Послезавтра

Алан Фолсом



Эта книга — плод авторского воображения. Действующие лица, события, диалоги — вымысел. Их нельзя воспринимать как существовавшие, происходившие и имевшие место в действительности.

Карен...



Глава 1

Париж, понедельник, 3 октября, 17.40, кафе «Стелла», улица Сент-Антуан

Пол Осборн сидел в шумном прокуренном кафе среди собравшейся там после работы публики и разглядывал бокал с красным вином. Пол чувствовал себя уставшим, огорченным и сбитым с толку.

Он лениво поднял глаза от стакана и тут у него перехватило дыхание. Напротив, в другом конце зала, сидел человек, убивший его отца. Невероятно, но сомнений не оставалось. Ни малейших. Это лицо навсегда отпечаталось в его памяти. Глубоко посаженные глаза, квадратная челюсть, уши, торчавшие почти под прямым углом, широкий шрам, протянувшийся резким зигзагом по скуле от левого глаза к верхней губе. Сейчас рубец казался не таким заметным, но тем не менее это был тот самый шрам. Как и Осборн, мужчина сидел один. В правой руке он держал сигарету, левой обхватил кофейную чашку, целиком сосредоточив свое внимание на лежащей перед ним газете. Мужчине было лет пятьдесят, может, больше.

Со своего места Осборн не мог определить, какого тот роста. Может, пять футов восемь или девять дюймов. Коренастый, вес не меньше ста восьмидесяти фунтов. Крепко сбитый, с бычьей шеей. Лицо бледное, короткие черные вьющиеся волосы тронуты сединой. Затушив сигарету, мужчина закурил новую и взглянул в сторону, где сидел Осборн. Потом, выбросив спичку, снова вернулся к газете.

Осборн ощутил, как бешено у него заколотилось сердце и кровь закипела в жилах. Вдруг он снова оказался в Бостоне в 1966 году. Ему едва исполнилось десять лет, они с отцом шли по улице. Стояла ранняя весна, ярко светило солнце, но было еще холодно. Отец, одетый в строгий деловой костюм, ушел с работы пораньше, чтобы встретить сына на станции метро «Парк-стрит». Оттуда они направились вниз по улице и влились в толпу покупателей. Все шли на распродажу в «Спортивные товары Грогина». Целую зиму мальчик копил на новую бейсбольную перчатку. Фирмы «Траппер». Отец обещал добавить столько же, сколько накопилось у сына. Всего получилось тридцать два доллара. Они уже подходили к магазину, отец улыбался, как вдруг появился человек со шрамом и квадратной челюстью. Он шагнул из толпы и всадил отцу в живот нож, каким обычно пользуются мясники. В этот самый момент он взглянул на мальчика, совершенно не понимавшего, что происходит. Их глаза встретились. Потом мужчина метнулся прочь, а отец рухнул на землю.

Осборн до сих пор помнил это ужасное ощущение: он стоял один на тротуаре, уже собралась толпа зевак, отец смотрел на него, беспомощный, ничего не понимавший, кровь проступала между пальцами, которые инстинктивно пытались вытащить нож. Но потом они разжались, и отец умер прямо там, на улице.

Двадцать восемь лет спустя на другом конце света эта сцена отчетливо встала перед глазами Пола Осборна. Он почувствовал, как его захлестнула ярость. Он вскочил и двинулся вперед. Через какую-то долю секунды на пол с грохотом упали двое мужчин, стол и стулья. Пол вцепился рукой в крепкую шею, ощутив под ладонью небритую щетину. В то же мгновение другая рука его, сжавшись в кулак, заработала с неистовой силой, как молот. Он должен вышибить из этого подонка душу! Люди вокруг кричали, но это не имело значения. Его единственным желанием было уничтожить того, кого он держал мертвой хваткой.

Вдруг Пол почувствовал, что его схватили, потащили и отшвырнули назад. Он рухнул на пол и отрешенно отметил, что тут и там валяются тарелки с едой. Потом кто-то пронзительно закричал по-французски, что надо вызвать полицию. Взглянув вверх, Пол обнаружил, что над ним стоят три официанта в белых рубашках и черных жилетах. Чуть поодаль его противник с трудом поднимался на ноги, хватая ртом воздух; из носа у него текла кровь. Он, кажется, сообразил, в чем дело, и смотрел на Пола с ужасом. Отказавшись от предложенного носового платка, мужчина быстро нырнул в толпу и исчез в дверях.

Осборн тут же вскочил на ноги.

Официанты преградили ему путь.

— Прочь с дороги! — заорал он.

Они не двинулись с места.

Если бы это был Нью-Йорк или Лос-Анджелес, Пол заявил бы, что этот человек — убийца, и велел бы вызвать полицию. Но это был Париж, а по-французски он мог лишь заказать чашку кофе. Не имея возможности объясниться, Полу оставалось лишь нападать. Один из официантов попытался схватить его. Но Осборн был дюймов на шесть повыше, фунтов на двенадцать потяжелее. Он рванул с места так, словно вел мяч через футбольное поле. Пригнувшись, он двинул плечом в грудь официанту так, что тот повалился на двух других, и, пока они, комично барахтаясь на маленьком пятачке между кухней и входом, безуспешно пытались подняться, Осборн перескочил через них и скрылся за дверью.

Уже стемнело и шел дождь. Вся улица была запружена людьми, шедшими с работы. Осборн лавировал между ними, обшаривая глазами каждый закоулок; сердце его бешено колотилось. Мужчина побежал в этом направлении, так где же он, черт возьми? Пол понял, что упустил его. И тут же увидел его впереди, в полквартале от себя. Тот двигался по улице де Фурси по направлению к Сене.

Осборн прибавил шагу. Он все еще был возбужден, но драка дала выход его ярости, и теперь он мог трезво оценить свое невероятное открытие. Убийство отца произошло в Соединенных Штатах, где нет срока давности на подобное преступление. Но так ли обстоит дело во Франции? Существует ли между двумя этими странами соглашение о выдаче преступников? А если этот человек француз, согласится ли французское правительство выдать своего гражданина Соединенным Штатам, с тем чтобы его судили там?

Пройдя полквартала, человек оглянулся. Осборн спрятался за спины пешеходов. Пусть думает, что его никто не преследует, пусть немного успокоится, потеряет осторожность. Надо захватить его врасплох. Одного.

Светофор переключился, машины и пешеходы остановились. Осборн стоял позади женщины с зонтиком, всего в нескольких шагах от мужчины. Пол снова взглянул на его лицо. Ни малейшего сомнения. Двадцать восемь лет он видел это лицо во сне. Мог бы нарисовать его с закрытыми глазами. Кровь вновь вскипела в жилах Пола.

Зажегся зеленый свет, и мужчина, обогнав толпу, устремился вперед. Вступив на тротуар, он оглянулся, ничего не увидел и продолжил свой путь. Они прошли мост Мари, пересекли остров Сен-Луи. По правую руку находился собор Парижской Богоматери. Еще несколько минут — и они оказались на левом берегу Сены.

Пока преимущество было на стороне Осборна. Он огляделся, высматривая улицу или проулок, где бы он смог напасть на своего врага так, чтобы никто не видел. Сделать это было затруднительно. Если он начнет двигаться слишком быстро, то рискует привлечь к себе внимание преследуемого. Но следовало подойти ближе, иначе существовала угроза потерять его, если бы тот вдруг вздумал свернуть в темный переулок или взять такси.

Дождь усилился, яркие желтые фары проезжавших мимо автомобилей слепили глаза. Мужчина свернул на бульвар Сен-Жермен и стремительно перебежал улицу. Куда это он, черт подери? И тут Осборн понял. Метро. Спустившись туда, мужчина мгновенно растворится в толпе. Осборн побежал, грубо расталкивая пешеходов, и решительно бросился через дорогу наперерез потоку машин. Загудели клаксоны, и мужчина оглянулся. На мгновение он замер на месте, потом рванулся вперед. Осборн понял, что мужчина его увидел и теперь знает о преследовании.

Пол буквально летел по лестнице, ведущей в метро. Внизу он увидел, как мужчина взял билет в автомате и стал протискиваться к турникету.

Обернувшись, мужчина увидел бегущего по лестнице Осборна. Тогда он вытянул вперед руку, и его билет оказался в отверстии автоматического контролера. Механизм щелкнул, мужчина проскочил внутрь. Стремительно свернув направо, он исчез за углом.

Времени на возню с билетом не оставалось. Отпихнув с дороги молодую женщину, Осборн перепрыгнул через турникет, увернулся от высокого негра и устремился к платформе.

Поезд уже стоял там, а мужчина был в одном из вагонов. Внезапно двери захлопнулись и поезд тронулся. Осборн пробежал несколько шагов и остановился, с трудом переводя дух. Перед ним были лишь мерцавшие бликами рельсы да пустой туннель. Убийца исчез.



Глава 2

Мишель Канарак посмотрела на мужа и протянула ему руку. Глаза ее светились любовью и нежностью. Анри Канарак взял ее руку в свою и тоже поглядел ей в глаза. Сегодня ему исполнилось пятьдесят два, ей было тридцать четыре. Они состояли в браке около восьми лет, и сегодня она сообщила ему, что беременна.

— Сегодня особенный вечер, — сказала она.

— Да, совершенно особенный.

Он нежно поцеловал ей руку и налил из бутылки красного бордо.

— Это в последний раз, — заявила она. — До рождения ребенка, пока я беременна, не возьму в рот ни капли.

— И я тоже, — улыбнулся Анри.

На улице бушевал ливень. Порывы ветра и дождя обрушивались на крышу и окна. Их квартира располагалась на последнем этаже пятиэтажного дома на авеню Вердье в районе Монруж. Анри Канарак был пекарем, он уходил из дому в пять утра и возвращался в половине седьмого вечера. На дорогу в один конец требовался час — Анри работал около Северного вокзала. Долгий путь. Но Анри не жаловался Он был доволен жизнью и счастлив стать отцом впервые в свои пятьдесят два. По крайней мере, он не сетовал на судьбу до сегодняшнего вечера, пока какой-то тип не напал на него в кафе и потом не преследовал до самого метро. Незнакомец походил на американца. С виду лет тридцати пяти. Крепко сложенный и сильный. Одет в дорогую спортивную куртку и джинсы, как бизнесмен в отпуске.

Кто он, черт возьми? Почему он набросился так внезапно?

— Как ты себя чувствуешь? — с тревогой посмотрела на него Мишель. До чего же докатился Париж, если на приличного человека нападает в кафе какой-то бешеный иностранец? Она предлагала позвонить в полицию. А потом найти адвоката и подать в суд на владельца кафе.

— Со мной все в порядке, — сказал он.

Он не собирался ни звонить в полицию, ни подавать в суд на хозяина кафе, хотя его левый глаз заплыл, а губа распухла и стала красно-синей, потому что сильный удар пришелся как раз по зубам.

— Эй, я собираюсь стать отцом, — сказал он, чтобы прекратить разговор на эту тему. — Никаких печальных глаз. Только не сегодня.

Мишель встала из-за стола, подошла к нему сзади и обвила его шею руками.

— Давай займемся любовью, и пусть это будет праздник жизни. Жизни молодой Мишель, старого Анри и нового существа.

Анри обернулся и посмотрел ей в глаза. Потом улыбнулся. Разве он мог иначе? Он так любил ее.

Позже, лежа в темноте и слушая ее дыхание, он пытался стереть из памяти воспоминание о том темноволосом человеке. Но забыть никак не удавалось. В нем ожил глубокий, почти животный страх. Сколько ни прячься, как ни таись — все равно рано или поздно тебя найдут.



Глава 3

Осборн видел, как они разговаривают в коридоре, подозревая, что скорее всего речь идет о нем. Потом тот, что поменьше ростом, ушел, а другой вернулся обратно через стеклянную дверь, держа в одной руке сигарету, а в другой папку.

— Хотите кофе, доктор Осборн?

Молодой самоуверенный инспектор Мэтро говорил спокойно и вежливо. Это был высокий блондин, что несколько необычно для француза.

— Я хотел бы знать, сколько времени вы еще намерены задерживать меня?

Осборна арестовала полицейская служба метро за нарушение общественного порядка — прыжок через турникет. Когда его стали допрашивать, он соврал, что человек, за которым он гнался, не так давно пытался напасть на него и отнять бумажник. А потом вдруг они совершенно случайно столкнулись нос к носу в кафе. Тогда-то полицейская служба метро связалась с городской полицией, стало известно о драке в кафе, и Осборна отправили в Центральную тюрьму на допрос.

— Вы — врач, — сказал Мэтро, глядя в протокол допроса. — Американский хирург-ортопед, приехавший в Париж после участия в научной конференции в Женеве. Живете в Лос-Анджелесе.

