Командоры в пути

Петр Северов



Пётр Фёдорович Северов

Командоры в пути

Капитан-командор Витус Беринг умирал, зарытый по плечи в землю.

Только два или три часа назад русобородый русский матрос исполнил последнюю волю капитана. Собрав все свои силы, шатаясь и падая, едва поднимая лопату, он засыпал Беринга землёй. Это была трудная работа. Лопата поминутно выпадала из рук моряка, ноги его подгибались, тяжёлые капли пота катились по бледному сосредоточенному лицу. Минутами Берингу казалось, что это знакомое лицо уже лишилось признаков жизни, что лишь последним усилием воли, стремясь облегчить страдания своего командира, матрос отгоняет, отбрасывает смерть…

Тронутый этой заботой, Беринг сказал:

— Спасибо, друг… Теперь мне будет спокойнее и теплее…

Моряк не расслышал этой благодарности командира. Уронив лопату, он отполз в угол землянки и лёг там, бессильно раскинув руки. Беринг долго всматривался сквозь полумрак в бледное, словно светившееся лицо матроса, пока не понял, что тот уже мёртв.

Это был третий человек из команды пакетбота «Св. Пётр», умерший в течение дня. Из оставшихся в живых только трое могли кое-как ходить. От них зависела судьба всех остальных…

Молча слушая заунывный свист ветра, капитан-командор долго думал горькую, мучительную думу.

Ещё недавно эти люди смеялись, и радость светилась в их глазах. Холмы и скалы, что обозначились на горизонте, они приняли за берег Камчатки. Многие уже называли знакомые сопки, заливы, бухты. А Беринг знал, что они ошиблись, что впереди — неизвестная земля. Но он никому не сказал об этом ни слова…

Потом на ближайший холм поднялся разведчик. Он увидел вокруг малого острова свинцовую океанскую даль…

Тогда кто-то из моряков спросил у капитана:

— Это… значит?..

Беринг пожал плечами и отвернулся:

— Да, это — конец…

Его удивило спокойствие, с каким моряки выслушали суровое признание. В какой уже раз с восхищением подумал он о железной выдержке этих простых русских людей, поистине не ведавших ни отчаяния, ни страха. Матрос, ходивший в разведку, сказал:

— На острове, сколько я ни вглядывался, нет даже малого деревца. Высокая трава растёт в межгорьях, да только из травы не построить нам корабля…

Красноярский казак Савва Стародубцев, человек, не ведавший ни уныния, ни печали, оборвал разведчика насмешкой.

— Это как же понимать-то тебя, любезный? Может, и посылали мы тебя с расчётом, чтобы ты заупокойную принёс? Не палуба все же, — земля у нас под ногами. И на ней есть травы, — вот уже лекарство от цинги. И снег имеется, — вот уже и вода, по какой в океане мы истомились. А может и рыба у берега найдется, — должна найтись! Я видел, тут вот прямо под скалой морской бобёр играет, — это и мясо, и мех, и жир. Не про погибель нам думать надобно, моряки. Умереть — дело не хитрое, это всегда успеется. А выстоять, выжить на этих каменьях у самой пучины да на яростном ветру, — тут и смекалка, и силёнка, и железо в характере необходимы…

Железо в характере необходимо! Эти слова простого русского моряка не выходили из головы капитана. Сколько помнил себя Витус Беринг, ему именно того «железа» и не хватало.

Долгими бессонными ночами, когда леденящий северный ветёр прогонял тяжёлое забытьё, умирающий командор вспоминал год за годом всю трудную, скитальческую свою жизнь, — и тихий отцовский домик в приморском датском городе, и пристань, где он впервые увидел морские корабли, и то, как испытывал он зависть к беспечным и весёлым морякам, уходившим в далекие южные страны.

Беринг с детства увлекался морем.

Капитан-голландец принял его в матросы. Ощупал мускулы, крепко встряхнул за плечо и, отвернувшись, процедил сквозь зубы:

— На палубу… Марш…

Возвратясь из Ост-Индии в Амстердам, Беринг, уже опытный матрос, узнал, что из Петербурга прибыл важный сановник вербовать моряков в российский флот. Он обещал заманчиво высокое жалованье, повышения в чинах, и Беринг, не колеблясь, согласился служить в России. В 1705 году он уже был капитаном грузовой шхуны в Петербурге, через год получил чин лейтенанта, а ещё через четыре года — чин капитана-поручика. Русские флотские офицеры дали ему новое имя и отчество — Иван Иванович. Приятелям он говорил, что теперь уже окончательно стал русским. О возвращении в Данию Беринг и не думал. Во время войны со Швецией он сражался под знаменами России, на кораблях и в Петербурге у него было много друзей, великая северная столица стала ему более близкой и родной, чем маленький датский Хорсенсе.

Но когда война против шведов была победоносно завершена и многие офицеры флота получили высокие чины, Беринга ожидало большое огорчение: он был оставлен в прежнем чине капитана 2-го ранга. О нем говорили, как об исполнительном офицере, который всегда пунктуально выполнял предписанное в приказах. Казалось бы, разве этого мало? Но петровская военная школа требовала от каждого солдата, матроса и, тем более, офицера проявления находчивости и инициативы. А за Берингом не числилось ни смелых самостоятельно принятых решений, ни героических подвигов. Буква приказа была преградой, которую он не решался преступить. Слишком мешала Берингу в военных делах эта подчёркнутая осторожность.

Огорчённый моряк решил уйти в отставку. В Адмиралтейств-коллегий его не упрашивали. Берингу разрешалось возвратиться на родину. Так просто, легко и быстро все это произошло, — минуло лишь две недели, и он уже получил паспорт. Но теперь, когда дорога в Данию была для него открыта, Беринг испытывал такое чувство, будто в России он оставлял самое дорогое, с чем так сроднился, чем жил…

Почти ежедневно корабли уходили в свинцовую даль Балтики, направляясь в Копенгаген, а Беринг оставался на причале. Только взбежать бы по сходням, закрыться в каюте, и не заметишь минуты, как, дрогнув, поплывут берега. Но труден этот шаг, слишком труден! Хочется ещё раз пройти по Невскому, постоять над могучим разливом Невы, увидеть стройные паруса знакомых кораблей…

Закончился март, промелькнули волшебные белые ночи, неприметно промчалось парное, в дымке восходов и закатов петербургское лето. Уже августовский ветер уверенно наполнял паруса кораблей, когда Беринга вызвал генерал-адмирал Апраксин.

В его жизни это было огромным событием. Президент Адмиралтейств-коллегий, один из ближайших помощников Петра, человек всесильный в российском флоте, вдруг милостиво приглашал к себе почти безвестного, к тому же ушедшего в отставку капитана 2-го ранга!..

