезапно опередил Кирилл.

— Вот что, Инга! — сказал он, и Марину удивил его решительный голос. — У вас плохие подруги! Перебирайтесь обедать за стол к нам. Моя милая дочь отвоевала место под солнцем в директорском гнездышке. Свободное место в нем будто специально для вас. Компания разношерстная, но вас не обидят!

Марина подумала, что она бы на месте девушки отказалась. Всегда противно, когда тебя приглашают из жалости. Но Инга сказала:

— Спасибо, приду! — и ровной походкой ушла по залитой полуденным солнцем набережной. Складки ее изумрудно-зеленого сарафана при ходьбе раздувались, талия от этого казалась еще более гибкой, и все залюбовались, как она шла по пляжу, будто по подиуму.

— Интересно будет за ней наблюдать! — почему-то с вызовом сказала дочурка.

— Ты что, в зоопарке? — резко бросил Кирилл.

— Радуйся лучше, что у тебя целы обе ноги, — назидательно проворчала Марина, и их семейство также стало собираться к обеду.



3

Профессор на самом деле не был профессором. Но любовница у него была. С этой парой Кирилл и Марина познакомились почти в день приезда. Их места были рядом в столовой, а однажды они в одном автобусе ездили на экскурсию. Профессор был всего лишь кандидатом наук, врачом, кожником-венерологом. Любовница у него была молодая, кудрявая, черноволосая-черноглазая, и все говорили про нее:

— Она похожа на вас, будто дочь!

Профессор не обижался. Он был умудренный жизненным опытом человек. С любовницей он ездил на Черное море, а с женой на Балтийское — жена была его ровесницей, и хотя ничем не болела, он заботился о ее здоровье. Больше всего, правда, его супруге нравилось отдыхать в Довиле. На западном побережье Франции даже летом не так уж жарко.

— Почему во Францию с женой, а на Кавказ с любовницей? — как-то поинтересовалась бестактная дочурка, когда они с Профессором случайно остались одни.

— . Потому что любовниц у меня было много, а жена до сих пор одна. Я ценю ее больше, — спокойно ответил профессор, в силу своей профессии считающий, что скрывать что-либо от людей бессмысленно.

— Это безнравственно и нечестно! — сказала Марина, узнав об этом разговоре от дочери.

— Подумаешь! — пожала та плечами.

А Кирилл любовался Медузой. Так в их кругу Марина окрестила Ингу. Марина недолюбливала ее, а Инга держалась беспроигрышно. Всегда улыбчивая, всегда приветливая, со всеми одинаково доброжелательная, она будто говорила своим обликом: «Я любой женщине могу дать сто очков форы». О своем несчастье она вовсе не стеснялась говорить. В первый же вечер знакомства за ужином Инга рассказала компании, что ногу потеряла в первом ее альпинистском походе, где по глупости и по упрямству, не слушая товарищей и инструкторов, попала в расщелину. Она, спокойно улыбаясь, рассказывала, как провела в снегу, замерзая, всю ночь, нога была обморожена, спасти ее не удалось.

— Эффектная травма! — прокомментировала дома дочурка. Кирилл, когда они все возвращались с вечерних танцулек, воспользовался темнотой и спросил:

— Тебе было, наверное, страшно лежать, замерзая в снегу?

— Конечно, страшно. Сначала, — ответила Инга. — А потом у замерзающих развивается эйфория, они ведут себя будто пьяные, они поют, им бывает жарко, они скидывают одежду, и часто бывает, что находят их мертвыми именно по одежде, раскиданной на снегу. К счастью, у меня в камнях застряла только одна нога, и отыскали меня достаточно быстро.

Она восхитительно улыбнулась, а Кирилл, ни слова не говоря, обнял ее за плечи.

«Сколько простоты в ней и мужества! Редкая девушка!» — думал он, и ночью ему в беспокойном движении снились Инга, горы, в которых не был, ледорубы и камни. Он понимал, что Инга где-то рядом в беде, он спасал ее, обнимал, полуживую, в снегу, и они кружились в снежном вихре в каком-то загадочном танце.