— Да, — устало подтвердил Осборн. Он уже говорил все это полицейскому в метро; полицейскому в заставленной стеллажами комнатушке где-то в другой части этого здания; следователю в штатском, который подверг его процедуре снятия отпечатков пальцев, фотографирования в фас и профиль и провел предварительный допрос. И сейчас, в этой тесной застекленной клетке, называемой комнатой для расследования, Мэтро собирался заставить его повторять все снова. От начала до конца.

— Вы не похожи на врача.

— А вы не похожи на полицейского, — парировал Осборн.

Мэтро не ответил. Может, он не очень понял — его английский оставлял желать лучшего, — но он был прав: Осборн действительно не очень-то походил на врача. Рост шесть футов, вес сто девяносто фунтов, темноволосый, с карими глазами — он казался совсем молодым, да и сложен был как настоящий атлет.

— Как называлась конференция, на которой вы присутствовали?

— Я не «присутствовал». Я выступал с докладом. На международном хирургическом конгрессе.

У него едва не вырвалось: «Сколько раз можно повторять? Вы что, ребята, друг другу ни о чем не докладываете?» По всему, ему следовало бы сейчас быть как следует напуганным, но он все еще оставался на взводе. Тот человек ускользнул, но главное, что Пол его нашел! Он здесь, в Париже. Сидит сейчас где-нибудь дома или в баре, зализывает раны и недоумевает, что же произошло.

— О чем был ваш доклад? Какова его тема?

Осборн закрыл глаза и медленно сосчитал до пяти.

— Я уже вам говорил.

— Мне вы не говорили.

— Темой моего доклада было повреждение передней крестовидной связки. Это в колене.

У Осборна пересохло во рту. Он попросил стакан воды. Мэтро не понял или сделал вид, что не понял.

— Сколько вам лет?

— Вы это уже знаете.

Мэтро молча ждал.

— Тридцать восемь.

— Женаты?

— Нет.

— Гомосексуалист?

— Инспектор, я разведен. Вас это устраивает?

— Давно работаете хирургом?

Осборн не ответил. Мэтро повторил вопрос; дым его сигареты уплывал в вентиляционное отверстие.

— Шесть лет.

— Вы считаете себя хорошим хирургом?

— Я не понимаю, почему вы задаете мне эти вопросы. Они не имеют никакого отношения к моему аресту. Можете позвонить в мой офис и проверить, говорю ли я правду.

Осборн устал и начал терять терпение. Но в то же время он понимал, что, если хочет выбраться отсюда, ему надо следить за своими словами.

— Послушайте, — сказал он как можно спокойнее и вежливее. — Я не упрямился и не сопротивлялся. Выполнил все, что от меня требовали. Отпечатки пальцев, фотографирование, допросы — словом, соглашался на все. А сейчас я прошу освободить меня или вызвать американского консула.

— Вы напали на французского гражданина.

— Откуда вы знаете, что он французский гражданин? — вырвалось у Осборна.

Мэтро не обратил внимания на его вопрос.

— Почему вы это сделали?

— Почему?

Осборн недоумевающе смотрел на инспектора. Да ведь не было дня, чтобы он не слышал того звука, с которым нож вонзился в живот отца. Ни одного дня, чтобы Пол не помнил, как прерывисто дышал отец, и не видел ужаса в его глазах, как бы спрашивающих: «Что случилось?» и уже знающих, что именно. Не видел, как под отцом подогнулись колени и он медленно сполз на тротуар. Не слышал истошного крика какого-то прохожего. Не видел, как отец, понимая, что умирает, тянулся к мальчику, без слов прося сына взять его за руку, чтобы тому не было так страшно. Без слов говоря, что очень его любит.

— Да. — Мэтро наклонился к столу и затушил сигарету в пепельнице. — Почему вы это сделали?

Осборн выпрямился и снова стал повторять придуманную им ложь.

— Я прилетел из Лондона в аэропорт Шарля де Голля. — Следовало быть осторожным и не допускать расхождений с тем, что он говорил раньше. — Этот человек набросился на меня в мужском туалете и попытался отнять бумажник.

— Вы кажетесь достаточно крепким. Он что, был таким сильным?

— Не особенно. Он просто хотел отнять бумажник.

— Отнял?

— Нет, он убежал.

— Вы сообщили в службу безопасности аэропорта?

— Нет.

— Почему?

— Он ничего не украл, а я во французском не силен, как вы могли заметить.

Мэтро закурил новую сигарету и бросил спичку в пепельницу.

— И потом, совершенно случайно, вы увидели того человека в кафе, куда зашли выпить?

— Да.

— Что вы собирались делать дальше? Сдать его в полицию?

— По правде сказать, инспектор, я не знаю, что собирался делать дальше. Я просто схватил его как сумасшедший. Совсем потерял голову.

Осборн встал и отвернулся от Мэтро, который записывал его показания. А что он мог ему сказать? Что человек, которого Пол преследовал, зарезал ножом его отца в Бостоне, штат Массачусетс, Соединенные Штаты Америки, во вторник 12 апреля в 1966 году? Что Пол видел убийцу собственными глазами и больше никогда не встречал до сегодняшнего вечера? Что бостонская полиция с огромным сочувствием выслушала душераздирающий рассказ мальчика и потом несколько лет пыталась найти убийцу, пока наконец не признала, что бессильна? Разумеется, следствие велось по всем правилам. Место происшествия было тщательно исследовано, были проведены экспертизы, сделано вскрытие, допрошены свидетели. Но мальчик никогда раньше не видел того человека, а вдова не смогла определить его по описанию сына; отпечатков пальцев на орудии убийства не оказалось, это был самый обыкновенный нож из супермаркета. Полиция могла опираться лишь на показания двух других свидетелей. Кэтрин Барнс — продавщицы средних лет и Лероя Грина — хранителя Бостонской публичной библиотеки. Они проходили по улице во время нападения и оба рассказывали примерно то же, что и мальчик. Итак, к концу расследования полиция знала ровно столько, сколько и вначале. То есть ничего. В конце концов Кевин О'Нейл, напористый молодой детектив по расследованию убийств, который с самого начала вел это дело и по-настоящему подружился с Полом, был убит преступником, против которого давал показания в суде. Так дело Джорджа Осборна превратилось в обычное нераскрытое убийство, которое засунули подальше в кучу других повисших дел. А сейчас, тридцать лет спустя, Кэтрин Барнс было за восемьдесят, она находилась в доме для престарелых в штате Мэн и совершенно выжила из ума; Лерой Грин умер. Так что фактически Пол являлся единственным свидетелем. А любойпрокурор, решивший в деле почти тридцатилетней давности потребовать от суда присяжных обвинительного приговора, опираясь лишь на, показания сына жертвы, которому тогда было десять лет и который видел подозреваемого почти мельком, какие-нибудь две-три секунды, — так вот, такой прокурор должен быть просто психом. Убийца вышел сухим из воды. И по сей день все так и оставалось: ведь даже если бы Осборн смог убедить полицию найти и арестовать того типа, до суда дело бы никогда не дошло. Ни во Франции, ни в Америке, нигде, хоть лбом об стенку бейся. Так зачем рассказывать полиции? Ничего хорошего не выйдет, только усложнит дело в будущем, если Осборну снова посчастливится разыскать убийцу.

— Сегодня утром вы были в Лондоне.

Осборн очнулся от своих мыслей, услышав, что Мэтро продолжает с ним говорить.

— Да.

— Вы сказали, что прилетели в Париж из Женевы.

— Через Лондон.

— Почему через Лондон?

— Я путешествовал. Но внезапно заболел. Какой-то вирус.

— Где вы останавливались?

Осборн снова сел. Что им от него нужно? Или пусть сажают, или отпустят поскорее. Какое им дело, чем он занимался в Лондоне?

— Я спросил, где вы останавливались в Лондоне, — в упор посмотрел на него Мэтро.

Осборн был в Лондоне с женщиной, тоже врачом, стажирующейся в одной из парижских клиник. Как он обнаружил впоследствии, она была любовницей некоего известного французского политика. А тогда она только сказала, что для нее важно сохранить поездку в тайне, и просила не спрашивать почему. Именно поэтому он с большими предосторожностями выбрал отель, гарантирующий своим клиентам инкогнито, и назвал для регистрации только свое имя.

— Отель «Коннот», — сказал Осборн. Оставалось надеяться, что отель не посрамит своего доброго имени.

— Вы были один?

— Ну все, хватит. — Осборн резко встал, оттолкнувшись от стола руками. — Я требую вызвать американского консула.

Пол увидел, что за стеклянной дверью полицейский в форме и с автоматом через плечо обернулся и уставился на него.

— Успокойтесь, доктор Осборн... Пожалуйста, присядьте, — невозмутимо произнес Мэтро, потом стал что-то писать.

Осборн сел и демонстративно отвернулся, надеясь, что Мэтро прекратит расспросы о Лондоне и перейдет к чему-нибудь другому. Часы на стене показывали без чего-то одиннадцать. Значит, в Лос-Анджелесе сейчас три часа дня или два? В это время года в Европе часы обычно переводили на час, в зависимости от страны. Черт, кто бы мог подумать, что он окажется в подобной ситуации? Пол имел дело с полицией всего один раз в жизни. Это произошло вечером, после тяжелого нервного дня. Растяпа, служитель на автостоянке возле ресторана, паркуя новехонький автомобиль Осборна, смял в лепешку передний бампер, не испытывая при этом не малейшего угрызения совести. Пол сорвался и врезал ему пару раз. Осборна тогда просто задержали, не возбуждая уголовного дела, а потом отпустили. Вот и весь опыт общения с полицией. Тут Пол вдруг вспомнил, что был еще один случай. Пятнадцатилетним школьником на Рождество он бросал снежки в окно класса, и полиция застукала его. Когда они спросили, почему он это делал, он сказал им правду. Ему больше нечем было заняться.

Почему? Все всегда задают этот вечный вопрос. В школе. В полиции. Даже его пациенты. Почему вот здесь болит? Почему требуется или не требуется хирургическое вмешательство? Почему вот тут продолжает болеть, а ведь не должно? Почему им не нужно лечение, они же чувствуют, что оно необходимо? Почему это можно делать, а это нельзя? И ждут, что он все объяснит. «Почему?» На этот вопрос Пол был обязан отвечать, сам он его не задавал. Впрочем, нет, задавал. Дважды: своей первой жене, а потом второй, когда они уходили от него. Но сейчас, в этой стеклянной комнате для расследований, в центре Парижа, глядя на французского детектива, записывавшего его показания, и тлевшую в пепельнице сигарету. Пол осознал, что слово «почему» стало для него самым важным на свете. Он хотел спросить человека, за которым гнался сегодня, только одно: «Почему ты, ублюдок, убил моего отца?» Тут Полу пришла в голову мысль, что, если полиция допросила официантов в кафе, присутствовавших при драке, ей могло быть известно имя того человека. Особенно если он — постоянный посетитель или расплачивался чеком или кредитной карточкой. Осборн подождал, пока Мэтро закончит писать. Потом как можно вежливее спросил:

— Могу я задать вопрос?

Мэтро поднял глаза и кивнул.

— Этот французский гражданин, в нападении на которого меня обвиняют... Вам известно, кто он?

— Нет, — ответил Мэтро.

Тут отворилась стеклянная дверь, вошел второй инспектор в штатском и сел напротив Осборна. Его звали Баррас. Он взглянул на Мэтро, тот слегка покачал головой. Баррас был маленького роста, темноволосый, черные глаза его смотрели угрюмо. Ногти на волосатых руках были безукоризненно подстрижены.

— Во Франции гостеприимство не распространяется на нарушителей порядка. И врачи не составляют исключения. Подобные лица депортируются, и все.

Депортируются! О Господи, нет, подумал Осборн. Пожалуйста, только не это! Не сейчас, когда через столько лет он наконец нашел убийцу! Знает, что тот жив и находится здесь.

— Простите, — проговорил он, стараясь не выдать своего ужаса. — Мне очень жаль... Я был очень расстроен, вот в чем дело. Пожалуйста, поверьте — это истинная правда.

Баррас испытующе смотрел на него.

— Сколько вы намереваетесь пробыть во Франции?

— Дней пять, — ответил Осборн. — Хотел посмотреть Париж.

Поколебавшись немного, Баррас достал из кармана пиджака паспорт Осборна.

— Вот ваш паспорт, доктор. Когда соберетесь уезжать, загляните ко мне, и я вам его верну.

Пол взглянул на Мэтро. Так вот как они решили поступить. Не депортируют, не отдают под суд, просто будут держать на крючке и знать, что он об этом помнит.

— Уже поздно, — вставая, сказал Мэтро. — Au revoir1До свидания (фр.)., доктор Осборн.