Генерал-адмирал ласково принял Беринга и предложил ему принять командование над шестидесятипушечным «Марльбургом».

Одновременно Беринга повышали в чине. Теперь он стал капитаном 1-го ранга.

Однако военная служба Беринга продолжалась недолго. Уже в начале следующего, 1725 года ему вручили собственноручно написанную Петром инструкцию и указ о назначении его начальником большой экспедиции. Капитану предписывалось отправиться на Камчатку, построить один или два корабли и следовать вдоль берегов на север…

Это было время, когда географические открытия русских служилых людей, моряков и землепроходцев уже стали известны всему миру, когда заложенный Петром русский военно-морской флот выходил в дальние моря и океаны. Особенно замечательные географические открытия и исследования были совершены на северо-востоке России. Ещё в 1639 году Иван Москвитин достиг Охотского побережья. Во время похода 1643—1646 годов Василий Поярков прошёл по Амуру в Охотское море и, плывя вдоль берега, высадился в устье реки Ульи, в том месте, где достиг берега Москвитин. В 1697 году Владимир Атласов, которого Пушкин назвал «камчатским Ермаком», прошёл всю Камчатку до самого юга. В 1711 году Иван Козыревский и Данила Анциферов достигли Курильских островов, а в 1716 году русские мореходы Кузьма Соколов, Яков Невейцын и Никита Треска открыли морской путь на Камчатку, преодолев штормовое Охотское море.

На протяжении сотен километров Россия вышла к просторам, Тихого океана. Открытие пролива между Азией и Америкой, по расчётам Петра I, дало бы России возможность через Ледовитый и Тихий океаны проложить своим кораблям путь в Индию и Китай.

Камчатская экспедиция и должна была выяснить, сходится ли Азия с Америкой или их разделяет пролив.

Помощниками Беринга были назначены лейтенанты — Алексей Чириков и Мартин Шпанберг. За несколько дней до того, как Беринг получил инструкцию, Пётр I умер. Однако медлить с исполнением царской воли было бы непростительным кощунством.

Не теряя времени, Беринг отбыл в Охотск. Впервые видел он бескрайний сибирский простор, дикую тайгу и тундру, реки, полноводнее которых нет на земле, могучие горные хребты, которым никто ещё не давал названий…

Труден был путь через всю Сибирь. Много свежих могил выросло на этом пути. Люди сами впрягались в нарты и, обессилев, падали, замерзали, тонули в трясинах, умирали от голода и цинги. Над этими людьми всячески издевался лейтенант Шпанберг, прозванный «беглым каторжником». Неистовая злоба и жадность проснулись в нем здесь, в далёкой от столицы глуши. Он грабил якутов и своих подчинённых, спекулировал казённым имуществом, наживался на ком только мог. Начальнику экспедиции следовало бы вмешаться и положить конец этим преступным проделкам. Но он ценил Шпанберга как опытного моряка.

Наконец путешественники прибыли в Охотск, селение из десяти разбросанных под горой дворов. Здесь должны были начаться работы по снаряжению экспедиции.

Никогда ещё не было у Беринга так много разнообразных и неотложных дел. Большая часть строительных материалов и продовольствия все ещё находилась в пути, измученные люди едва двигались с тяжёлыми грузами. Те, кто уже прибыл в Охотск, не могли даже дня отдохнуть: нужно было строить склады и жилые помещения, заготовлять провизию и, главное, поскорее сооружать корабль.

Не раз вспоминал теперь Беринг старинную поговорку о том, что люди познаются не на словах, а на деле. Насколько свиреп с подчинёнными и криклив был Шпанберг, настолько уравновешен был Чириков. Любое задание, порученное Шпанбергу, вызывало жалобы, промедления, беспорядочную суету. У Чирикова же люди работали не за страх — за совесть, и все как один стремились под его начальство.

Быть может, именно это ещё больше бесило Шпанберга и побуждало его отзываться о Чирикове с высокомерной насмешкой. Впрочем, лейтенант Чириков, человек внешне слабый, обладал железным характером и волей — он умел одним словом и даже взглядом утихомирить свирепого крикуна.

В Алексее Чирикове Беринг обрёл незаменимого помощника, добросовестного, опытного и отважного моряка. Но Чириков не всегда соглашался с начальником, открыто и смело отстаивал свои предложения. Беринг не мог избавиться от мысли, что лейтенант подрывает его авторитет.

А Шпанберг умело льстил и, наговаривая на Чирикова, притворяясь преданным другом, писал в Петербург донос за доносом, в которых всячески порочил Беринга.

Оглядываясь на прошлое, Беринг отлично понимал, как много было допущено ошибок из-за его излишней осторожности и постоянных колебаний. Если бы вдумался начальник в спокойные и рассудительные советы Чирикова, возможно, давно бы с успехом была закончена экспедиция и люди не гибли бы на этом неприглядном островке…

Судно «Фортуна», построенное в Охотске, оказалось ненадежным, Беринг даже не решился обойти на нем вокруг мыса Лопатка. Пришлось закладывать новый корабль, который был спущен на воду только в июне 1728 года, больше чем через три года после того, как экспедиция отбыла из Петербурга. Корабль строился в Нижне-Камчатске, все грузы снова пришлось везти по камчатскому бездорожью на расстояние более 800 вёрст. Какого труда стоило это и сколько заняло времени!

Наконец, новое судно — «Св. Гавриил» — вышло в далёкий путь и, миновав устье реки Анадырь, приблизилось к северо-восточной оконечности Чукотки. Здесь Беринг узнал от чукчей, что их земля до самой реки Колымы окружена морем. Возник вопрос: верить ли чукчам? На Колыму не ходили морем и не знали, есть ли севернее Чукотского носа какая-либо земля. Добраться морем до устья Колымы значило окончательно решить вопрос о существовании пролива между азиатским и американским материками.

Алексей Чириков и предложил продолжать путь на Колыму. Беринг утверждал, что это не имеет смысла.

На офицерском совете экспедиции разгорелся яростный спор.

— Вы говорите: не имеет смысла? — изумлённо спрашивал Чириков. — Но можем ли мы предъявить карту, которая доказывала бы, что в сторону Колымы лежит свободное море и нет никаких земель? Можем ли мы по расспросам наметить очертания берега? Вы опасаетесь зимовки, так как земля эта безлесна. Но чукчи рассказывали, что против Чукотского носа лежит другая, богатая лесом земля. Разве мы не можем добраться туда, если уж придётся зазимовать в неизвестном краю? Нет, мы не имеем права возвращаться, не выполнив до конца поставленной перед нами великой задачи…

Шпанберг заметил с усмешкой:

— Мы ценим и ваше умение и отвагу, господин лейтенант. Но зимовать во льдах, да ещё среди племён, которые не подвластны России… К тому же, вы знаете, что такое цинга? А полярная ночь? Это — гибель!..