«Ей трудно будет найти верного мужа, — передумывала эту историю Марина. — Слишком уж твердая воля у хрупкой девушки. Да и хрупкой ее, пожалуй, не назовешь». Марина в памяти прокручивала эпизоды дня и по-женски оценивала, как выглядит Инга. Гибкая — да! Прекрасно сложена? Да! Красивая? Да. Но не хрупкая. Сильная и привыкшая сопротивляться. Уж кого можно было назвать хрупкой — так это их собственную дочь. Очень длинненькая, очень тоненькая, поверхностно злая, но внутренне добрая, часто застенчивая. Выдержала бы она такое испытание? За дочь Марина была не уверена. Зато уверена за себя.

«Конечно, ужасно всю жизнь без ноги. Но и всю жизнь ходить с этой дурацкой кистой, не зная, будешь ты завтра жить или нет, вот в чем вопрос. Неизвестно, что лучше. А главное, никакого сочувствия. Инга в глазах окружающих — героиня. По собственной дури попала в историю, чуть не погибла сама, могли пострадать и другие люди, осталась калекой и говорит об этом с мягкой улыбкой. И все сочувствуют ей, жалеют, обожают и ценят. Кирилл глаз не сводит. Противно!»

Скорей бы домой! Протянуть две недели, потом сходить к доктору, выйти поскорей на работу и жить так, как раньше. Взбаламутила всех Медуза. Сравнение не в ее, Маринину, пользу. И зеркало показало Марине высохшее лицо с глубокими складками возле рта, тонкие темные волосы, подстриженные под каре, и глаза, в которых можно было отыскать только понимание и усталость. Конечно, это тоже было немало, но лучезарности им не хватало.

— Да! Скорей бы домой!

Она легла. Кирилл уже спал. Она положила ему руку на грудь, как часто делала раньше. Он застонал во сне и, не просыпаясь, отвернулся.



4

На следующий день температура воды в море опять была двадцать пять градусов.

— Пойдешь плавать?

— Кирилл, ты же знаешь, что мне нельзя.

Она правда боялась заплывать далеко. Заплывешь, а вдруг киста лопнет в море?! Что тогда делать? И она предпочитала не рисковать. Кирилл плавал один. А она купалась у берега. Три гребка в одну сторону, три в другую на глубине, не превышающей полутора метров. Дочь с утра исчезла в неизвестном направлении. Володьки тоже не было видно. Профессор с любовницей возлежали на солнце неподалеку. Около них расположилась и Инга.

— Поплавай один!

— Скучно. Инга, пойдете плавать?

— Да!

С какой готовностью она согласилась!

— Не надевайте протез, я вас донесу!

Марина сквозь темные очки наблюдала из-под своего зонтика, как бережно Кирилл несет Ингу. Какой джентльмен! И не придерешься. Странно и неудобно смотреть, как она пристегивает свою искусственную ногу. Культя Медузы со стороны Марины видна не была, и ей казалось, что муж обнимает совершенно здоровую и красивую девушку.

Черт с ней, с кистой, но как унизительно было бы, реши она сейчас поплавать с ними! И потом, а вдруг все-таки лопнет?.. «Скорая помощь», больница… Испортит всем отпуск и ничего не добьется. Ей было неприятна любезность мужа по отношению к другой женщине, но его можно было понять, он скучал. Приходилось терпеть.

«Да куда он денется? — рассуждала Марина. — Восемнадцать лет вместе».

Профессор с любовницей тоже наблюдали за Ингой.

— Этой кого-нибудь перекусить — раз плюнуть, — сказала любовница. — Жуткий крокодил. Жалко Марину. Ведь уведет у нее мужа эта калека, не то что я.

Любовница говорила не просто так, а с намеком. Она очень хотела, чтобы Профессор расстался с женой, и тогда она заняла бы полагающееся ей уже по закону место на самолете во Францию. Но Профессор был непоколебим. У него были собственные моральные принципы. Любовница сдерживалась, потому что он обещал протолкнуть ее в шоу-бизнес.

— Твой флирт наверняка неприятен Марине, — как-то намекнул Профессор Кириллу. — Она неважно выглядит.

— У нее проблемы со здоровьем. Давно. — Кирилл не желал вдаваться в подробности. Он закрыл тему.

— Ну-ну, — хмыкнул Профессор и отошел. Обедали они по-прежнему вместе, но все чувствовали, что чем ближе к отъезду, тем больше разрушается их такой вначале дружный мирок.