Было двенадцать двадцать пять, когда Пол вышел на улицу. Дождь кончился, над городом висела яркая луна. Пол начал было ловить такси, но потом решил прогуляться до отеля пешком. Прогуляться и подумать о том, что делать дальше, подумать о человеке, который перестал жить лишь в детских воспоминаниях, а превратился в реальное существо, обитающее где-то здесь, в Париже. И если проявить терпение, его можно будет разыскать. Задать вопрос: «Почему?» А потом уничтожить.



Глава 4

Лондон

В ту же лунную ночь на ярко освещенной улице сразу за Чаринг-Кросс в театральном районе собралась толпа зевак. Узкий проход в форме буквы "L", являвшийся местом преступления, был огорожен специальной лентой. Любопытствующие прохожие, пытаясь через полицейских в форме разглядеть что-либо с того или другого конца, строили самые различные догадки о том, что произошло.

Но не лица зевак, жадно вглядывавшихся в темноту, привлекали внимание Маквея. Он смотрел на другое лицо: лицо белого мужчины лет двадцати пяти с неестественно выпученными, почти вылезшими из орбит глазами. В пустой коробке, брошенной в мусорный бак, театральный сторож обнаружил человеческую голову. Обычно убийствами занималась полиция Большого Лондона, но сейчас дело обстояло иначе. Суперинтендант Джемисон позвонил комиссару Айану Ноблу из особого отдела домой, а Нобл, в свою очередь, позвонил в отель Маквею и поднял того с кровати. Повышенный интерес детективов лондонского управления полиции к находке театрального сторожа был вызван тем, что, во-первых, при найденной голове не имелось тела, а во-вторых, голова была отделена от тела хирургическим путем. Где находилось «остальное», можно было только гадать, проблема же с тем, что имелось в наличии, целиком ложилась на плечи Маквея.

Глядя на то, как полицейские, производившие осмотр места происшествия, осторожно достали голову из мусорного бака, положили в чистый пластиковый пакет, а затем в коробку, чтобы везти в машине, Маквей думал о том, что лондонские детективы правы: отделение головы от туловища было совершено профессионалом. Если не хирургом, то по крайней мере кем-то, кто умел обращаться с хирургическими инструментами и изучал анатомию Грэя, где сказано:

«В основании шеи, где шейные позвонки соединяются с позвоночником, трахея, ведущая к легким, и пищевод, ведущий к желудку, соединяются с констрикторной мышцей, прилегающей к слюнной и щитовидной железам».

Именно в этом месте голова была отделена от туловища, что Маквей и комиссар Нобл сообразили и без медицинской экспертизы. А вот что им было нужно узнать от экспертов, так это до или после смерти человеку отрезали голову. И если после — то какова причина смерти. Вскрытие головы происходит точно так же, как вскрытие тела, только работы меньше.

На лабораторные исследования требовалось от двадцати четырех часов до трех-четырех дней. Но Маквей, комиссар Нобл и молодой, с пухлым, как у младенца, лицом доктор Эйван Майклс, срочно вызванный из дома, уже сделали определенные выводы. Голова была отделена от тела после гибели, причиной которой предположительно могла послужить смертельная доза барбитуратов, скорее всего нембутала. Однако оставалось неясным, почему глаза так вылезли из орбит и почему в уголках рта запеклась кровь. Такие симптомы бывают при отравлении газом цианида, но очевидных следов этого не наблюдалось.

Маквей почесал в затылке и уставился себе под ноги.

— Сейчас он спросит вас, когда наступила смерть, — сухо сказал Айан Нобл Майклсу. Ноблу было пятьдесят, он имел жену, двух дочерей и четырех внуков. Коротко стриженные седые волосы, квадратная челюсть и поджарая фигура делали его похожим на кадрового военного; да это и неудивительно — ведь он был отставным полковником разведки, окончившим Королевскую военную академию в Сандхерсте.

— Трудно сказать, — ответил Майклс.

— Постарайтесь. — Серо-зеленые глаза Маквея смотрели на Майклса в упор. Ему нужен был какой-нибудь ответ. Хотя бы просто мнение специалиста.

— Крови очень мало, почти нет. Когда она свернулась, определить трудно, сами понимаете. Могу сказать, что голова уже находилась некоторое время там, где ее нашли, потому что температура головы и воздуха на улице почти одна и та же.

— Трупное окоченение не наступило?

Майклс внимательно посмотрел на него.

— Нет, сэр. Не похоже. Как вы знаете, детектив, трупное окоченение начинается через пять-шесть часов, верхняя часть тела остывает через двенадцать часов, а все тело — через восемнадцать.

— У нас нет тела, — заметил Маквей.

— Да, сэр, тела у нас нет.

Презрев мысли о служебном долге, Майклс пожалел, что не остался сегодня вечером дома и не уступил кому-нибудь еще удовольствие любоваться на этого ехидного американского детектива по расследованию убийств, почти совсем седого и, похоже, задающего вопросы, ответы на которые ему прекрасно известны.

— Маквей, — сказал Нобл с отсутствующим выражением лица. — Почему бы нам не подождать результатов исследований и не отпустить беднягу доктора домой к молодой жене. У них сегодня первая брачная ночь.

— Первая брачная ночь? — ошарашенно переспросил Маквей. — Сегодня?

— Должна была быть, — бесстрастно ответил Майклс.

— Тогда какого черта вы ответили на вызов? Вместо вас позвонили бы кому-нибудь другому. — Маквей был искренне изумлен. — А что сказала ваша жена?

— Предлагала не отвечать на вызов.

— Рад слышать, что хоть один из вас знает, с какого конца свечку зажигать.

— Видите ли, сэр, это моя работа.

Маквей улыбнулся про себя. Этот молодой патологоанатом станет или очень хорошим профессионалом, или загнанной рабочей скотинкой. Пока трудно сказать.

— Если мы закончили, то от меня еще что-нибудь требуется? — резко спросил Майклс. — Я раньше никогда не работал ни на лондонскую полицию, ни на Интерпол.

Маквей пожал плечами и, взглянув на Нобла, сказал:

— Я тоже. Я тоже никогда раньше не работал ни на лондонскую полицию, ни на Интерпол. Как вы храните найденные головы?

— Найденные головы, Маквей, мы храним так же, как тела или части тела. Крепим бирку, запечатываем в пластик и помещаем в холодильник.

В такой поздний час Нобл был не расположен шутить.

— Понятно, — снова пожал плечами Маквей. Пора закругляться, решил он. С рассветом детективам придется прочесать улицу вдоль и поперек и расспросить всех и каждого, не крутился ли кто-нибудь возле мусорного бака незадолго до того, как там нашли голову. Через день, в крайнем случае через два, будут готовы результаты анализов волос и кожи. Специалист-антрополог установит возраст жертвы.

Доктор Майклс остался крепить бирку, запаковывать в пластик и отправлять голову в холодильник в специальном ящике с предписанием, что впредь до особого распоряжения этот ящик может быть открыт только в присутствии комиссара Нобла или детектива Маквея. Нобл поехал в свой недавно отремонтированный дом в Челси, а Маквей отправился через Грин-парк в Мейфер, в свой номер отеля, обманчиво казавшийся совсем маленьким.



Глава 5

Его крестили в католическом храме Святой Девы Марии в Рочестере, штат Нью-Йорк, снежным февральским днем 1928 года и дали имя Уильям Патрик Кэван Маквей.

В детстве все знали его как Пэдди Маквея, старшего сына сержанта Маквея из полицейского участка. Но с тех пор как двадцать девять лет спустя он распутал знаменитое дело о зверских убийствах в Лос-Анджелесе, никто не называл его иначе как «Маквей» — ни начальство, ни коллеги, ни пресса, ни даже собственная жена.

С тех пор как в 1955 году он стал детективом по расследованию убийств в лос-анджелесском полицейском управлении, две его жены умерли и трое детей окончили колледж. В день, когда ему исполнилось шестьдесят пять, он попробовал уйти на пенсию. Но ничего не вышло. Телефон продолжал трезвонить. «Позвони Маквею, он знает, как заставить проститутку расколоться», «Вызовите Маквея, пусть придет пораскинет мозгами, все равно ему делать нечего», «Я не знаю, спроси у Маквея».

В конце концов он сбежал в свой домик для рыбалки, который построил в горах недалеко от Большого Медвежьего озера; телефона там не было. Но не успел Маквей наладить снасти и подключить кабельное телевидение, как друзья-детективы полюбили приезжать удить рыбу. Они не ходили вокруг да около, а сразу начинали задавать те же вопросы, что раньше по телефону. Наконец он сдался, запер свой домик на висячий замок и пришел обратно в полицию на прежнюю должность.

Он вернулся к своему старому поцарапанному металлическому столу и скрипучему креслу на колесиках в отделе расследования грабежей и убийств, но не прошло и двух недель, как шеф Билл Вудворд, явившись в отдел, предложил Маквею прокатиться в Европу за счет Интерпола. Находившиеся в дежурной комнате остальные шестеро детективов чуть не лопнули от зависти. Маквей же лишь пожал плечами и поинтересовался, надолго ли ехать и какова цель поездки. Он не больно-то рвался путешествовать, а когда выбирался отдыхать, то предпочитал места потеплее. Сейчас было начало сентября. В Европе уже будет холодно, а Маквей терпеть не мог мерзнуть.

— Насчет «надолго ли» — это, полагаю, зависит от вас. А цель поездки такова: у Интерпола набралось уже семь обезглавленных трупов, и они не знают, что с ними делать. — Вудворд сунул Маквею под нос папку с делом и вышел.

Маквей проводил взглядом шефа и посмотрел на остальных детективов; потом налил себе кофе и открыл папку. В верхнем правом углу имелась черная пометка, которая, по принятому в Интерполе коду, означала, что тело не опознано и требуется помощь в идентификации трупа. Пометка была старая. К нынешнему моменту личности погибших уже установили.

Из семи трупов два были найдены в Англии, два во Франции, один в Бельгии, один в Швейцарии и один был выброшен на берег возле порта Киль в Западной Германии. Все жертвы — мужчины, в возрасте от двадцати двух до пятидесяти шести лет, все — белые. Очевидно, они сначала были отравлены каким-то видом барбитурата, а затем обезглавлены, причем явно профессионалом-медиком.

Убийства происходили с февраля по август и, казалось, не имели друг к другу никакого отношения. Но они слишком походили одно на другое, чтобы совпадение было случайным. Однако это было единственным, что их связывало. Жертвы не имели между собой ничего общего и, очевидно, даже не подозревали о существовании друг друга. Никакого криминального прошлого или там бурной жизни. И у всех разное социальное происхождение.

Однако проблема усугублялась тем, что эти убийства наносили непоправимый удар статистике раскрытия тяжких преступлений. В большинстве случаев, если удается установить личность жертвы (с головой она или без), то убийца, как правило, бывает найден. В этих же семи случаях ни одного мало-мальски стоящего подозреваемого так и не нашлось. В общем, полицейские эксперты из пяти стран, в том числе из специального отдела по расследованию убийств Скотленд-Ярда и из Интерпола, не продвинулось ни на шаг, а бульварные газеты надрывались вовсю. Вот почему из лос-анджелесского департамента полиции был вызван единственный в своем роде детектив по расследованию убийств.

Сначала Маквей прилетел в Париж, его встречал лейтенант Алекс Лебрюн, инспектор из первого отдела парижского управления полиции — развязный тип с ухмылкой во все лицо и вечно торчащей изо рта сигаретой. Лебрюн представил Маквея комиссару Ноблу из Скотленд-Ярда и капитану Иву Каду — французскому представителю Интерпола. Вчетвером они обследовали два места преступления во Франции. Первое в Лионе, в двух часах езды на поезде к югу от Парижа и, по иронии судьбы, меньше чем в миле от штаб-квартиры Интерпола. Второе в Шамони — альпийском лыжном курорте. Затем Маквей в сопровождении Каду и Нобла побывал в Бельгии, на маленькой фабрике на окраине Остенде, в Швейцарии, в роскошной гостинице, расположенной на Женевском озере в Лозанне, в Германии, в каменистой бухте в двадцати минутах езды на машине от Киля. Наконец они оказались в Англии. Сначала осмотрели маленькую квартиру напротив собора Солсбери в пригороде Лондона, а потом частный дом в самом Лондоне — в роскошном районе Кенсингтон.

После этого Маквей десять дней провел в нетопленом кабинете на третьем этаже в Скотленд-Ярде — корпел над пространными полицейскими отчетами о каждом преступлении и чаще, чем надо, обсуждал те или иные детали с Айаном Ноблом, сидевшим в комнате на первом этаже, значительно более теплой и просторной, чем у Маквея. К счастью, Маквей получил передышку: его вызвали на два дня в Лос-Анджелес давать показания по делу вьетнамца, торговца наркотиками, которого Маквей лично арестовал в ресторане, когда вьетнамец пытался убить младшего официанта. Маквей просто зашел пообедать и на самом деле ничего героического не совершил: всего лишь приставил свой револьвер 38-го калибра тому типу к уху и предложил немного расслабиться.