— Но ведь море до сих пор свободно ото льдов, — настаивал Чириков. — Быть может, через несколько дней мы достигнем Колымы. Так много сделано, осталось сделать последнее усилие. Посмотрите на матросов: простые русские люди, они готовы на любые лишения, на риск, лишь бы достигнуть цели…

— Русские люди!.. — резко прозвучал голос Шпанберга. — Об этом вы слишком часто напоминаете.

— Потому что это русская экспедиция, господин Шпанберг. Я не перестану об этом напоминать,

Наступила тишина. И в эту минуту молчания капитан отчётливо понял, что его отряд разделился на два лагеря: в одном русские с Чириковым во главе, в другом — иностранцы с крикливым Шпанбергом. На чью сторону должен был стать теперь Беринг в решении спора?

Лейтенанту Чирикову нельзя было отказать в отваге. Он рвался к разрешению древней загадки, презирая опасности полярного моря, угрозу зимовки в арктических льдах. Он не просто был лихим, рисковым моряком, — этот человек знал своё дело и полагался прежде всего на себя, на своё мореходное искусство. Если бы судно действительно достигло устья Колымы, — а ледовая обстановка в том году была особенно благоприятна, — экспедиция закончилась бы великим триумфом.

Беринг понимал это. Но верх снова взяла та самая черта характера Беринга, которая так мешала ему ещё на ратном пути.

— Мы не можем, — молвил он, — не считаться со здравой осмотрительностью господина Шпанберга. В тёмные ночи, в туманы найдём ли мы путь на Колыму? А если противные ветры принудят нас зимовать у пустынного берега? Да и судно уже требует ремонта.

И Беринг приказал возвращаться на Камчатку.

Во время этого похода была составлена карта Чукотского побережья; путешественники открыли также остров св. Лаврентия, а на обратном пути — острова св. Диомида. Стоило немного отклониться к востоку, и была бы открыта Аляска. Но «Св. Гавриил» шёл прежним, уже проверенным путём, и никто не заметил близкого, почти уже достигнутого материка…

Зимовали в Нижне-Камчатском остроге, небольшом селении из бревенчатых изб, затерянном в безлюдных отгорьях на берегу океана. В тишине этого далёкого, словно всеми забытого селения Беринг имел время обдумать весь ход экспедиции, взвесить каждое своё решение, обсудить с офицерами планы дальнейших исследовательских работ.

Алексей Чириков не скрывал своего недовольства.

— Мы были у самой цели, — говорил он, — и не решились её достичь.

Сдерживая раздражение, Беринг как-то сказал:

— Мы были у самой цели, но, возможно, и у роковой черты, за которой — гибель… Однако все это в прошлом. Что вы предлагаете на будущее, лейтенант?

— Немедленно ремонтировать корабль и весной отправляться на поиски американского материка. Мы достигнем его, я уверен, достигнем… И разрешим загадку о проливе. Как же нам возвращаться в Петербург, если задача осталась нерешённой?

С Чириковым нельзя было не согласиться, но для второго похода Беринг чувствовал себя слишком утомлённым. И когда весной «Св. Гавриил» снова поднял паруса и взял курс на восток, к берегам Америки, капитан был сумрачен и молчалив. Этот рейс, на который Чириков возлагал такие большие надежды, не только не увлекал Беринга но, казалось, наоборот, — с каждым часом укреплял его сомнения в успехе.

Шторм, разразившийся в океане на третий день похода, окончательно привёл капитана к убеждению, что корабль не выдержит далёкого и неизвестного пути. Беринг приказал возвращаться. «Св. Гавриил» обогнул мыс Лопатка и вскоре бросил якорь у Большерецка. Отсюда он благополучно прибыл в Охотск.

Весной 1730 года Беринг возвратился в Петербург.

Вот они, знакомые каменные своды Адмиралтейств-коллегий… Длинный унылый коридор. Седой швейцар неторопливо открывает дверь, и Беринг предстаёт пред молчаливыми взглядами целой дюжины высших сановников. Впрочем, не все они тотчас его замечают. Он произносит слова приветствия, а трое или чётверо вельмож даже не оборачиваются на его голос… Эта минута встречи проходит в неловкой тишине, и Берингу уже чудится, будто стоит он перед судом, решающим его судьбу…

Президент Адмиралтейств-коллегий Головин первый нарушает эту напряжённую тишину.

— Итак, вы уверены, что Азия отделена от Америки проливом?

— Да, я в этом уверен, — отвечает капитан. — Я располагаю свидетельством чукчей…

— Эти показания, конечно, очень важны, — соглашается президент, — однако было бы значительно лучше, если бы вы располагали картой пролива.

— Нам удалось составить карту восточного побережья этого пролива, берега, на котором живут чукчи…

— Сведения о чукчах очень интересны, капитан, но на поставленный вопрос и они не дают ответа. Можете ли вы утверждать с уверенностью, что севернее названного вами пролива нет никакой земли? А что, если именно севернее, где-нибудь против устья Колымы, и лежит Американский материк?

Перед этим прямо поставленным вопросом Беринг почувствовал себя бессильным. Он должен был признать, что задание в самой важной части своей осталось невыполненным.

Кто-то из сановников заметил угрюмо:

— Мы знаем не больше, чем знали. А сколько потрачено денег!.. Это не принесёт вам славы, капитан.

Головин порывисто встал; пристальные, быстрые глаза его блеснули.

— О нет! Мы знаем значительно больше, чем знали. Что знали мы о чукчах, например? Теперь этот далёкий народ изучен и описан досконально… Мы имеем также карту Чукотского побережья. Наконец, открыты новые острова… Повидимому, вы были у порога других великих открытий, господин капитан. Вам следовало стремиться к устью Колымы.

Человек большого творческого размаха, Головин не хотел допустить, чтобы результаты экспедиции были подвергнуты сомнениям или насмешкам невежд. Эти насмешки могли привести к прекращению огромного и важного для России дела. А Головин рассчитывал, что вслед за этой экспедицией, будут организованы и другие: уже давно пришла пора определить границы государства на севере и на востоке. Заветная мечта Петра о пути в Индию вокруг северного побережья Азии стала и его мечтой. Теперь он сожалел только о том, что Беринг оказался недостаточно решительным начальником. Если бы экспедицию возглавил Чириков… Этот не дрогнул бы перед опасностями зимовки.