Любовницу вызвали на прослушивание. Она умчалась, забыв всех и все. Профессор в одиночестве ел инжир и сотовый горный мед, так как был уверен, что они в таком сочетании повышают потенцию. Марина мучилась. Наступали тяжелые дни, и она почти не вставала. С утра бревном лежала на пляже, а после обеда в постели. Дочка была брошена на произвол судьбы. Кирилл большую часть времени проводил с Медузой. Она была еще больше выдержанна, любезна и приветлива. Только в уголках ее опущенных глаз опытный в таких делах Профессор замечал удовольствие собственницы, завладевшей желанным предметом и пытавшейся скрыть радость этого обладания от окружающих. Она, казалось, не замечала косых взглядов со всех сторон. Их компания повсеместно привлекала внимание. А Кирилл будто был на седьмом небе.

— Нам повезло, что рядом такая удивительная девушка, — говорил он про Ингу.

«Какая сила воли, какой характер и какая внешность! — думал он про себя. — Жаль, что у Марины не хватает всех этих качеств. Вернее, они отсутствуют. Но изменить в Марине уже ничего нельзя!»

А дни летели своим чередом.



5

Инга должна была уезжать первой, за ней Профессор, а потом, через день, и Марина с семейством. Накануне отъезда Инги решено было устроить прощальную вечеринку. Был выбран самый приятный на всем берегу ресторан.

«А у него-то хватит воли дотерпеть до Москвы или не дотерпит, слабак? — думал про Кирилла Профессор. Профессору было действительно жалко Марину. Он видел, что она нездорова. — Люди странные существа, — думал он. — Сколько же в них гордыни! Марина считает Медузу калекой. Ей следовало бы быть прозорливее. Медуза считает себя несчастнее всех и поэтому более всех достойнее любого успеха».

«Как хлопотно, как неохота идти! Надевать длинное платье, обтягивать живот… Скорей бы домой! Пойду в ресторан в брюках!» — решила Марина.

Дочурка не думала ничего. Володька исчез после очередной бурной ссоры, и она была вся в слезах.

Кирилл брился тщательнее обычного. Инга явилась в блестящем черном.

— Я не смогу видеть тебя четыре дня до приезда в Москву, ужас! — сказал ей Кирилл, приглашая танцевать.

— Мы могли бы не расставаться хотя бы сегодня, моя комната рядом. Я одна, твоя жена спит крепко, она сама говорила. — В темноте южной ночи Инга казалась пришелицей с незнакомой звезды. Космической героиней, преодолевающей жуткие преграды и неизменно выходящей из передряг победительницей. Ее глаза излучали неземную страсть.

«Не дотерпит!» — смачно ухмыльнулся Профессор, выпуская в ночь ароматный столб светлого дыма.

— Меня от дыма тошнит! — заявила дочурка.

— Не возражаете, если я выведу погулять вашу дочь? — вежливо поинтересовался Профессор.

Марине было почти все равно. К счастью, вечер закончился рано. Кирилл и Инга больше не танцевали. Дочурка накачивалась шампанским и надоедала Профессору дурацкими вопросами о венерических заболеваниях. К двенадцати разошлись. В постели Марина с наслаждением вытянула отекшие ноги и подложила под живот подушку. Проснулась она ровно в три от душераздирающего крика. Марина села на постели и огляделась. Почти светало. Фаллосы кипарисов и веера пальм отчетливо были видны в окно. В комнате, кроме нее, не было никого. В коридоре отчаянно вопила дочурка.

— Придурки! Уроды! Калеки!

Марина надела халат и выскочила из комнаты. Дочурка, захлебываясь слезами и рвотой, сидела на полу в коридоре, а возле нее, успокаивая и утешая, плясали одетый Профессор и совершенно раздетый Кирилл. Марине почему-то сразу пришло в голову, что его постель в их совместном номере даже не была разобрана.

«Где же он спал?» — тупо соображала Марина. Но дочурка быстро ей помогла.

— А-а! И мамочка тут! — возопила она, и Марина отчетливо поняла, что дочурка невообразимо пьяна.

— Где ты шаталась? Где Вовка? — решительно подступилась Марина, вспомнив, что она все-таки мать.

— При чем тут Влади-и-мир? — деланно кривляясь, удивилась представительница юного поколения. — Он-то как раз тут совсем ни при чем!

— А кто при чем? И где ты так нализалась? — пыталась прояснить ситуацию мать. У нее у самой закружилась голова.

— Марина, пойдем в комнату, я все объясню! — Кирилл взял жену под руку.