После судебного разбирательства Маквей собирался денька два посвятить своим личным делам и вернуться в Лондон. Но каким-то образом он умудрился под предлогом зубного протезирования превратить два дня в две недели; большую часть времени он провел в гольф-клубе, где теплое солнце, пробивавшееся через дымку смога, помогало ему в промежутке между ударами размышлять об убийствах.

Итак, единственным, что связывало все эти преступления, было то, что головы от туловища отделялись хирургическим путем.

И все, больше ничего общего. Три жертвы были убиты там же, где их обнаружили. Остальных убили где-то в другом месте, троих вышвырнули на помойку, а четвертого выбросило приливом в Киле. За все годы службы Маквей еще не сталкивался с таким трудным и запутанным делом.

В промозглом Лондоне еще не пришедший в себя после утомительного перелета Маквей едва успел распаковать веши, лечь и закрыть глаза, как раздался телефонный звонок и Нобл сообщил, что найдена голова, представляющая для них интерес.

В четверть четвертого утра по лондонскому времени Маквей сидел за письменным столом в своем кабинетике, перед ним стоял стакан с виски; проводилось своего рода селекторное совещание (по специальному каналу связи Интерпола) с Ноблом и капитаном Каду из Лиона.

Каду — импульсивный, ладно скроенный крепыш с пышными, загнутыми вверх усами, концы которых он вечно подкручивал большим и указательным пальцами, — держал перед собой факс с рапортом того самого молоденького эксперта Майклса о предварительных результатах вскрытия, где, среди прочего, указывалось, в каком точно месте голова была отделена от тела. Описание во всех деталях совпадало с остальными семью случаями.

— Это мы знаем, Каду. Но этого недостаточно, чтобы говорить о явной связи между убийствами, — устало произнес Маквей.

— Все жертвы — одной возрастной группы.

— И этого недостаточно.

— Маквей, я согласен с капитаном Каду, — светским тоном вставил Нобл, словно они беседовали за чашкой чая. — Это, конечно, не явная связь, но вряд ли стоит игнорировать подобное совпадение, — закончил он.

— Так... — Маквей помолчат, а потом высказал мысль, все время вертевшуюся у него в голове: — Кто же этот псих, за которым мы вынуждены гоняться по всей Европе?

— Вы думаете, это один человек? — одновременно спросили его собеседники.

— Не знаю. Пожалуй... — запнулся Маквей. — Да. Я думаю, это один и тот же человек.

Сославшись на тяжелый перелет, вконец вымотавший его, Маквей предложил закончить разговор попозже и повесил трубку. Он мог бы спросить их мнение, но не стал. Они ведь его позвали на помощь, а не он их. Кроме того, если бы они считали, что он не прав, они сказали бы ему об этом. Да и вообще, он высказал всего лишь предположение.

Взяв стакан с виски, он поглядел в окно. Напротив, через улицу, стоял еще один маленький отель. Все окна были темными, только на четвертом этаже „пробивался тусклый свет. Кто-то читал, а может, заснул, читая, а может, уходя, забыл выключить свет и еще не вернулся. А может, в комнате лежало мертвое тело, ожидая, пока его обнаружат утром. Так уж устроен мозг детектива: начнешь перечислять гипотезы — и не остановишься. И только по прошествии какого-то времени наступает момент, когда ты знаешь, что происходило в комнате, прежде чем ты вошел, что ты там можешь найти, какие люди там находятся и что они замышляли.

Но в деле с отрезанными головами не светилось даже самое тусклое окошко. Если повезет, может, оно появится позже. Окно, за ним комната, а в ней — убийца. Но прежде всего нужно установить личность жертвы.

Маквей допил виски, потер глаза и посмотрел на запись, которую сделал раньше. Он уже отдал соответствующие распоряжения. ГОЛОВА / ХУДОЖНИК / НАБРОСОК / ГАЗЕТА / УСТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ.



Глава 6

В пять часов утра парижские улицы еще пустынны. Метро открывалось в пять тридцать, поэтому Анри Кана-рака подвозила на работу Агнес Демблон — главный бухгалтер булочной, в которой Анри работал. Каждое утро ровно в четыре сорок пять Агнес подъезжала к его дому на своем белом «ситроене» пятилетней давности. И каждое утро Мишель Канарак смотрела из окна спальни, как ее муж выходит на улицу, садится в «ситроен» и уезжает с 26

Агнес. Потом Мишель затягивала потуже халат, шла обратно в спальню, ложилась и начинала думать об Анри и Агнес. Сорокадевятилетняя Агнес была старой девой, бухгалтершей в очках и представить, что она могла кому-то понравиться, было просто невозможно. Неужели Анри находит в ней что-то такое, чем не обладала Мишель? Мишель была намного моложе, в тысячу раз интереснее, про фигуру и говорить нечего, с сексом (она точно знала) у них все обстояло прекрасно — потому-то она в конце концов и забеременела.

Но Мишель не имела понятия (а Анри никогда не говорил ей) о том, что именно Агнес, и никто другой, устроила его на работу в булочную-пекарню. Агнес заставила хозяина взять Анри, а ведь у того не было ни малейшего опыта в пекарском деле. Хозяин — маленький раздражительный человечек по имени Лебек — не выразил большого желания брать на работу новенького да еще тратить время на его обучение, но ему пришлось изменить, свое мнение после того, как Агнес пригрозила, что немедленно уволится. А такого бухгалтера, как она, найти было нелегко — ведь Агнес знала, как обойти законы по части налогов. Итак, Анри Канарака приняли на работу, и он быстро освоил новую профессию. На него можно было положиться, и он не требовал все время повышения зарплаты, как остальные. Другими словами, новичок оказался просто идеальным работником, и Лебек не имел претензий к Агнес за то, что по ее настоянию принял Анри в свою «команду». Единственное, что ставило Лебека в тупик, это почему Агнер готова была бросить работу ради такого обыкновенного, ничем не примечательного человека, как Анри Канарак. На его попытки выяснить это она отрубила: «Да или нет, месье Лебек?» Совершенно непонятно.

Агнес сбросила скорость, ослепленная встречной машиной, и взглянула на Канарака. Когда он садился в «ситроен», она заметила синяки на его лице; теперь, в свете фар проносящихся мимо машин, синяки казались еще безобразнее.

— Опять напился. — Голос Агнес звучал холодно, почти с ненавистью.

Мишель беременна, — сказал он, глядя вперед на желтые огни, разрезавшие темноту.

— Ты напился с радости или с горя?

— Я не напивался. На меня напал какой-то тип.

— Какой тип? — Она повернулась к нему.

— Я никогда его раньше не видел.

— И что ты сделал?

— Я убежал. — Канарак не отрывал глаз от дороги.

— Наконец-то поумнел на старости лет.

— Дело не в том... — Анри повернул голову и посмотрел на нее. — Я сидел в кафе «Стелла». На улице Сент-Антуан. Читал газету и пил кофе, перед тем как вернуться домой. И вдруг он ни с того ни с сего налетел наменя, повалил на пол и стал избивать. Официанты оттащили его, и я убежал.

— Почему он напал?

— Не знаю. — Канарак снова смотрел на дорогу. Ночь уступала свои права дню. Автоматически выключились уличные фонари. — Потом он преследовал меня. Шел до самого метро. Мне удалось ускользнуть, я сел в поезд, а он не успел. Я...

Агнес притормозила, пропуская человека с собакой, потом вновь нажала на газ.

— Что «ты»?

— В окно поезда я увидел, как его схватили полицейские.

— Он просто псих. И полиция иной раз тоже на что-то способна.

— Может, и нет.

Агнес повернулась к Анри. Он чего-то недоговаривает.

— В чем дело?

— Он был американец.

* * *

Пол Осборн вернулся в отель на авеню Клебер без десяти час. Через пятнадцать минут он уже сидел в своем номере и звонил в Лос-Анджелес. Его адвокат соединил Пола с другим адвокатом, а тот сказал, что перезвонит через некоторое время. В час двадцать зазвонил телефон. Звонили из Парижа. Человек по имени Жан Пакар.

Пять с половиной часов спустя Жан Пакар сидел напротив Пола в гостиной отеля. Для сорока двух лет Пакар находился в отличной форме. Коротко подстриженные волосы, свободного покроя костюм, подчеркивающий худощавость его фигуры. Галстука он не носил, воротник сорочки был расстегнут, возможно намеренно, чтобы обнажить неровный трехдюймовый шрам, пересекавший горло. Пакар когда-то служил в Иностранном легионе, потом был наемником в Анголе, Таиланде, Сальвадоре. Сейчас он работал на «Колб интернэшнл» — одном из самых крупных в мире сыскных агентств.

— Мы ничего не гарантируем, но делаем все от нас зависящее, так что клиенты обычно остаются довольны, — сказал Пакар с улыбкой, которая выглядела неожиданной на его лице.

Официант принес дымящийся кофе и небольшой поднос с круассанами и ушел. Жан Пакар ни к чему не притронулся. Глядя на Осборна в упор, он продолжал:

— Позвольте я объясню. — По-английски он говорил с сильным акцентом, но вполне понятно. — Все детективы «Колб интернэшнл» отбираются крайне тщательно и имеют безупречную репутацию. Однако мы являемся не служащими фирмы, а как бы независимыми агентами. Мы получаем задание в местном отделении фирмы и потом отчитываемся за произведенные расходы. Больше от нас ничего не требуется. Таким образом, мы целиком полагаемся на собственные силы, до тех пор пока не запросим поддержки. Конфиденциальность — наше священное правило. Детектив и клиент всегда общаются только один на один. Надеюсь, вы по достоинству оцените эту практику, учитывая нынешнее положение вещей, когда любую информацию можно купить за деньги.

Жан Пакар поднял руку и, подозвав официанта, заказал стакан воды. Потом обернулся к Осборну и стал объяснять дальше принципы работы своего сыскного агентства.

Когда расследование завершено, рассказывал он, все материалы — записи, фотографии, включая негативы, — передаются клиенту. Детектив составляет отчет о затраченном времени и расходах и сдает в местное отделение фирмы «Колб». А клиент оплачивает счет.

Принесли воду.

— Спасибо, — сказал Пакар. Он отпил, поставил стакан на стол и взглянул на Осборна. — Теперь вы знаете, насколько честно, деликатно и безупречно мы ведем дела.

Осборн улыбнулся. Ему нравилась не только подобная система ведения дел, но и манеры и поведение детектива. Полу нужен был человек, которому бы он доверял, а Жан Пакар казался именно таким человеком. Плохой детектив мог бы спугнуть, того типа и в результате все испортить. Существовала еще одна проблема, к которой даже сейчас Осборн не знал, как подступиться. Однако то, что затем сказал Жан Пакар, разом решало ее.

— Я мог бы спросить, зачем вам понадобилось разыскивать этого человека, но вижу, что вы бы предпочли не отвечать.

— Это личное, — коротко ответил Осборн. Жан Пакар кивнул, приняв ответ как должное.

Следующие сорок минут Осборн излагал то немногое, что ему было известно. Кафе на улице Сент-Антуан. Время, когда увидел его. За каким столиком тот сидел. Что пил. Тот факт, что тип курит. Маршрут, по которому он шел, когда думал, что его уже не преследуют. Станция метро на бульваре Сен-Жермен, куда нырнул, когда понял, что за ним гонятся.

Закрыв глаза, Осборн описывал Анри Канарака. Таким, каким видел его здесь, в Париже, несколько часов назад, и таким, каким запомнил с того дня в Бостоне. Жан Пакар почти не перебивал, лишь изредка задавал вопрос или просил уточнить какую-то деталь. Он ничего не записывал, только слушал. В конце Осборн набросал на бланке отеля портрет Канарака. Глубоко посаженные глаза, квадратная челюсть, широкий шрам, протянувшийся зигзагом по скуле от левого глаза к верхней губе, уши, торчавшие почти под прямым углом. Рисунок получился неумелым, будто его рисовал десятилетний мальчик.

Пакар сложил рисунок пополам и положил в карман пиджака.

— Дня через два я с вами свяжусь, — сказал он. Потом, допив воду, встал и вышел.