Довольно сложная задача встала теперь перед Головиным: с одной стороны, он должен был защищать Беринга, чтобы начатое государственной важности дело чиновники не сдали в архив. С другой стороны, он не мог быть доволен постоянными колебаниями капитана, его нерешительностью, его ослабленной волей. Что скажет сам Беринг в эту ответственную минуту, когда вместе с оценкой его трудов уже как бы решался вопрос о возможных следующих экспедициях? Если он скажет, что трудности плавания в тех далёких морях непреодолимы, — возможно, на долгие годы будут забыты смелые начертания Петра. Это будет жестокий удар и по расчётам Головина, и по авторитету Адмиралтейств-коллегий. При дворе немедленно найдутся слишком «осведомлённые» чужестранцы, которые непременно оклевещут великое начинание русских учёных и мореходов.

Головин знает, что в приёмной ждёт лейтенант Чириков. Вот кто должен присутствовать на этом совете. Он поможет Берингу ответить на главный вопрос.

И вот перед столом коллегии стоят рядом уже два моряка, — оба обветренные, бронзовые от загара и одновременно такие непохожие друг на друга. Невысокий, худощавый, даже хрупкий Чириков весь собран в волевом напряжении, в нем тотчас угадывается сдержанная сила. Беринг дороден, несколько вял в движениях, на старчески дряблом лице отражена бессонница многих ночей и то ли робость, то ли смущение.

Улыбаясь Чирикову, Головин спрашивает:

— Скажите, Алексей Ильич, считаете ли вы возможным плавание от Чукотского носа к устью Колымы?

Все слышат краткий ответ:

— Безусловно. По крайней мере, мы могли бы пройти значительно дальше, чем прошли.

— А считаете ли вы, что пролив между Азией и Америкой существует?

— Здесь мало одних предположений, которые, к тому же, не новы. И мало показаний чукчей. Лишь тогда, когда берег от Чукотского носа до этого устья будет положен на карту и когда мы побываем на американском материке, — я буду считать вопрос окончательно решённым.

— И вы готовы снова отправиться в этот далёкий путь?

— Это моя мечта! — воскликнул Чириков. — Можем ли мы останавливаться на половине дороги?

— Что скажет господин Беринг? — спросил Головин.

— Я возвратился на Камчатку, — ответил Беринг, — только потому, что корабль был крайне ненадёжен, а я не смел подвергать опасности вверенных мне людей. Я предлагаю организовать ещё одну экспедицию: мы откроем пути в Америку, исследуем все Охотское побережье, все северное побережье Сибири, от устья Оби до Чукотки; это должна быть огромная экспедиция из двух или трех десятков отрядов. Она потребует больших денег, однако польза, которую она принесёт, со временем оправдает все расходы…

Головин облегчённо вздохнул: ему хотелось услышать именно такой ответ. Прощаясь с моряками, он сказал:

— Я думаю, близок час, когда я буду иметь честь и счастье пожелать вам доброго пути…

Что немного смутило Беринга, отозвалось в нем чувством, похожим на ревность, — это особенное расположение Головина к лейтенанту Чирикову. Президент коллегии дважды назвал его «искусным морским офицером, в исполнении службы тщательным и исправным». Но Чириков, казалось, и не расслышал похвалы, — он весь уже был поглощён планами новой экспедиции.

Чириков действительно был отличным мореходом. Беринг неспроста поинтересовался как-то, не происходил ли его помощник из потомственных моряков? Но оказалось, что Чириков пришёл во флот откуда-то из Киевской губернии, где отец его служил комендантом. Принятый в Математическо-навигацкую школу в Москве, а затем переведённый в Морскую академию в Петербурге, Чириков не раз удивлял своих наставников пытливостью и страстностью в учёбе. География стала его любимейшим предметом. На карте мира в те времена было ещё много неразрешённых загадок. Чириков мечтал о дальнем плавании, о новых открытиях в просторах океанов. Он знал, что такие открытия лишь иногда происходят по воле случая, что настоящий мореход должен в совершенстве освоить математику, географию, навигацию, астрономию, иностранные языки, кораблестроение, — должен быть человеком всесторонне образованным. Отлично понимал Чириков и значение практики, без которой легко было превратиться в кабинетного учёного. В штормовые погоды на Балтике вместе с матросами работал на реях, стоял у штурвала, крепил палубный груз… Любая, даже самая тяжёлая работа на корабле спорилась в руках этого хрупкого человека. Не случайно Беринг завидовал иногда его собранной, сосредоточенной воле, его умению вести корабль и обучать матросов управлению парусами. Оставив капитанский мостик, Чириков сам, подавая пример, взбирался на мачту и на головокружительной высоте, там, где другой матрос не мог управиться со снастями, мгновенно наводил порядок, всегда оставаясь сдержанным и спокойным. Пожалуй, именно эта его черта, — готовность в любую минуту прийти на помощь матросу, — и удивляла, и раздражала иностранцев в отряде Беринга. Шпанберг иногда открыто смеялся над лейтенантом:

— Мужик… Он сам работает на реях. Не удивлюсь, если он и палубу окажется способен мыть…

А матросы любили Чирикова, как любят солдаты своего старшего товарища, испытанного командира. В том, как они выполняли его приказания, было не только повиновение, — была огромная преданность и верность.

В обращении с подчинёнными Беринг был мягок, даже ласков. Никто не мог сказать, что его не любили моряки. Но к Чирикову они относились, как к отважному и умелому командиру, а в Беринге видели просто доброго старичка, мало доверяя его мореходному искусству.

И в этом был виноват сам капитан. В северной части Тихого океана, вблизи Чукотской земли, он чуть ли не ежечасно без всякой на то причины менял курс корабля, что приводило к открытым стычкам с офицерами. Чириков указывал, что эти ненужные повороты только изматывают людей и удлиняют путь. Но Берингом прочно владели различные опасения: то чудились мели, то рифы, то острова. Поняв свою ошибку, он не имел мужества признать её в кругу офицеров, считая, что это принизит его авторитет. Однако не только офицеры, — каждый матрос отлично понимал, откуда происходят эти постоянные колебания начальника: он не был уверен в себе.

Может быть, Чирикову просто, как утверждал Шпанберг, везло. Любая его вахта проходила без происшествий. Но, присматриваясь к своему помощнику, Беринг не мог не отметить предусмотрительности и деловитости Чирикова, а главное — его постоянной уверенности и отваги. Эта отвага опиралась на знания, которые получил он в Морской академии. Недаром же сам Пётр отметил усердие в науках гардемарина Чирикова, и недаром Алексей Ильич дважды был повышен в звании через чин.

Составляя проект второй экспедиции, Беринг мало надеялся на её осуществление: она требовала слишком больших расходов. Но Адмиралтейств-коллегия, Академия наук и многие прославленные моряки горячо поддержали его проект, и правительство вскоре одобрило эти небывалые по размаху планы исследований.

Перед русскими учёными и моряками, участниками второго похода, была поставлена огромная задача: разведать берега Северной Америки, северо-восточной Азии и, по возможности, Японии, собрать материалы по географии и истории этих земель, коллекции растений и минералов, словом, «чинить разные, подлежащие до науки обсервации».