— Нет, не к нам! Лучше в эту! — Девчонка вдруг проворно вскочила на ноги и пинком растворила дверь соседнего номера. Номер был обитаем. На тумбочке в свете накрытой пляжным полотенцем настольной лампы красовались букет роз, два бокала, бутылка шампанского, а рядом на порядочно смятой постели возлежала под голубой простыней совершенно спокойная Инга, удивленно и безмятежно смотревшая через открытую дверь на вошедших.

— Ни к чему, девочка, так вопить! — ровным голосом сказала она. — У меня самолет ровно в девять, через три часа надо вставать, и я должна выспаться!

— И с этой стервой мой папочка спал! У тебя под носом! У всех на виду! — с новой силой от обиды и ревности завопила дочурка.

— Это правда, Кирилл? — закричала Марина. — Собирайся и улетай с ней, чтоб духу твоего тут не было! — В стойкости и сдержанности, без сомнения, Марина сильно проигрывала сопернице.

— Все обойдется, Марина! — попробовал выступить на два шага Профессор.

— Это ты его подучил?

Профессор едва устоял от сокрушительной затрещины.

— Нет! Он только картинки из «Плейбоя» показывал несовершеннолетним! — что есть силы заорала дочурка.

— В другой момент я бы с тобой поговорил! — сквозь зубы процедил в сторону Профессора Кирилл, чьи бедра были слегка прикрыты лишь полотенцем.

— Такого развлечения я уже бог знает сколько не получал! — вдруг расхохотался Профессор. Держась за пылающую от Марининого рукоприкладства щеку, он, напевая, удалился в свой номер и провел там остаток ночи в прекрасном настроении.

«Надо будет жене рассказать», — решил он, завтракая на своем привычном месте в малой столовой в полном одиночестве.

Столовая была хороша еще и тем, что из комнаты вела большая дверь на огромную террасу. Утром, когда было еще не жарко, завтракать можно было на воздухе. Днем и вечером удобнее было прятаться в тени, там работал кондиционер. Сегодня Профессор с удовольствием завтракал на террасе. Творожники, масло и жареная камбала были приготовлены по его вкусу. Как оказалось, повар страдал кожным заболеванием. Поэтому завтрак Профессора всегда был приготовлен как подобает.

Море сияло привычной голубой лазурью, пальмы шелестели на легком утреннем бризе. Профессор рассеянно смотрел вниз и вдруг от неожиданного видения поперхнулся костью. По лестнице вниз со спортивной сумкой в руке спокойно, уверенно сходила Медуза. Следом за ней с чемоданом, стараясь держать прямо спину, шел Кирилл.

«Неужели у нее так много вещей? — улыбнулся Профессор. — Нет, чемодан у Кирилла явно семейный. Жена выставила его за дверь. Это зря…»

Не один он наблюдал в этот час за Кириллом. Затаив дыхание и держась за живот, плохо видящими от слез глазами из окна своего номера смотрела Марина.

«И ради чего я терпела столько лет всю эту муку? — с отчаянием думала она. — Для того чтобы, как только я крикнула „Уходи!“, он с радостью стал собирать свои вещи?»

Три девчонки наблюдали за исходом из холла. Новости распространяются быстро, а уж такой скандал незамеченным остаться не мог.

— Сволочь она, я всегда говорила! — заметила старшая.

— Ну, подумай, у нее совсем, наверное, нет личной жизни, а тут такой шанс! — возразила молоденькая.

— Все мужики — …! — подвела итог средняя, и девчонки пошли на пляж. Но настроение у всех было плохое. В голову лезли мысли об осени, о делах, об отсутствии нужных вещей, о покупках, работе, холодной и шумной Москве.



6

И Москва наступила. Она ворвалась своим шумом одновременно с заглушёнными двигателями самолета, и отпуск в ту же минуту стал казаться далеким и нереальным прошлым. Сарафаны и босоножки полетели на полки шкафов до другого лета, нужно было отдавать долги, зарабатывать деньги, работать, учиться, в общем, вернулась привычная жизнь.

Марина разменяла квартиру и купила кота. Она ждала Кирилла примерно полгода. Но он исчез. Жить с человеком вместе почти двадцать лет, а потом порвать в одночасье оказалось, на удивление, не так уж трудно.