Пол Осборн долго смотрел ему вслед. Он не мог разобраться в своих чувствах, не знал, что и думать. По невероятному стечению обстоятельств встреча в кафе, куда он случайно зашел выпить кофе, в городе, которого он совершенно не знал, перевернула всю его жизнь. Случилось то, чего (как он считал) никогда не могло случиться. Внезапно в нем зародилась надежда. Не только на возмездие, но и на освобождение от давних страшных мук, на которые его обрек убийца. Почти тридцать лет, с детских лет до зрелой поры, Пола терзали кошмары, превращая его жизнь в ад и обрекая на одиночество. Ужасное воспоминание возникало перед ним вновь и вновь. Мучение усугублялось сознанием собственной вины и ответственности за смерть отца — если бы он был бдительнее, если бы вовремя заметил нож, если бы заслонил собой отца, — одним словом, если бы он был действительно хорошим сыном...И это еще не все. Начиная с детства вплоть до сегодняшнего дня его преследовал — не помогли советы многочисленных психотерапевтов и психоаналитиков — еще более жестокий демон — парализующий, унизительный страх опять оказаться покинутым. Убийца своим ножом продемонстрировал ему, как легко и быстро можно лишиться любви. От этого страха Осборна не защитили ни годы, ни успешная профессиональная карьера.

Опыт прожитых лет подтверждал эту горькую истину: смерть матери, потом смерть тетки. Дальнейшее уже было делом его собственных рук — он терял друзей, терял любимых и сам был в этом виноват. Пол отдавал себе в этом отчет, но ничего не мог изменить. Как только настоящая любовь или дружба была готова войти в его жизнь, в душе возникал непреодолимый страх утраты, порождавший болезненное недоверие, ревность, — это срабатывал инстинкт самосохранения. Он не оставлял шансов ни для любви, ни для радости, ни для веры.

И вот, тридцать лет спустя, корень всех его бед найден. Он находится здесь, в Париже. Не будет ни полиции, ни иска о выдаче преступника, ни суда. Найти негодяя, посмотреть ему в глаза и уничтожить. И пусть знает, кто и за что его убивает.



Глава 7

На следующий день после похорон отца мать забрала сына и переехала к своей старшей сестре, которая жила в маленьком домике на мысе Кейп-Код.

Мать звали Бекки. Пол так и не узнал, как было ее полное имя — Элизабет или Ребекка, не удосужился спросить. Бекки вышла за отца в двадцать лет, когда училась в школе медсестер.

Джордж Дэвид Осборн был красивым мужчиной, но держался всегда тихо и незаметно. Он вырос в Чикаго, учился в Бостоне, в Массачусетском технологическом институте. После окончания работал сначала в компании «Рэйтеон», потом в небольшой фирме «Микротэб», специализировавшейся на приборостроении. Пол знал, что отец занимался конструированием хирургических инструментов или чем-то в этом роде.

Дни после похорон запомнились ему как в тумане: спешные сборы, переезд из большого бостонского дома в захолустье. Почти сразу же мать начала пить. По вечерам она готовила ужин, но сама ничего не ела — только пила коктейль за коктейлем, язык у нее начинал заплетаться, потом она засыпала. Маленькому Полу становилось страшно, он уговаривал маму хоть что-нибудь съесть, но она не слушала, сердилась. Сердилась она все чаще и чаще — обычно из-за какой-нибудь ерунды, но в конце гнев непременно обрушивался на сына. Он был виноват, виноват в том, что не спас отца. Если бы отец был жив, все они находились бы сейчас дома, а не в этой дыре.

Затем следовали проклятья в адрес убийцы, лишившего ее смысла и радости жизни; в адрес полиции, не способной найти преступника. И неизменный финал — упреки и обвинения против себя самой. Она — жалкое, презренное существо, никудышная мать, не сумевшая справиться с ударом судьбы.

Тетя Дороти была на восемь лет старше сестры, ей перевалило за сорок. Полная, приветливая, простоватая женщина, так и не вышедшая замуж. Каждое воскресенье она ходила в церковь, участвовала в общественной жизни квартала. Позвав к себе сестру, Дороти изо всех сил старалась помочь ей наладить жизнь. Уговаривала ходить в церковь, снова поступить в школу медсестер и получить хорошую профессию.

— Дороти всю жизнь проработала секретаршей в окружной администрации. Что она понимает в жизни? — заплетающимся языком говорила сыну Бекки после третьего коктейля (канадское виски с имбирным элем). — Воспитывать ребенка без отца — это настоящий кошмар. Каждый день, когда он возвращается из школы, я обязательно должна быть дома! Ему нужно помогать с домашним заданием, нужно готовить ужин, нужно следить, чтобы он не попал в дурную компанию. Дороти этого не понять!

Тетя Дороти действительно было этого не понять, и она все твердила про церковь, про хорошую профессию и про нормальную жизнь. Бекки кричала на нее, говорила, что в любой момент может съехать — страховки за Джорджа хватит, чтобы худо-бедно прожить, пока Пол не кончит школу.

Бекки было невдомек, что все эти разговоры о церкви и профессии велись, только чтобы воспрепятствовать ее пьянству. Но Бекки и не думала бросать пить.

Через восемь месяцев и три дня после смерти мужа она разогнала машину, заехала поглубже в море и не стала вылезать из машины. Накануне ей, исполнилось тридцать три. Поминальная служба состоялась в Первой пресвитерианской церкви города Ярмута 15 декабря 1966 года. День был пасмурный, грозил пойти снег. В церкви собрались двадцать восемь человек — в основном друзья Дороти.

Через несколько недель тетя Дороти стала официальным опекуном мальчика, а еще восемь дней спустя Пола Осборна отправили в Хартуик — частную школу для мальчиков. Следующие семь лет, за вычетом летних каникул, там он и жил. Город Трентон, штат Нью-Джерси.



Глава 8

Во вторник на первых полосах лондонских газет красовалось лицо, нарисованное полицейским художником, натурой которому служила отсеченная голова. Было сказано, что это рисунок пропавшего без вести. Всех, кто знал или видел этого человека, просили немедленно связаться с полицией. По желанию гарантировалась анонимность. Полицию интересовала любая информация об этом человеке, чтобы утешить обеспокоенных родственников пропавшего. О том, что данная голова лишена тела, не сообщалось.

День прошел, но никто так и не позвонил.

* * *

Другой рисунок, сделанный менее профессионально, был куда результативнее. Ста франков оказалось достаточно, чтобы один из официантов, разнимавших в кафе «Стелла» Осборна с Анри Канараком, напряг память и сообщил Жану Пакару кое-какие сведения. Жестикулируя маленькими ручками, коротышка-официант припомнил, что с месяц назад, кажется, уже видел того господина, но не в «Стелле», а в другом кафе, где он тогда работал до того, как там случился пожар. Человек, интересующий месье, заходил тогда тоже один, выпил кофе, покурил, почитал газету и ушел. Время? Примерно такое же, как вчера — где-то в начале шестого. Кафе называлось «Ле Буа». Это на бульваре между площадью Республики и Восточным вокзалом.

Оба кафе располагались в районе, где из видов городского транспорта преобладало метро. Незнакомец не был похож на богатея, раскатывающего на такси. Следовательно, до кафе он добирался либо на своей машине, либо пешком. Стал бы он парковать машину в часы пик, чтобы выпить чашечку кофе? Вряд ли. Логичнее предположить, что он ходил в кафе пешком.

Осборн и официант сказали, что на лице у мужчины проступала щетина, какая бывает к вечеру у каждого, кто бреется в пять утра. Да и по виду человек был похож на работягу. Если его два раза в одно и то же время видели пьющим кофе, резонно предположить, что у него такая привычка — после работы ненадолго заходить в кафе.

Теперь следовало обойти все кафе по линии между «Стеллой» и «Ле Буа». Если это ничего не даст, расширить круг поисков. Делается это просто: показываешь удостоверение частного детектива, говоришь, что тебя наняли разыскивать человека, который пропал без вести. Рано или поздно в одном из кафе кто-нибудь да узнает лицо на рисунке.

В четвертом по счету заведении Пакар наконец добился первого результата. Кассирша из бистро на улице Люсьен узнала человека на рисунке. Он время от времени заходил туда, и продолжалось это года два-три.

— А как его имя, мадам?

Кассирша нахмурилась.

— Вы ведь сказали, что вас наняла его семья. И вы не знаете его имени?

— Увы, мадам, этот человек называет себя разными именами.

— Он что, преступник?

— Он нездоров, мадам...

— Бедняжка. К сожалению, его имени я не знаю.

— Может быть, вы знаете, где он работает?

— Нет. Но куртка у него обычно покрыта какой-то белой пылью. Он ее все время стряхивает — привычка у него такая.

* * *

— Строительные компании я исключил, потому что строители обычно не ходят на работу в спортивных куртках. И уж во всяком случае в них не работают.

Жан Пакар сидел напротив Осборна в полутемном баре гостиницы. Сыщик обещал получить первые результаты через два дня, а управился быстрее.

— Очевидно, там, где он работает, мелкая белая пыль проникает даже не вешалку, где он оставляет свою верхнюю одежду. Я проверил, какие предприятия находятся в радиусе одной мили от трех наших кафе — большее расстояние пешком после работы никто проходить не станет. Из интересующих нас объектов есть косметические фирмы, фабрика по производству сухих химикатов и пекарни.

Пакар говорил тихим, размеренным голосом. Никаких посторонних эмоций — только голая информация. Осборн ощущал себя как во сне. Всего неделю назад он заседал на хирургическом конгрессе, волновался перед докладом, а теперь сидит в темном баре и беседует с чужим человеком, который пытается найти убийцу его отца. Оказывается, убийца жив и здоров, гуляет по парижским улицам, работает, дышит. Это лицо ему не примерещилось, горло, в которое он впился своими пальцами, — не плод бреда и не игра воображения.

— Завтра вечером я сообщу вам имя и адрес, — закончил Пакар.

— Хорошо, — сказал кто-то голосом Осборна. — Просто отлично.

Жан Пакар внимательно посмотрел на своего клиента, потом поднялся. Не его дело, зачем американцу понадобился этот человек. Но такое выражение лица ему видеть уже приходилось — одновременно отчужденное и полное отчаянной решимости. Можно не сомневаться: как только американец найдет нужного ему человека, тому останется жить на свете недолго.

* * *

Вернувшись в номер, Осборн разделся и во второй раз за день принял душ. Главное — не думать про завтрашний день. Вот выяснится имя и адрес убийцы, тогда можно и решать. А решать есть что. Как вытрясти из него правду? И как после этого его уничтожить? Сейчас размышлять над этим не было сил. Оживало все то темное и страшное, что таилось в глубине его души, из прошлого всплывали боль и утрата, чувство вины, одиночества, безысходной ярости и страх полюбить, потому что любви так легко лишиться.

Пол наносил на лицо крем для бритья, когда зазвонил телефон.

— Алло, — сказал он, уверенный, что снова звонит Пакар, забывший про какую-нибудь деталь.

Но это был не Пакар. Звонила Вера. Из вестибюля гостиницы. Хотела узнать, можно ли ей подняться? Или он не один? Возможно, у него другие планы?

Очень похоже на Веру. Такая тактичная, благовоспитанная девица. Когда они в первый раз занимались любовью, она вежливо спросила, можно ли потрогать его пенис.

— Хочу попрощаться, — сказала она.

Когда Пол открыл дверь, на нем было только обмотанное вокруг бедер полотенце. Вера вся дрожала, в глазах у нее стояли слезы. Она вошла, затворила за собой дверь, и они упали друг другу в объятья. Ее одежда полетела в разные стороны. Пол целовал ее в губы, в грудь, гладил между ног. Она со всей страстью отозвалась на его ласки, и он, сам не свой от счастья, вошел в нее. Был смех, были слезы, было невообразимое блаженство...

Нет, так не прощаются.

Это уж точно.



Глава 9

Ее звали Вера Моннере. Он познакомился с ней в Женеве. Она подошла к нему сама, как только он закончил доклад, и представилась. Сказала, что она закончила медицинский университет Монпелье, проходит ординатуру в госпитале Святой Анны, в Париже. Еще Вера сказала, что она здесь одна и что у нее день рождения — двадцать шесть лет. Она сама себе дивилась: что это на нее нашло? Он завладел ее вниманием, как только начал свой доклад. Вера вдруг поняла, что должна с ним познакомиться, выяснить, кто он такой, провести вместе время. Ей было все равно, женат он или нет. Если бы Пол сказал, что он женат или приехал на конгресс с подругой, даже если бы отговорился занятостью, Вера пожала бы ему руку, выразила бы восхищение прочитанным докладом и удалилась. На этом вся история и закончилась бы.

Но Пол был не женат и приехал на конгресс один.

Они вместе вышли из зала заседаний и двинулись по мосту на противоположный берег Роны, где начинался старый город. Вера была оживлена и жизнерадостна. Ее длинные волосы воронова крыла, откинутые набок, ниспадали такой тяжелой копной, что ни одна прядь не выбивалась из нее, как бы энергично Вера не встряхивала головой. Глаза у нее были почти такими же черными, как волосы. Они искрились молодостью и жаждой жизни.