Состав экспедиции насчитывал почти 570 человек. Сюда входили и бывалые моряки, и учёные, и художники… Такой большой научной экспедиции ещё не посылала для новых исследований в дальние страны ни одна держава.

Чириков ликовал. Теперь-то уж они обязательно достигнут цели. Беринг был озабочен и молчалив: он думал о страшных сибирских дорогах. Шпанберг не уставал рассказывать в гостиных о своих бесчисленных подвигах, достоверность которых, впрочем, никто из его спутников не подтверждал.

В Адмиралтейств-коллегий уже были известны неприглядные делишки этого иностранца. Неспроста же и президент Адмиралтейств-коллегий Головин, и обер-секретарь Сената Кириллов, и гидрограф Соймонов настаивали, чтобы весь состав экспедиции был укомплектован из русских людей, кому дороги процветание и слава отечества. Но чужестранцы, хозяйничавшие при царском дворе, заглушили эти голоса.

По пути к Охотску, когда экспедиции снова пришлось преодолевать огромные трудности, Беринг не раз говорил открыто, что эта экспедиция свыше его сил и что возглавить её должен был бы русский человек, так как именно иностранцы вносили распри и разлад в большое, требующее дружных усилий дело.

Как же случилось, что после целого ряда неудач в первой экспедиции Беринг был назначен начальником ещё более грандиозного похода?

Дело в том, что Беринг предложил организовать вторую экспедицию. И хотя любой матрос и офицер в его отряде рассматривал первый поход лишь как начало огромной исследовательской работы, хотя этот новый план был общей мечтой и надёждой, под проектом стояло все же имя Беринга. К тому же Беринг уже знал далёкую Камчатку и Чукотку.

Перечитывая инструкцию Адмиралтейств-коллегий, Беринг не мог не обратить внимания на фразу, в которой капитану-командору прямо предписывалось проводить всю работу «с общего согласия с капитаном Чириковым…»

С общего согласия… Чириков мог контролировать решения начальника экспедиции и соглашаться или не соглашаться с ним. Значит, Адмиралтейств-коллегия признает Чирикова лучшим мореходом, чем Беринг? Да, это так. Ему уже присвоен чин капитана. Головин отмечал особые заслуги Чирикова. Его поправки к проекту Беринга были приняты с благодарностью…

Беринг испытывал к своему помощнику острое чувство рёвности, которое не обещало ничего доброго впереди. Когда-то и где-то это чувство должно было прорваться.

Чириков словно угадывал настроение командира. Он старался держаться в тени, безупречно выполнял все предписания своего начальника, руководя доставкой грузов в Охотск, переправами через сибирские реки. Однако на дальней этой дороге выпадало немало случаев для несогласия между двумя моряками. Чириков все время поторапливал Беринга: скорее бы построить корабли и выйти в море. Капитан-командир воспринимал эти замечания и советы с раздражением. Когда штурман Михаил Плаутин тоже осмелился сказать ему о непорядках в экспедиции, Беринг окончательно озлился и приказал арестовать Плаутина. Расследовать это дело Адмиралтейств-коллегия поручила Чирикову. И Алексей Ильич настоял на освобождении Плаутина. В этих действиях своего помощника Беринг увидел открытый вызов. И второй вызов он увидел в просьбе Чирикова на бригантине «Михаил» отправить его «для осмотра земли, лежащей против Чукотского носа»…

«Не вздумал ли Чириков, — подумал Беринг, — обогнать меня в открытии американского материка?» И он категорически отклонил просьбу своего помощника. А ведь могло же быть, что ещё тогда, в 1740 году, русские моряки под командованием Чирикова достигли бы берегов Аляски!

В этом отношении Беринга к своему помощнику, в постоянной подозрительности и неприязни немалую роль играли иностранцы, окружавшие командира лестью и ложью. Кроме Шпанберга, доносчика и спекулянта, был здесь в звании лейтенанта некий Ваксель, прозванный вором и плутом за то, что продавал казённый хлеб. С экспедицией находился также известный в придворных кругах астроном француз Людвиг Делиль де ля Кройер, брат академика Жозефа Николя Делиля. Безграмотный, но самоуверенный выскочка, он приносил немало хлопот, постоянно вмешиваясь в распоряжения капитана-командора. «Профессор» Делиль был не столько астроном, сколько шпион. В экспедиции он выполнял задания своего брата Николя, платного агента французской разведки, позже разоблачённого и высланного из России.

Об истинной профессии этих «учёных» Беринг, конечно, не знал. Он мог только удивляться советам «профессора», который всячески стремился затормозить сборы в дорогу.

Вечно недовольные друг другом, вечно затевавшие ссоры и споры, иностранцы были едины только в одном: в ненависти к Чирикову, который не признавал ни их авторитета в мореходном деле, ни знатного происхождения, ни высоких связей в Петербурге. Постоянно снуя вокруг Беринга, они нашёптывали ему на Чирикова самый нелепый и злобный вздор. И Беринг нередко поддавался влияниям. Только скромность и сдержанность Чирикова, его неутомимое усердие в выполнении полученных заданий, умение организовать работы в самых сложных и трудных условиях удерживали начальника от шага к окончательному разрыву с помощником.

Утром 4 июня 1741 года два пакетбота — «Св. Пётр» и «Св. Павел», построенные в Охотске и перезимовавшие в Авачинской бухте, где тогда был заложен порт, названный Петропавловском, наконец-то подняли якоря и вышли в океан.

Как долго матросы и офицеры ждали этого желанного дня! Ждали его и в Петербурге, — оттуда летели все новые и новые депеши, торопившие Беринга. Сейчас, казалось бы, командир должён был испытывать наибольшую радость. Но Беринг стоял на мостике «Св. Петра» сумрачный и молчаливый.

Капитану-командору вспомнилась последняя депеша из Адмиралтейств-коллегий, в которой особенно резко выражалось недовольство медлительностью сборов. В Петербурге уже говорили об отмене экспедиции. Там не хотели понять, какого труда стоила постройка этих кораблей, заготовка продовольствия и доставка грузов.

Но теперь, когда пакетботы вышли в море, даже Сенат не мог отменить экспедицию. Другое беспокоило Беринга: в подчинённой ему группе офицеров не было единодушия. Собрав перед выходом в океан офицерский совет, начальник экспедиции со всей ясностью увидел безрадостную картину: снова, как и в первой экспедиции, здесь было два лагеря, несогласные, почти враждебные между собой — русские и иностранцы.

Спор разгорелся в первые минуты, едва Людвиг Делиль предложил маршрут, который должен был привести к открытию Земли Жуана да Гама…

Капитан пакетбота «Св. Павел» Алексей Чириков спросил удивлённо:

— А разве существует такая земля?