«Значит, к лучшему. Так оказалось надо…»

Вместе с мыслями о Кирилле потихоньку исчезали из квартиры его вещи. Он заходил, когда Марины не было дома. Марина просто отмечала эти тайные появления, но не стремилась его увидеть, как не стремилась вернуть. Дочурка жила вместе с Вовой, и когда оказалось, что она одновременно родила, оформила в институте академический отпуск и вышла замуж, Марина почувствовала острую необходимость совершить размен и пожить в одиночестве. Киста все так же мучила ее. Но теперь было легче. Ей не нужно было ни перед кем притворяться. В дни, когда было особенно плохо, она приходила с работы, сыпала коту в миску корм и плюхалась прямо в постель. Кот съедал консервы, выпивал молоко и залезал греться к Марине под одеяло. Себе она не готовила еду, не красила волосы и перестала покупать косметику. Она была занята собой. Только собой и работой. Работа и болезнь отнимали все ее время. И невозможно было расстаться ни с болезнью, ни с работой. Доктора все молчали.

Кирилл первое время жил с Ингой. Вместе с ними в небольшой двухкомнатной квартире жили ее родители. Они боготворили единственную дочь. Как полубога они приняли и Кирилла. Но несмотря на всю чуткость, интеллигентность, заботу Ингиных родителей, через несколько месяцев Кирилл как-то незаметно обнаружил, что он в этом маленьком доме отчетливо лишний. Кирилл был неглуп. Он стал наблюдать и многое понял. Жизнь в доме, как и во всей вселенной, в глазах родителей и самой Инги была подчинена только ей. Инга соблюдала режим — в десять весь дом погружался во тьму. Инга предпочитала вегетарианскую еду — запрет был наложен на мясо, колбасу и все остальное, что так любил Кирилл. Все в доме жило, говорило и думало глазами, мыслями и устами Инги.

— Она ведь не совсем здорова, она должна заботиться о себе, — внушала Кириллу ее интеллигентная мать.

— Конечно, пока мы, родители, живы, мы никогда не оставим ее в беде, но потом ей нужен человек, который заменил бы нас, поэтому мы так любим тебя, Кирилл, — вторил отец.

Родители, без сомнения, были правы, но временами Кириллу становилось жутко. Он не скучал по Марине. Вспоминать о ее болезни и своем предательстве было невыносимо. Он скучал по тому дому, в котором с ней жил и где был хозяином. Скучал по дочурке. Он знал о событиях в ее жизни и иногда ей звонил.

Однажды Инга пришла домой более лучезарная, чем обычно.

— Поздравь меня! — сказала она после длительного шептания на кухне с родителями и очаровательно улыбнулась. — Я наконец получила долгожданный грант на свою работу.

— Поздравляю! — сказал Кирилл. — Очень рад за тебя. Это значит, что ты как ученый прославишь свою Родину! — попытался он пошутить.

— Это значит, мой дорогой, — еще лучезарнее улыбнулась Инга, — что через месяц я улетаю в Америку. На два года!

«А как же я?» — хотел спросить тут же Кирилл, но сам вопрос показался ему неимоверно глупым.

— Пойми, — угадала его вопрос Инга, — мне выпал замечательный шанс! Я не могу его упустить. Это вы, здоровые люди, можете прозябать отпущенное вам время. Мы, калеки, не имеем возможности разбазаривать эту роскошь!

Он ничего не ответил, но после того, как проводил Ингу в аэропорт, к ее родителям не вернулся. Профессор как-то случайно встретил его на улице. Кирилл сделал вид, что его не узнал, но потом, когда Профессор, которому любопытно было, чем все кончилось, затащил его выпить, растаял, обмяк и при прощании дал телефон и адрес квартиры, которую в то время он снимал где-то на «Соколе».

Шло время. Марина опять угодила в больницу. Ее увезли прямо с работы. Боли были невыносимые.

— Не могу больше, режьте! На все готова!

Доктор был уже третий. Молодой, с юмором. Но ничего нового не сказал.

— Когда лопнет, разрежем! — пообещал он. — А пока капельницу прокапаем, потерпите!

Капельница принесла облегчение. Марина заснула. А когда проснулась, возле постели увидела Сергея, охранника из своей фирмы, толстого мужика из бывших военных, с багровым лицом, одышкой, гипертонией. Он выгружал на тумбочку апельсины, яблоки, баночку кофе и большой букет хризантем. Действовал он по-хозяйски умело, уверенно и ничуть не стесняясь. Невольно Марине пришло на ум, как воровато, будто его застали за чем-то непристойным, совал Марине сумку с едой во время своих визитов в больницу Кирилл. Виновато целовал ее в щеку и быстренько уходил. Марина с удивлением рассматривала Сергея.