Уже через двадцать минут после знакомства они шли, взявшись за руки. Вечером поужинали вместе в тихом итальянском ресторанчике, неподалеку от квартала красных фонарей. Полу показалось странным, что в таком патриархальном городе, как Женева, есть целый квартал публичных домов. В его представлении Женева как-то больше ассоциировалась с шоколадом, часами и банковским бизнесом, а не с проститутками в вызывающе коротких, облегающих юбках. И тем не менее улицы буквально кишели жрицами любви. Вера внимательно наблюдала за Осборном, когда они проходили мимо уличных женщин. Кажется, он смущен? А может быть, приглядывается или воспринимает как должное? Пожалуй, все вместе, решила она.

Ужин прошел в настороженной атмосфере. Пол и Вера присматривались друг к другу, как это обычно делают мужчина и женщина, ощутившие взаимное влечение. Легкое прикосновение руки, скрещение взглядов, а чуть позже — откровенный, хоть и безмолвный диалог глаз. Несколько раз за вечер Пол испытывал острые приступы вожделения. В первый раз это произошло, когда они бродили по кондитерскому отделу в большом магазине. Повсюду было полно покупателей, и Пол покраснел — ему показалось, что все насмешливо поглядывают на то, как у него оттопырилась ширинка. Осборн быстро схватил батон хлеба и с небрежным видом прикрыл опасное место. Вера заметила это и рассмеялась. Можно было подумать, что они уже давно состоят в любовной связи и у них нет секретов друг от друга.

После ужина они прошлись по улице дез Альп, полюбовавшись тем, как над Женевским озером встает луна. Отель Пола «Бориваж» находился совсем неподалеку. Собственно говоря, Осборн примерно так и спланировал прогулку: сначала ужин, потом выход на набережную, а оттуда рукой подать и до его гостиничного номера. Но теперь, когда желанная цель была совсем близка. Пол внезапно растерялся. Всего четыре месяца назад, даже меньше, он развелся с женой и еще не успел почувствовать себя холостым искателем приключений. К тому же он как-никак был человеком солидным, известным хирургом. Как же это происходило в юные годы, попытался вспомнить он. Как затащить женщину в гостиничный номер? Ничего путного не приходило на ум. Однако долго мучиться ему не пришлось — Вера взяла инициативу в свои руки.

— Пол, — улыбнулась она, взяв его под руку и притянув к себе поближе, — над озером повеяло вечерней прохладой. — Главное помни: женщину можно затащить в постель, только если она сама этого хочет.

— Этот факт научно подтвержден? — попытался пошутить Пол.

— Без сомнения.

Тогда он сунул руку в карман и достал оттуда ключ.

— Это ключ от моего номера в гостинице, — объявил он.

— Я десятичасовым поездом уезжаю в Париж, — ответила Вера таким тоном, будто Осборн должен был об этом знать.

— Ничего не понимаю, — упавшим голосом пробормотал Пол. Она впервые упомянула о том, что вечером уезжает.

— Пол, сегодня пятница. Выходные я должна провести в Париже, а в понедельник мне уже нужно мчаться в Кале — у моей бабушки день рождения, восемьдесят один год.

— Что за срочность? Какие у тебя дела в Париже?

Вера смотрела на него молча.

— Так в чем дело? — снова спросил он.

— А если я скажу, что у меня есть любовник?

— Это что, у хорошеньких парижских медичек так заведено — удирать от своих любовников в какой-нибудь другой город, чтобы там подцепить еще одного?

— Я тебя не подцепляла! — возмутилась Вера. Но в уголках ее рта заиграла предательская улыбка. Пол заметил ее, и Вера рассмеялась.

— А в Кале аэропорт есть? — спросил он.

— А что?

— Нет, ты ответь, — улыбнулся он. — Да, в Кале есть аэропорт. Нет; в Кале аэропорта не имеется.

Глаза Веры поблескивали в лунном свете. Легкий порыв ветра чуть шевельнул волну волос.

— Я точно не знаю...

— Но в Париже-то есть аэропорт.

— Целых два.

— Значит, ты можешь полететь в Париж в понедельник утром, а оттуда доберешься до Кале поездом.

Если Вера хотела, чтобы возникшую проблему решил мужчина, она своего добилась.

— А чем я здесь буду заниматься до понедельника? — улыбнулась Вера еще шире. Да, так оно и есть — она с ним играет.

— Для того чтобы затащить женщину в постель, нужно, чтобы она сама этого хотела, — тихо повторил ее слова Пол и вновь показал ключ от номера.

Вера подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Ее пальцы сомкнулись на ключе.



Глава 10

На следующее утро Осборн лежал в кровати и думал, что двух дней совершенно недостаточно. Вера только что вылезла из постели и направлялась в ванную. Откинув голову так, что ее маленькие, точно алебастровые крепкие груди бесстыдно выставились вперед, она двигалась по комнате с естественной грацией полуукрощенной пантеры. Пол понял, что она нарочно не надела на себя его футболку с надписью «Лос-Анджелесские короли», предложенную ей в качестве ночной рубашки, но так и не понадобившуюся, равно, как не сочла нужным завернуться в полотенце. А на полу их валялось несколько — напоминание о том, что они трижды за ночь принимали душ после трех любовных сражений. Очевидно, Вера хотела дать ему понять, что не ожидала от себя ничего подобного и чувствует некоторое смущение.

Где-то в середине ночи, отдыхая между занятиями любовью, они договорились провести субботний день в путешествии по Швейцарии: отправиться поездом из Женевы в Лозанну, оттуда в Цюрих, а потом в Люцерну. Пол еще хотел съездить в Лугано, к итальянской границе, но это заняло бы слишком много времени. Оставим Лугано на следующий раз, подумал Осборн перед тем, как провалиться в блаженный, без сновидений, сон.

Но теперь мысли Осборна устремились в ином направлении. Слушая, как Вера плещется в душе, он прикидывал: сегодня суббота, первое октября; Вера должна быть в Кале третьего, а он в тот же день должен из Лондона вылететь в Лос-Анджелес. Может быть, не тратить день на поездку по Швейцарии, а лучше вместе полететь в Англию? Тогда они смогут провести сегодняшнюю ночь, все воскресенье и воскресную ночь в Лондоне или, если Вера захочет, в каком-нибудь другом месте в Англии. А в понедельник утром он посадит ее на поезд в Дувре, и паром перевезет ее через Ла-Манш прямо в Кале.

Эта идея так захватила его, что Пол не раздумывая потянулся к телефону. Через минуту он уже просил гостиничную телефонистку соединить его с авиакомпанией. Тут Пол сообразил, что сидит на кровати совершенно голый и у него опять эрекция. Похоже, иначе и не может быть, когда Вера поблизости. Осборн чувствовал себя юнцом, вырвавшимся из родительского дома на свободу в поисках запретных удовольствий. На самом деле в юные годы он был лишен подобных развлечений. Они выпадали кому угодно, только не ему. Он и тогда уже был красивым, высоким, сильным, но невинности лишился лишь в студенческие годы, когда ему уже исполнилось двадцать два. До той поры Пол лишь с завистью выслушивал рассказы приятелей о любовных похождениях. Конечно, он сам тоже врал о своих подвигах, чтобы не выглядеть дураком, но девушки у него не было. Причина была все та же: Осборн подсознательно, но непреодолимо боялся, что близость приведет его к любви, сильному чувству. А затем произойдет то же, что случилось в детстве: по своей вине он потеряет любовь.

Сначала Вера ни за что не соглашалась. Поездка в Англию — это слишком дорого, слишком неожиданно, говорила она. Но Пол притянул ее к себе и крепко поцеловал. Жизнь вообще штука дорогая и неожиданная, прошептал он. А самое важное для него — провести с Верой как можно больше времени. Поэтому в Лондон нужно отправиться как можно скорее. Вера поняла по глазам Осборна, как это для него серьезно. Он улыбнулся и нежно провел пальцами по ее щеке.

— Ну хорошо, — вздохнула она. — Едем в Англию. Но продолжения не будет, договорились?

Она уже не улыбалась, он впервые видел ее такой строгой.

— Ты многого достиг, Пол. Я тоже хочу сделать карьеру и не собираюсь менять свои планы.

— О'кей. — Пол улыбнулся, хотел ее снова поцеловать, но Вера отодвинулась.

— Сначала ответь. После Лондона мы встречаться не будем, согласен?

— Неужели твоя работа для тебя настолько важна?

— Да, важна. Учеба в университете далась мне нелегко, и у меня свои планы на будущее. Все это для меня очень важно. Я с тобой совершенно откровенна и извиняться за это не собираюсь.

— Что ж... — Пол выдержал паузу. — Я согласен.

* * *

Время в Лондоне пролетело очень быстро. Вера настаивала на том, чтобы они остановились в самом укромном месте, где она не столкнется с каким-нибудь бывшим однокурсником или преподавателем. Пол подшучивал над ней, говорил, что на самом деле она боится своего пресловутого любовника. Тем не менее они поселились в маленьком, очень дорогом, но зато обеспечивающим максимальную приватность отеле «Коннот».

Однако все предосторожности пошли прахом. В субботу вечером они отправились в театр «Амбассадор», где шел спектакль «Опасные связи». Потом поужинали вместе в «Вереске» — знаменитом ресторане, расположенном на той же улице, что театр. Взявшись за руки, гуляли по театральному кварталу, заходя в пабы, чтобы выпить шампанского, приведшего обоих в легкомысленное расположение духа. Долго ехали на такси до отеля, перешептываясь, не заняться ли любовью за спиной у водителя. Кажется, именно так они бы и поступили, но Пол здорово набрался и плохо помнил потом, что именно происходило в тот вечер. Остальные полтора дня Вера и Пол провели в постели. Секс тут был ни при чем — они заболели. Не то отравились, не то одновременно пали жертвой острого приступа гриппа. Оставалось надеяться лишь на то, что болезнь окажется непродолжительной. К счастью, так оно и вышло. В понедельник утром, когда они прибыли на вокзал Виктория, оба едва держались на ногах от слабости, но были по существу здоровы.

— Ничего себе повеселились, — сказал Пол, подсаживая ее в вагон.

Глядя на него с высокой ступеньки, она улыбнулась.

— "В горе и в радости, во дни здоровья и во дни болезни" — как в брачной клятве.

Впоследствии Вера сама не могла понять, как у нее вырвались эти слова. Это произошло как-то само собой. Она попыталась перевести все в шутку, но не получилось. Вера и сама не знала, что она хотела этим сказать. Пол крепко обнял ее и поцеловал, и она подумала, что никогда, до самой смерти, не забудет этого поцелуя. Он был страстным, возбуждающим и в то же время удивительным образом придающим ей силы и уверенности. Никогда еще она не испытывала подобного чувства, целуясь с мужчиной.

Вера стояла у окна купе и смотрела на Осборна, оставшегося на платформе. Вокруг него сновали люди, позади проползал встречный поезд. Пол, сложив руки на груди, смотрел ей вслед с грустной, немного растерянной улыбкой. Перестук колес убыстрялся, и его фигура становилась все меньше и меньше, пока в конце концов не скрылась из виду.

* * *

Они расстались третьего октября, в понедельник, в семь тридцать утра. Два с половиной часа спустя Осборн томился в аэропорту Хитроу, бродя по магазинчикам беспошлинной торговли. Самолет в Лос-Анджелес улетал только в двенадцать.

Нужно было купить футболок, кружек, платков с картой Лондона и всякой прочей сувенирной дребедени. Но мысли Пола были заняты только Верой. Наконец объявили его рейс, и Осборн побрел через толпу к выходу на посадку. Через окно было видно, как заправляют топливом и загружают чемоданами его самолет — «Боинг-747» компании «Бритиш Эруэйз».

Осборн взглянул на часы. Почти одиннадцать. Вера сейчас, должно быть, плывет на пароме через Ла-Манш. Она сможет провести с бабушкой всего полтора часа, а потом ей предстоит вновь мчаться на вокзал — поезд на Париж отходит в два часа.

Пол с улыбкой представил, как старушка будет разворачивать свертки с подарками, как обе женщины — старая и молодая — будут пить кофе с пирожными. Может быть, Вера расскажет бабушке о нем. Интересно, что ответит старушка? Пол видел перед собой эту сцену как наяву: вот бабушка ругает Веру за такой короткий визит, вот она ее обнимает и целует на прощанье, вот Вера садится на такси и едет на вокзал. Интересно, это ее бабушка по отцу или по матери? Пол не знал ни как ее зовут, ни где именно она живет.

Внезапно ему пришло в голову, что все это совершенно не важно. Важно другое: Вера наверняка окажется на двухчасовом поезде Кале — Париж.