Делиль передёрнул плечами и смерил его презрительным взглядом.

— Да, такая земля существует, и вот доказательство, прошу посмотреть…

Он развернул карту и указал на смутные контуры острова, неуверенно обозначенного в просторе океана.

Некоторое время Чириков внимательно рассматривал карту.

— Здесь подпись: профессор Жозеф Николя Делиль. Значит, эта карта составлена вашим братом?

— Я этим горжусь, — воскликнул Делиль и вызывающим взглядом обвёл офицеров.

— Я тоже гордился бы, — заметил Чириков, — если бы эта земля, о которой ваш брат знает только понаслышке, действительно существовала. Но кто видел эту землю? Никто! Это легенда, которая вот уже сколько десятилетий вводит в заблуждение мореходцев. Напомню, что много подобных легенд было развеяно исследованиями. Я утверждаю, что этой земли нет, и мы напрасно потеряем время, если пойдём, как вы предлагаете, на юго-восток, когда нам следует идти на северо-восток и искать американский материк напротив Чукотского носа.

— Вы утверждаете! — смеясь, воскликнул Делиль. — Я готов был бы выслушать вас, если бы вы тоже были учёным. Однако до академика вам ещё слишком далеко. Мой брат — академик, он знает, пожалуй, больше любого капитана.

Капитан-командор колебался, не зная, чью сторону следует принять. Он был согласен с Чириковым: самый верный путь к открытию американского берега — это путь к Чукотскому носу. Где-то там, напротив Чукотки, лежит американская земля. Но указание Сената требовало подчинения советам профессора Делиля. Мог ли Беринг нарушить этот указ? Что, если, согласившись с Чириковым, он не достигнет Америки, или потерпит аварию, или вынужден будет зимовать во льдах? И что, если кто-либо другой отыщет эту легендарную Землю Жуана да Гама? Тогда Людвиг Делиль окажется во всем прав, а он, капитан-командор, во всем виноват, и его несогласие с профессором будет названо самоуправством. Нет, осмотрительность и слово инструкции — прежде всего.

Все же Беринг спросил мнения и других офицеров. Помощники Чирикова — лейтенанты Плаутин и Чихачов, штурманы Елагин и Дементьев дружно встали за маршрут своего капитана. Им возражали сторонники Делиля.

Спор становился резким, и капитан-командор потребован тишины.

— Объявляю решение, — сказал он. — Мы пойдём маршрутом, который рекомендует профессор господин Делиль…

Насмешливо взглянув на Чирикова, юркий французик осторожно свернул свою карту.

— Мой долг подчиниться начальнику, — негромко произнёс Чириков. — Но когда мы достигнем широт, на которых обозначена Земля Гамы, и убедимся, что этой земли не существует, необходимо будет сразу же изменить курс. Мы увидим Америку на северо-востоке.

В течение восьми суток пакетботы шли к воображаемой Земле Гамы. Но сколько ни всматривались дозорные в горизонты, таинственный берег не открывался. А ведь это были широты, на которых карта Делиля указывала неведомые острова.

«Профессор» Делиль прикинулся невинным простачком:

— Разве я руководитель экспедиции? И разве я отдавал какие-либо приказания? Я только показал карту…

Зачисленный в экипаж «Св. Павла», Делиль ещё пытался давать «советы». Но Чириков давно уже разгадал этого «учёного». Однажды он сказал Делилю при матросах:

— Вы, господин хороший, убирайтесь-ка лучше к себе в каюту, Предупреждаю: не вмешиваться в корабельные дела. Иначе это кончится плохо.

С этого дня «профессор» устранился от дел. Он занялся кухней, усиленно питался, пил из казённых запасов вино и спал по десять-двенадцать часов кряду, вполне довольный такими условиями жизни. Среди забредавших в те времена из Европы в Россию разных «специалистов» было немало подобных шарлатанов и пройдох.

Как и предсказывал Чириков, Земля Гамы не существовала. 12 июня Беринг, наконец, изменил курс на северо-восток. А через четыре дня он озадачил Чирикова неожиданным вопросом:

— Не повернуть ли нам снова к югу?

— Но ведь это бесцельное блуждание по океану, — ответил Чириков. — Мы должны продвигаться на северо-восток. Только этим курсом мы достигнем Америки.

Тревожась за судьбу экспедиции, Чириков ждал решения командира. Беринг не отвечал. Но «Св. Пётр» продолжал идти прежним курсом, и Алексей Ильич вскоре с облегчением понял: капитан-командор молча принял его совет.

В этих суровых северных широтах Беринг имел не одну возможность убедиться в высоком мореходном искусстве своего спутника. Чириков вёл пакетбот с такой уверенностью, словно не впервые уже бороздил эти океанские просторы.

Нелегко было Берингу отдать приказание, чтобы «Св. Павел» шёл впереди. Капитан-командор как бы признавал преимущество Чирикова. Но эти преимущества с каждым днём становились все более заметны: Чирикову приходилось убавлять паруса, чтобы дождаться, пока его догонит «Св. Пётр».

Строго выполняя инструкцию, Чириков старался держаться как можно ближе к пакетботу начальника, чтобы в случае какого-нибудь происшествия одна команда могла прийти на помощь другой. И все же 20 июня 1741 года во время шторма корабли разошлись…

Не думал в этот день Беринг, что никогда уже не увидит он ни Чирикова и его быстрокрылого пакетбота, ни Камчатской земли…

Потеряв из виду судно Чирикова, капитан-командор снова сменил курс. В течение пяти суток корабль шёл на юг, затем повернул на восток, через три дня стал уклоняться к северо-востоку. Вскоре мореходы увидели верные признаки близкой земли: на волнах качались водоросли, появились тюлени и морские бобры, чайки, словно указывая дорогу к берегам, летели на север…

Офицеры все чаще обращались к Берингу:

— Следует повернуть на север, господин капитан-командор.

— Нет, мы будем держаться северо-востока.

Приказав на ночь ложиться в дрейф, начальник закрывался в своей каюте и никого не принимал, все время думая о дальнейшей судьбе экспедиции.

А большая земля была совсем близко. Если бы не туман, с пакетбота могли бы увидеть на севере вершины Алеутских островов.

Минуло полтора месяца с того дня, когда корабли вышли в море. Все так же шумел гривастыми гребнями океан, все такой же унылой и сумрачной была его зыбкая равнина, все так же завывал в такелаже ветер, и казалось, что нет и не будет конца этому пути… Но 16 июля над палубой вдруг раздался радостный крик дозорного матроса:

— Земля!.. Вижу землю!..

Словно белое облако над линией горизонта, из океана вставала снеговая вершина горы.