— Что, начальство послало?

. — Угу, — хмыкнул бывший военный. — А у меня сюда дорожка проторена. Жена тоже здесь, бывало, лежала.

— А теперь она где?

— Нет ее, Марина Павловна. Умерла.

— Здесь? — ахнула от ужаса Марина.

— Да Бог с вами, четыре года прошло. Лейкоз у нее нашли.

Марина затаенно вздохнула. Она постаралась, чтобы этот вздох облегчения не очень был заметен из-под одеяла. Но Сергей внимательно посмотрел на нее.

— Болезни как наши дети, Марина. Они всегда с нами. — Охранник смотрел куда-то в окно. — Мы любим их, привыкаем к ним, живем с ними вместе и от них умираем. Перед болезнями все равны. В болезни нет правых и виноватых. Вот у меня был инфаркт в прошлом году и гипертония. А когда-то я был здоровым парнем, перворазрядником по многоборью. Но наступила другая жизнь, и пришли болезни. Сердце болит. А не сердце, так голова. Без таблеток из дому не выхожу. Ну и что ты думаешь, я сломался? Ничуть! Будь что будет! Сколько ни проживу, все мое! На даче работаю! Поправляйся, Марина! Все наши тебе шлют большой привет!

Он ушел, а Марина долго еще думала над его словами. Как неудобно вышло, почему она не знала о том, что случилось с его женой? Он ведь работал у них немало. Все, наверное, знали.

Вечером появилась дочурка. Она теперь всюду носилась со своим ненаглядным голубоглазым и крутолобым Виталиком. Тот так привык быть всегда в ее кенгуриной сумке, будто в ней и родился. Говорила дочурка теперь только о молочных смесях, прививках, лекарствах и тому подобных вещах. Марина не могла ее узнать. Она прибавила в талии двадцать сантиметров и остригла свои прекрасные русалочьи волосы, потому что после родов они лезли пучками. О другой, красивой и непохожей, жизни дочурка больше не заикалась.

«Маленькая моя!» — с сожалением и нежностью думала про нее Марина.

— Папа звонил, — сообщила дочурка. — Я его пригласила к себе, он пришел.

Марина опустила глаза. Она не хотела говорить о Кирилле.

— Знаешь, мама, может быть, вам помириться? Мне так его жаль! Он стал унылый, худой и пришибленный, каким никогда не был. Он даже спортом не занимается, просто калека!

— Лучше расскажи мне про Виталика, дочка, — после некоторого молчания попросила Марина. — Он здорово вырос за те несколько дней, что я его не видала!

— О! Посмотри, какой стал красавчик! — И дочка, позабыв об отце, затормошила, зацеловала своего малыша.

— Надеюсь, он все-таки не профессорский сын… А похож… — осторожно сказала Марина.

— Ну что ты, мам! — засмеялась дочурка. — Виталик — просто копия Вовки. Да и Профессора я ведь тогда безуспешно соблазняла всю ночь. Дальше того, что я несколько раз плюхалась к нему на колени, дело не шло. Он меня просто сгонял. Потому я и истерику тогда закатила на весь коридор. Какая я была дура! Самой не верится. Правда, мам?

— Да уж… — улыбнулась Марина.

— Ты прости меня, мам, — встала возле кровати на колени дочурка и взяла нежно мать за руку. — Ведь если бы я тогда ночью не побежала в слезах жаловаться Инге на Профессора, ничего бы и не было. Я не увидела бы отца, не было бы скандала, Инга бы уехала, и все пошло бы по-старому.

— Нет, милая. Видимо, тогда уже с моря начал дуть бриз перемен, — подумав, сказала Марина.

— Значит, нет?

— Нет! — Марина сама удивилась, как легко это прозвучало. — У меня к тебе просьба…

— Да?

— Принеси мне сюда краску для волос. Лучше французскую.

— Краску? — удивилась дочурка, будто заново обвела взглядом палату и увидела хризантемы. — Ого-го! А какого цвета?

— Даже не знаю. — Марина пожала плечами. — Выбери что-нибудь солнечное.

Сентябрь 2000 г.


Поделиться впечатлениями