Через полчаса чемоданы Осборна были извлечены из чрева «боинга», а их владелец брал в кассе билет до Парижа.



Глава 11

Поезд подходил к вокзалу. Вера сидела у окна своего купе первого класса и смотрела на приближающуюся платформу. Поездка заняла несколько часов. Вера пыталась расслабиться, отвлечься чтением, но мысли витали где-то далеко, книгу пришлось отложить. Что на нее нашло? Почему она ни с того ни с сего навязалась Полу Осборну? Почему улеглась с ним в постель, а потом еще и дала уговорить себя поехать с ним в Лондон? Может быть, все дело в ее неуравновешенности? Взяла и накинулась на первого же красивого мужчину! Или, может быть, она инстинктивно почувствовала в Осборне родственную душу, человека, чье отношение к жизни было ей близким и понятным? Интересно, как сложилась бы ее судьба, если бы разделить ее с Осборном?

Поезд остановился. Пассажиры задвигались, стали снимать с багажных полок чемоданы, пробираться к выходу. Итак, она снова в Париже. Завтра на работу, а Лондон, Женева, Пол Осборн останутся лишь воспоминаниями.

С саквояжем в руке Вера спустилась на перрон и стала протискиваться сквозь толпу. Было душно, чувствовалось, что надвигается гроза.

— Вера!

Она подняла глаза.

— Пол?! — изумленно прошептала она.

— "Во дни здоровья и во дни болезни".

Пол, улыбаясь, приблизился к ней и взял из ее руки саквояж. Он прилетел из Лондона, взял в аэропорте такси и поехал на Северный вокзал, куда должен был прибыть поезд из Кале. Дожидаясь Веру, Осборн не тратил время даром: заказал билет Париж — Лос-Анджелес. Решил, что проведет в Париже пять дней. Все это время они будут вдвоем, только вдвоем.

Пол собрался отвезти Веру к ней домой. Он знал, что ей завтра выходить на дежурство, но до тех пор оставалось немало времени, которое они займут любовью. Потом Вера вернется из больницы и они опять лягут в постель. Быть с ней рядом, любить ее — а все остальное не имеет никакого значения.

— Это невозможно! — резко заявила Вера, рассерженная выходкой Осборна. Как он смеет вторгаться в ее жизнь?

Пол совсем не ожидал подобной реакции. Ведь им было так хорошо вместе. Нет, его чувство не было безответным, сомневаться в этом не приходилось.

— Ты ведь обещал, что после Лондона мы встречаться не будем!

Пол ухмыльнулся:

— Кроме нескольких часов, проведенных в театре, мы в Лондоне не слишком-то развлекались, верно? Если, конечно, не считать рвоты, температуры и озноба.

Вера немного помолчала, а потом сказала ему всю правду. Прямо, открытым текстом. Да, в ее жизни действительно есть другой человек.

Она не может назвать его имя, но это очень влиятельный и очень известный человек во Франции. Он ни в коем случае не должен узнать, что она была с Полом в Женеве или в Лондоне. Это нанесло бы ему смертельную обиду, а Вера ни в коем случае не хочет его обижать. То, что случилось между ней и Полом, — в прошлом. И Осборн сам с этим согласился. Да, ей тоже нелегко принимать такое решение, но больше встречаться они не должны.

Они поднялись по эскалатору и вышли к стоянке такси. Осборн не прощанье сказал, в каком отеле остановился. Сообщил, что пробудет там пять дней. Он очень хотел бы увидеть ее еще раз — чтобы как следует попрощаться.

Вера отвернулась. Пол Осборн не был похож на других мужчин. Даже обиженный, уязвленный, он оставался нежным и понимающим. Но нельзя поддаваться слабости. Этому человеку нет места в ее жизни. Иначе нельзя.

— Прости меня, — сказала она, глядя ему в глаза. Потом села в такси, хлопнула дверцей и умчалась прочь.

— Такие вот дела, — пробормотал Осборн самому себе.

* * *

Примерно через час после этого он сидел в кафе где-то возле улицы Сент-Антуан, пытаясь привести в порядок мысли. Если бы не неожиданное решение лететь в Париж, сейчас он уже приземлился бы в лос-анджелесском аэропорту, взял бы такси и ехал к своему дому на берегу океана. Первым делом пришлось бы забрать из приюта собаку, прогуляться по саду, проверить, не забрался ли туда олень, не сжевал ли все розы. А на следующий день — на работу. Все так и произошло бы, не измени он ход событий. Но что сделано, то сделано.

Вера пробудила в его душе какие-то неведомые силы, и это стало главным в его жизни. Все остальное не имело никакого значения — ни настоящее, ни прошлое, ни будущее. Во всяком случае, так казалось Осборну до той минуты, пока он не увидел сидящего неподалеку человека со шрамом.



Глава 12

Среда, 5 октября

Было десять утра, когда Анри Канарак зашел в небольшой бакалейный магазин, находившийся неподалеку от его булочной. Он все еще не забыл про неприятный инцидент в кафе, но за прошедшие два дня ничего не произошло. Канарак стал подумывать, что скорее всего жена и Агнес Демблон правы: американец был или психом, или спутал его с кем-то другим. Канарак взял с полки несколько бутылок минеральной воды и собирался вернуться в пекарню, когда хозяин магазинчика, Дантон Фодор, полуслепой толстяк, внезапно взял его за руку и потянул за собой, в служебную комнатку.

— Что такое? — возмутился Канарак. — Я всегда исправно оплачиваю счета!

— Дело не в этом.

Фодор осмотрелся по сторонам через очки с толстыми стеклами, убедился, что возле кассы нет покупателей. В магазинчике он работал один — и как кассир, и как продавец, и как грузчик, и как сторож.

— Сегодня ко мне заходил мужчина. Частный детектив. У него при себе был рисунок. Ваш портрет.

— Что?! — У Канарака защемило сердце.

— Он всем показывал рисунок. Спрашивал, знают ли они этого человека, то есть вас.

— Надеюсь, вы ему ничего не сказали?

— Разумеется, нет. Я сразу понял: здесь дело нечисто. Он из налогового управления?

— Понятия не имею.

Анри Канарак отвел глаза. Частный детектив? Быстро же он вышел на его след. Каким образом? Канарак встрепенулся.

— А он не сказал, как его имя, из какого он агентства?

Фодор кивнул и выдвинул ящик стола. Достал оттуда визитную карточку, протянул ее Канараку.

— Он просил, чтобы мы ему позвонили, если где-нибудь вас увидим.

— Мы? Кто это «мы»? — с тревогой спросил Канарак.

— Те, кто был в магазине. Он приставал к каждому. К счастью, люди все были нездешние, ни один из них вас не знает. Однако скорее всего сыщик и еще куда-то пошел разузнавать. На вашем месте я бы вел себя поосторожнее.

* * *

Анри Канарак решил, что на работу он не вернется. Ноги его больше там не будет. Изучая визитную карточку, он позвонил в булочную и попросил Агнес.

— Этот американец послал по моему следу частного детектива, — сказал он. — Если в булочной появится сыщик, постарайся говорить с ним сама. Пусть он больше ни с кем не общается. Этого типа зовут... — Канарак снова взглянул на визитную карточку. — Жан Пакар. Работает в фирме «Колб Интернэшнл». Что значит «а что я ему скажу?» — взорвался Канарак. — Скажи, что у вас я уже давно не работаю. Где я живу, ты не знаешь. Посылала, мол, по моему адресу извещение, а его вернули с пометкой «адресат выбыл».

Канарак сказал, что еще позвонит, и повесил трубку.

* * *

Не прошло и часа после этого разговора, а Жан Пакар уже входил в булочную. Владельцы двух близлежащих магазинчиков и один подросток, случайно взглянувший на рисунок, вывели его на этот адрес. Булочная как булочная: торговый зальчик, за ним конторское помещение, а за ним закрытая дверь — скорее всего там расположена сама пекарня.

Пожилая, покупательница заплатила за два батона и повернулась к выходу. Пакар, улыбаясь, предупредительно придержал для нее дверь.

— Merci beancoup2Большое спасибо (фр.)., — сказала она.

Пакар кивнул и посмотрел на молоденькую кассиршу. Итак, разыскиваемый человек работает здесь. Это означает, что рисунок никому из служащих булочной и пекарни показывать нельзя. Сразу разнесется весть, что их коллегу разыскивают. Надо каким-нибудь образом раздобыть список всех служащих. Пекарня, судя по всему, небольшая — работает здесь человек десять, максимум пятнадцать. Все они наверняка зарегистрированы в налоговом управлении. Потом с помощью компьютера можно будет установить, кто из них по какому адресу проживает. Десять — пятнадцать человек. Сущая ерунда. Методом исключения он в два счета выйдет на того, кого разыскивает.

Девушка, сидевшая за кассовым аппаратом, была в обтягивающей мини-юбке, туфлях на высоких каблуках. Ноги у нее были длинные, стройные, отлично смотревшиеся в черных сетчатых чулках. Волосы стянуты в узел, в ушах большущие серьги, на лице косметики — на троих хватит. Типичная полудевушка, полуженщина, для которой день — лишь подготовка к ночи, когда начинается самое интересное. Для такой работа кассира — жуткое занудство, способ как-то перебиться в расчете на что-нибудь получше.

— Bonjour3Добрый день (фр.)., — ослепительно улыбнулся Жан Пакар.

— Bonjour, — ответила девушка и тоже улыбнулась. Кокетничая, она явно чувствовала себя в своей стихии.

Через десять минут Жан Пакар вышел из булочной, имея при себе полдюжины булочек, а также список всех служащих. Он сказал кассирше, что открывает неподалеку ночной клуб и хочет непременно пригласить всех соседей на церемонию открытия. Отличный способ рекламы, пояснил он.



Глава 13

Маквей зябко поежился и налил горячей воды в большую керамическую кружку, украшенную изображением британского флага. На улице шел холодный дождь, над Темзой клубился легкий туман. По реке скользили баржи, по набережной густым потоком катились автомобили.

Оглядевшись по сторонам, Маквей обнаружил пластиковую ложечку, лежащую на не слишком чистом бумажном полотенце. Он насыпал в кипяток растворимого кофе «Мечта гурмана», добавил немного сахара. Кофе Маквей купил в лавочке, расположенной неподалеку от Скотленд-Ярда. Немного погрев руки о горячую кружку, детектив отхлебнул кофе и углубился в изучение лежащей перед ним папки. Это была присланная из Интерпола распечатка, где перечислялись все находившиеся в розыске убийцы Европейского континента — точнее говоря, те из них, кто подозревался в совершении не одного, а нескольких убийств. В списке значилось примерно две сотни имен. Некоторые из преступников имели прежние судимости за менее тяжкие преступления, кто-то уже был арестован, некоторые еще разгуливали на свободе. Каждого из этих людей придется проверить. Конечно, этим будет заниматься не Маквей, а полицейские соответствующих европейских стран. Копии их отчетов поступят к Маквею по факсу.

Резким движением детектив отложил список, встал и принялся прохаживаться по комнате, постукивая кулаком левой руки по правой ладони. Ему не давала покоя мысль, тревожившая его с самого начала: инстинкт подсказывал детективу, что «хирург» не имеет криминального прошлого. Маквей замер на месте. А почему, собственно говоря, все так уверены, что это мужчина? С тем же успехом преступник может оказаться женщиной. В наши дни женщины тоже получают медицинское образование — вполне возможно, что в медицине представительниц слабого пола больше, чем мужчин. Кроме того, все женщины сейчас помешаны на здоровье и спорте, поэтому «слабым полом» называть их можно лишь условно.

Согласно первоначальной гипотезе Маквея, все эти преступления совершил один и тот же человек. Если это так, то нужно разыскивать не восемь убийц, а всего одного. Однако второе предположение, сводившееся к тому, что убийца, обладая медицинским образованием и доступом к хирургическим инструментам, может быть как мужчиной, так и женщиной и не иметь уголовного прошлого, сводило шансы найти преступника к нулю.

Маквей не располагал точными статистическими данными, но легко мог себе представить, сколько в Европе врачей, медсестер, фельдшеров, студентов-медиков, медиков-недоучек, патологоанатомов, медицинских техников, преподавателей медицинских факультетов, не говоря уж о тех, кто прошел во время армейской службы курс медицинской подготовки. Число подозреваемых разрасталось до астрономических размеров. Тут уж приходилось говорить не об иголке в стоге сена, а о зернышке, погребенном под многотонной массой зерна на элеваторе. Интерпол просто не располагал достаточным количеством людей, чтобы перелопатить всю эту груду и отыскать зловредную крупицу.