Несколько минут команда оставалась безмолвной: а вдруг это облако сейчас растает, как уже не однажды по мере приближения корабля уплывали и таяли такие облака… Но чётко очерченный белый конус оставался неподвижным.

Офицеры и матросы радостной толпой окружили Беринга, но капитан-командор, казалось, не слышал ни поздравлений, ни приветствий.

— Да, мы достигли Америки, — сказал он хмурясь. — Однако самые серьёзные испытания ещё впереди…

И он возвратился к себе в каюту. Когда его спутники Стеллер и Пленсинер, стремясь развеять подавленное настроение начальника, робко вошли вслед за ним, Беринг сказал:

— Не нужно поздравлений… Мы не знаем, где мы, как далеко от дому и что нас вообще ожидает впереди. Может быть, назад нас не пустит пассатный ветер. Земля нам незнакомая, а для зимовки не хватит провианта.

20 июля судно приблизилось к берегу на расстояние двух миль. Это был гористый остров, густо покрытый пихтовым лесом. Моряки пакетбота дали ему имя Св. Ильи. Первым из европейцев на эту землю ступил русский человек, мастер из команды Беринга — Софрон Хитров.

Посланный на поиски пресной воды, Хитров доложил, что видел на острове следы костров и рыбачьи постройки, однако встретить жителей этого острова ему не удалось. Натуралист Стеллер сделал на берегу ценные наблюдения; он описал 160 видов растений и несколько видов животных.

Пополнив запасы пресной воды, Беринг повернул в обратный путь.

Кроме позднего времени и угрозы зимовки в этом диком краю, были и другие причины, заставлявшие команду торопиться с возвращением: потрёпанный штормами корабль становился все менее надёжным, запасы провизии таяли с каждым днём, многие матросы болели цингой, болел и сам Беринг.

Но выйти в обратный путь оказалось не так-то просто. Непроглядный туман, а потом невиданной силы шторм преградили дорогу. Уходя от шторма, пакетбот двинулся на юг. В тумане он пронёсся над самыми мелями неизвестного острова, который был замечен лишь позже и назван Туманным.

Беринг слёг в постель и больше не появлялся на палубе. Казалось, он покорно ждал уже решённой своей судьбы.

У группы открывавшихся в тумане островов команду постигла первая горькая утрата: умер матрос Шумагин — отличный товарищ, труженик, непоколебимого характера человек. В память о своём товарище моряки назвали эти острова Шумагинскими. Через некоторое время путешественники снова открыли несколько островов, на которых увидели неизвестный народ — алеутов.

На какой широте и долготе находился корабль в эти дни — никто из офицеров не знал. В тумане невозможно было определиться. А самый опытный моряк в команде — капитан-командор все больше терял силы и волю.

Скитаясь в просторах океана, моряки открыли ещё неизвестную землю, гигантской горой поднявшуюся над водой (этой горе дали имя Св. Иоанна), а затем — острова Св. Маркиана, Св. Стефана, Св. Авраама. Здесь удалось определить местонахождение корабля. Но ненадолго. Вскоре снова туманы, штормы, дожди, снег и град сплошной завесой окружили корабль, и мчался он с оборванными снастями по воле ветра неведомо куда.

Почти каждый день на судне умирали измученные голодом и цингой матросы. Те, что ещё держались на ногах, кое-как пробирались к штурвалу и последним усилием воли продолжали управлять кораблём. Только они, простые моряки, ещё находили в самих себе ту необоримую душевную силу, которая, казалось, была вызовом не только штормовому океану, но и самой смерти…

Этой спайке русских матросов неспроста удивлялся и Беринг, и офицеры из иностранцев.

— Во что они верят? — спрашивал капитан-командор. — Неужели надеются возвратиться на родину? Удивительные люди! Они не хотят покориться своей судьбе.

4 ноября Берингу доложили, что на юге открылись высокие заснеженные горы.

— Это Камчатка? — спрашивал вахтенный офицер. — Правда же, это Камчатка, господин капитан-командор?..

— Не думаю, — сказал Беринг. — Впрочем, говорите всем, что это Камчатка. Иначе…

К 22 ноября оставшиеся в живых матросы и офицеры кое-как перебрались на неизвестный берег. Пакетбот был оставлен без надзора на якоре, — в команде все поголовно были больны.

А через некоторое время произошла удивительная авария: сорванный с якоря корабль стремительно понёсся на рифы, но, подхваченный огромной волной, перелетел через эту подводную зубчатую стену и осел на прибрежных камнях. Даже лучший лоцман не смог бы провести его здесь к берегу так удачно, как это сделала случайная волна.

Так закончил свой дальний путь пакетбот «Св. Пётр». Те из матросов, которые могли ещё передвигаться, сняли с него паруса, чтобы покрыть свои земляные жилища.

Перенесённый в тёмную, наспех вырытую землянку, Беринг подсчитывал потери. Двенадцать матросов скончались во время плавания. Ещё девять умерли при высадке на берег. Остальные… Неужели и все остальные умрут?

А что же сталось с Чириковым и его командой? Много раз Беринг задавал себе этот вопрос. Но ответить на него не мог.

А Чириков, не найдя после шторма «Св. Петра», направил свой корабль на восток, а затем на северо-восток и в ночь на 15 июля 1741 года, на полтора суток раньше своего командира, достиг американского берега в южной части Аляски.

В поисках удобного места для стоянки судно отправилось вдоль берега на северо-запад.

Несколько дней сердито громыхал океан, у скалистых берегов кипели и пенились водовороты. И все же штурман Абрам Дементьев, смелый, бывалый человек, не раз уже доказывал Чирикову, что сможет высадиться на берег.

— Дайте мне матросов из тех, кто покрепче, — говорил он, — и мы переберёмся через прибой.

Чириков согласился.

Корабль вскоре приблизился к заливу. Это место Чириков счёл для высадки разведчиков наиболее подходящим.

Длинная лодка — лангбот, в которой разместилось десять вооруженных матросов со штурманом Дементьевым во главе, направилась к берегу. Разведчики должны были найти якорное место, осмотреть берег, растительность, узнать, что это за земля, какие люди на ней обитают. Для местных жителей путешественники везли подарки: котлы, бусы, иглы, материю…

Неподалёку от берега лангбот скрылся за утёсом, и больше моряки его не видели.

Прошло несколько дней. Дементьев не возвращался.

«Св. Павел» продолжал курсировать недалеко от берега, не отдаляясь от залива. Спустя неделю Чириков вызвал ещё четверых охотников-смельчаков и на последней лодке послал их к берегу. И случилось то страшное, чего больше всего опасался капитан: четыре матроса тоже не вернулись.

Что случилось с этими людьми — неизвестно. Быть может, они утонули где-нибудь в грозном водовороте меж утёсов, рифов и скал или погибли в бою, внезапно атакованные индейцами из засады.

Корабль остался без единой лодки и потерял лучшую часть команды. Теперь о высадке на берег нечего было и думать.

Путешественники решили возвращаться на Камчатку. Четыре с половиной тысячи вёрст отделяли их от Авачинской губы на Камчатке. Нелегко было команде «Св. Павла» преодолеть это расстояние. Продовольствия оставалось мало, пресной воды и того меньше. На корабле свирепствовала цинга. Из строя выходили самые стойкие матросы. Случались вахты, когда некому было занять место у штурвала, и Чириков, тоже разбитый болезнью, ползком пробирался на мостик и сам вёл корабль. Капитан разделял с командой все трудности и невзгоды. Но Чирикову было намного труднее, чем другим — ведь он отвечал за людей, за корабль, за донесение о совершённом великом открытии. Приходя в матросский кубрик, капитан утешал больных:

— Ещё немного терпения, друзья! Мы сделали главное — открыли северо-западные берега Америки! До нас никто из европейцев здесь не бывал. Мы — первые… Возвратимся на Камчатку и не только укажем, где простирается американский материк, но и представим карту большой береговой полосы Америки! Кто сможет тогда усомниться в нашем открытии?

Составление карты открытого и обследованного побережья Северной Америки стало для Чирикова смыслом всей жизни, средоточием всех помыслов и усилий. Первый в истории изображал он эту землю не как большой остров или группу островов, а с полной уверенностью, что это и есть американский материк…

И на обратном пути, несмотря на бедственное положение экипажа и корабля, ни разу не прошёл Чириков торопливо или равнодушно мимо вновь открытых земель — он обязательно наносил их на карту, ставшую поистине неоценимым документом.

Возвращаясь на Камчатку, Чириков открыл несколько Алеутских островов, а на острове Адак, из группы Андреяновских, впервые увидел алеутов и обменялся с ними подарками. 21 сентября «Св. Павел» миновал самый западный остров Алеутской гряды — Атту. Чириков уверенно повёл свой корабль к Петропавловской гавани…

В октябре 1741 года исхлёстанный штормами «Св. Павел» прибыл на Камчатку.

Дороги Чирикова и Беринга неоднократно пересекались неподалеку от открытого Берингом острова Каяк, и вблизи Кадьяка, и у островов Алеутской гряды. Но «Св. Пётр» много петлял в океане, уклоняясь то к югу, то к северу, то даже к юго-востоку. Беринг неуверенно вёл свой корабль, и эта неуверенность занесла его на пустынные Командорские острова.

Восьмого декабря 1741 года отважный мореплаватель капитан-командор Витус Беринг скончался.

А Чириков вскоре снова отправился на исследование американских берегов. В 1742 году он побывал около Алеутских островов, но неблагоприятная погода заставила его повернуть обратно. На обратном пути мореплаватели заметили остров, названный ими именем Св. Иулиана. Они прошли всего лишь в семи километрах от острова, на котором ютились ещё оставшиеся в живых спутники Беринга. Но Чириков об этом, разумеется, не знал.

1 июля Чириков возвратился на Камчатку.

Оставшиеся в живых члены команды Беринга продолжали бороться за существование.

Огромные лишения перенесли моряки во время зимовки на острове. Весной они решили разобрать пакетбот и построить новое небольшое судно. Но среди них не осталось ни одного плотника. Тогда один из участников плавания, простой сибирский казак Савва Стародубцев, взялся построить небольшое судно.

5 мая состоялась закладка судна. 9 августа его спустили на воду, и через три дня мореплаватели покинули негостеприимный остров, названный ими именем Беринга.

27 августа 1742 года небольшой корабль — гукор «Св. Пётр» с оставшимися в живых членами команды Беринга бросил якорь в Авачинской бухте, там, откуда Беринг начал своё плавание.

* * *

Около двадцати лет своей жизни отдал Алексей Чириков изучению Сибири, Камчатки, Тихого океана, Аляски, Алеутских островов. Высокообразованный человек, он ещё до первого плаванья правильно указал местонахождение Америки и безошибочно наметил пути к ней.

Во время подготовительных работ ко второй камчатской экспедиции он снова горячо отстаивал свой маршрут и решительно вёл борьбу с «учёными» иноземцами, которые стремились лишь отвлечь экспедицию от поставленной перед ней цели и переправить своим разведкам карты русских географических открытий. В этой экспедиции Чириков с честью выполнил свои задачи.

Вот почему гениальный русский учёный М. В. Ломоносов говорил, что Чириков во второй камчатской экспедиции был главным.

Но царские сановники отнеслись к доблестному мореходу с тупым равнодушием. По окончании экспедиции Чирикова даже не вызвали в столицу. Больной туберкулёзом, он проживал в глухом городе — Енисейске. В столице о нем почти забыли. Помнили только в дворянском банке, которому Алексей Ильич задолжал 4000 рублей.

Только в 1744 году Сенат принял решение вызвать Чирикова. Весной 1746 года измученный, постаревший Алексей Ильич кое-как добрался в Петербург. Здесь он был произведён в чин капитана-командора и назначен директором Морской академии, а вскоре переведён в контору Адмиралтейств-коллегий в Москву.

Это дало Чирикову возможность приступить к итоговой работе о своих путешествиях и об открытиях других русских моряков в северной части Тихого океана. Такой работой должна была явиться карта побережья Северной Америки, Аляски, Алеутских островов.

Алексей Ильич был больным, уже совершенно разбитым человеком. И все же он создал свою замечательную карту. Он надеялся, что Сенат, быть может, оценит его многолетний труд и поможет в расчётах с дворянским банком, — не для себя же, для дела родины получал он скромные дорожные суммы… Но это были бесплодные надежды.

В конце 1748 года отважный мореплаватель и учёный умер.

После смерти капитана-командора в Сенат поступила челобитная его детей. И сейчас, спустя более двухсот лет со дня смерти выдающегося путешественника, горько читать этот документ, в котором дети Чирикова просят не взыскивать с них «…за службу отца их, который в бытность свою в Камчатской экспедиции умре, имеющегося на них, просителях, по дворянскому банку долга 4000 рублей, которых они не только по бедности своей не в состоянии заплатить, но и дневной пищи почти не имеют».

Царское правительство не оценило деятельности великого мореплавателя.

Но народ не забыл о его подвиге. Трагический образ Витуса Беринга не заслоняет от поколений отважных дел Алексея Чирикова. И если сегодня, вспоминая о давнем походе двух русских кораблей к далёким берегам Северной Америки, мы говорим: «Экспедиция Чирикова и Беринга», то имя Чирикова мы произносим первым не только потому, что он первым вёл свой корабль. Первенство Алексея Чирикова в великом открытии, в беззаветном служении родине, которой всецело была отдана его славная жизнь.


Поделиться впечатлениями