Круг подозреваемых необходимо сузить, именно в этом и состоит задача Маквея. Но для этого необходимо получить дополнительную информацию. Детектив стал думать, не упустил ли он из виду какую-нибудь нить, соединяющую убийства между собой. Существовал только один способ проверить это: сопоставить достоверные факты, имеющиеся в распоряжении следствия, то есть результаты вскрытия семи безголовых тел и одной-единственной головы, не имеющей тела.

Маквей потянулся к телефону, но тот зазвонил сам.

— Маквей на проводе, — сказал детектив, снимая трубку.

— Это Лебрюн! Вы меня помните, Маквей?

Лейтенант Лебрюн из первого отдела парижской полиции был первым, кто встретил американца на французской земле. Коротышка полицейский с неизменной сигаретой во рту приветствовал коллегу объятием и поцелуем.

— Не знаю, поможет ли это вам, — быстро заговорил Лебрюн по-английски, — но я кое-что раскопал. Просматривая сводку происшествий, я нашел сообщение о драке. Ничего особенного, обычная потасовка без применения оружия. Правда, очень жестокая и совершенно неспровоцированная. Впрочем, я отвлекаюсь от главного. Я хочу обратить ваше внимание на то, что нарушитель порядка — американец, хирург-ортопед, находившийся в Лондоне в тот самый день, когда ваш клиент остался без Головы. Я точно знаю, что американец находится в Англии — у меня в руках его паспорт. Он прибыл в аэропорт Гетуик первого октября, в субботу, в три двадцать пять. Насколько я понимаю, убийство произошло вечером первого октября или рано утром второго. Правильно?

— Правильно-то правильно, но откуда вам известно, не вернулся ли тот человек в Париж в тот же день? Когда я проходил через паспортный контроль в Париже, никакой штамп мне в паспорт не ставили. Может быть, ваш американец вернулся во Францию раньше, чем произошло убийство.

— Неужели, Маквей, вы думаете, что я стал бы вас беспокоить, не произведя предварительную проверку?

Маквей уловил издевку в голосе француза и огрызнулся:

— Кто вас знает?

Послушайте, я хотел вам помочь. Если вам это неинтересно, давайте попрощаемся.

— Постойте, Лебрюн, не вешайте трубку. Мне действительно очень нужна помощь. — И со вздохом добавил: — Прошу меня простить.

Было слышно, как Лебрюн просит кого-то по-французски принести досье.

— Итак, его зовут Пол Осборн, доктор медицины, — сообщил лейтенант через несколько секунд. — Домашний адрес: Калифорния, Пасифик-Палисейдс. Вы знаете, где это?

— Знаю. Роскошное местечко. Мне такое не по карману. Что еще?

— К акту задержания приложен список личных вещей, находившихся при Осборне в момент ареста. Два использованных театральных билета на субботу в лондонский театр «Амбассадор». Квитанция из отеля «Коннот» в лондонском районе Мейфер. Квитанция выписана утром третьего октября. Кроме того...

— Минуточку. — Маквей порылся в стопке папок, лежавших на столе. — Теперь можете продолжать...

— Посадочный талон на самолет Лондон — Париж компании «Бритиш Эруэйз». Тоже от третьего октября.

Слушая Лебрюна, Маквей наскоро просматривал компьютерные распечатки, полученные полицией из управления общественного транспорта. Там содержались сведения о всех водителях такси, нанятых в ночь с первого на второе октября в театральном квартале, где произошло убийство.

— Все это пока ничего не доказывает, — заметил он, ведя пальцем по списку. Палец замер у строчки, где в графе «пункт доставки» значился отель «Коннот». Маквей сосредоточенно нахмурился.

— Конечно, но меня насторожило то, что Осборн отвечал на вопросы очень уклончиво. Он явно не хотел рассказывать о своем пребывании в Лондоне. Говорил, что весь день проторчал в номере, потому что был нездоров.

Маквей мысленно застонал. Простых дел об убийстве не бывает.

— И сколько времени он болел? — изображая живой интерес, спросил детектив и закинул ноги на стол.

— С вечера субботы до утра понедельника.

— Кто-нибудь его там видел? — Маквей посмотрел на туфли и подумал, что не мешало бы сделать набойки.

— Он не назвал ни одного свидетеля.

— Вы на него как следует нажали?

— У нас не было никаких оснований. Кроме того, он начал кипятиться, требовать консула. — Лебрюн сделал паузу, и Маквей услышал, как на том конце провода щелкнула зажигалка. — Хотите, мы задержим его для дальнейшего расследования?

Тут Маквей наконец нашел то, что искал. «Суббота, первое октября, 23.11. Двое пассажиров. Сели на Лейстер-сквер. Высажены в 23.33 у отеля „Коннот“. Водитель — Майк Фишер». Лейстер-сквер находилась в самом центре театрального квартала и неподалеку от места убийства.

— Вы хотите сказать, что он разгуливает на свободе? — воскликнул он, сбрасывая ноги со стола. Неужели Лебрюн по счастливой случайности наткнулся на убийцу и выпустил его!

— Послушайте, Маквей, я делаю вам любезность. Поэтому не нужно на меня кричать. У нас не было оснований задерживать американца, коль скоро пострадавший не объявился и иска не подал. Но у нас остался паспорт Осборна, и мы знаем, где он остановился. Он пробудет там до конца недели, а потом должен возвращаться к себе в Лос-Анджелес.

Все-таки Лебрюн был симпатичным малым, добросовестно выполнявшим свой служебный долг. Должно быть, ему не слишком-то нравилась роль связного между парижской полицией и Интерполом. Да и работать под руководством сурового, немногословного капитана Каду, наверно, не больно-то сладко. А тут еще, подумал Маквей, Лебрюну приходится состоять подручным при заезжем сыщике из такого несерьезного места, как Голливуд, и напрягаться, говоря по-английски. Что поделаешь, служба есть служба, кому-кому, а Маквею это было отлично известно.

— Значит, так, Лебрюн, — сдержанно проговорил Маквей. — Пришлите мне фотографию Осборна, а сами будьте на месте, чтобы я мог с вами связаться. Пожалуйста, — добавил он.

Через час десять минут лондонская полиция разыскала Майка Фишера и доставила ничего не понимающего таксиста к Маквею. Американец попросил его подтвердить, что в субботу вечером Фишер действительно взял пассажиров на Лейстер-сквер и доставил их в отель «Коннот».

— Именно так, сэр. Мужчину и женщину. Пара любовничков, я очень хорошо их запомнил. Они думали, я не знаю, чем они у меня за спиной занимаются. — Фишер ухмыльнулся.

— Вы узнаете этого человека? — Маквей показал ему снимок, сделанный сразу после ареста Осборна.

— Конечно, сэр. Именно этот тип, никаких сомнений. Через три минуты в кабинете Лебрюна зазвонил телефон.

— Хотите, чтобы мы его арестовали? — спросил лейтенант.

— Нет, не нужно. Я лечу к вам, — сказал Маквей.



Глава 14

Три часа спустя реактивный самолет, на котором летел Маквей, приземлился в аэропорту Шарля де Голля. Инспектор уже знал, где Пол Осборн живет, кем работает, какими учеными званиями обладает, сколько раз нарушал правила уличного движения. Знал он также и о том, что Осборн дважды разведен. Имелся у хирурга и один «привод» в полицию: в Беверли-Хиллз он был задержан за нападение на служащего автостоянки — тот помял передний бампер новенького «БМВ», принадлежавшего Осборну. Судя по всему, подозреваемый отличался вспыльчивым характером. Однако разыскиваемый убийца, судя по всему, отрезал своим жертвам головы вовсе не в приступе ярости. Впрочем, даже самый несдержанный человек тоже бывает расчетливым и хладнокровным. К примеру, он вполне может во время одного из таких «спокойных» перерывов преднамеренно убить человека, отделить голову от туловища, а тело бросить где-нибудь в пустынной аллее, на обочине шоссе, выкинуть в море или аккуратненько уложить на кровать в неотапливаемой однокомнатной квартире. Главное же — Пол Осборн был профессиональным хирургом, и уж он-то наверняка смог бы отсечь у трупа голову.

Правда, ситуация осложнялась тем, что, судя по штампам в паспорте, Пол Осборн не был в Европе, когда происходили предыдущие убийства. Это могло означать все, что угодно: допустим, Пол Осборн не виновен; или же, возможно, он выдает себя за кого-то другого, и у него не один паспорт, а несколько; не исключено даже, что он совершил только последнее убийство. В этом случае версия единственного убийцы ошибочна.

Так или иначе, улики против Осборна были косвенными. Он мог оказаться на месте преступления в то самое время и к тому же являлся человеком профессии, находившейся у следствия на подозрении.

Лучше, чем ничего. До сих пор следствию вообще было не за что зацепиться.

* * *

Пол Осборн отвел взгляд, а потом вновь впился в Жана Пакара глазами. Они сидели на террасе кафе «Ля Куполь», на левом берегу Сены, в самом оживленном месте бульвара Монпарнас. Сюда любил наведываться Хемингуэй, да и многие другие знаменитые писатели. Мимо столика проходил официант, и Осборн заказал два бокала белого бордо. Пакар отрицательно покачал головой, вернул официанта и заказал томатный сок — он не пил спиртного.

Осборн проводил официанта взглядом, потом вновь уставился на салфетку, где рукой Пакара было написано имя и адрес: Анри Канарак, авеню Вердье, 175, квартира 6, Монруж.

Официант принес напитки и удалился. Осборн еще раз посмотрел на салфетку, потом аккуратно сложил ее и спрятал в карман пиджака.

— Вы абсолютно уверены? — спросил он у француза.

— Да, — коротко ответил Пакар.

Он закинул ногу на ногу и внимательно посмотрел на Осборна. Пол подумал, что перед ним — человек бывалый и очень опрятный в своем ремесле. Может быть, попытаться его прощупать? В конце концов, сам Пол — всего лишь врач. Первая его попытка убить Канарака закончилась полным фиаско. А Жан Пакар — профессионал. Он сам сказал, когда они первый раз встретились. Был наемником, немало повоевавшим в странах третьего мира. Чем такой человек отличается от наемного убийцы? Конечно, прикончить человека не в Африке, а в одной из мировых столиц выглядит менее импозантно, но суть дела от этого не меняется. Работа есть работа, и за нее полагается плата. Выполнил — получил деньги. Какая Пакару разница, где заниматься этим ремеслом?

— Интересно, — осторожно начал Осборн, — а случается вам работать не на фирму, а на себя?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы подрабатываете на стороне? Выполняете какие-то задания, полученные не от фирмы?

— Это зависит от того, какого рода данное задание.

— Но в принципе такое возможно?

— Почему вы задаете мне эти вопросы?

— Вы ведь догадываетесь, о чем я говорю...

Осборн почувствовал, что у него потеют ладони. Он медленно отставил бокал, взял со стола салфетку и вытер руки.

— По-моему, доктор Осборн, я честно выполнил ваше поручение. Счет вам пришлют из фирмы. Рад был с вами познакомиться, желаю вам всяческого благополучия.

Жан Пакар положил на стол двадцатифранковую купюру, поднялся и, попрощавшись, вышел из кафе.

Пол Осборн посмотрел ему вслед. Жан Пакар прошел мимо больших окон кафе, выходящих на улицу, и затерялся в толпе. Пол рассеянно провел рукой по волосам. Что с ним происходит? Он только что пытался нанять убийцу! А если бы тот согласился? На миг Пол пожалел, что вообще приехал в Париж и встретился здесь с Анри Канараком.

Закрыв глаза, он попытался отогнать навязчивую мысль. Но вместо этого увидел перед собой могилу отца, рядом — могилу матери. Вот он сам, маленький, стоит в кабинете директора интерната и видит, как тетя Дороти, запахнув старую енотовую шубу, садится в такси. Захлопывается дверца, и машина исчезает в снежном вихре. 56

Как ему тогда было одиноко! Ему и сейчас невыносимо одиноко... С годами боль ничуть не притупилась.

Встряхнув головой, Пол пришел в себя. Вокруг сидели люди — веселые, смеющиеся, они отдыхали после рабочего дня. За соседним столиком красивая женщина в синем деловом костюме, положив руку на колено своему спутнику, что говорила ему, глядя в глаза. В окно рядом с ним кто-то постучал. Пол обернулся и увидел за стеклом улыбающуюся девушку. Сначала ему показалось, что она глядит на него, но в это время сидевший неподалеку молодой парень вскочил из-за стола, замахал девушке рукой и бросился к выходу.

Ему было десять лет, когда чужой человек вырвал его сердце. Теперь он знает, кто этот человек и где он живет. Обратной дороги нет. Он сделает то, что должен сделать.

Отомстит за отца, за мать, за себя.



Глава 15

Сукцинилхолин: эффективный мышечный релаксант сверхкороткого действия. Обладает свойством тормозить нервно-мышечную реакцию организма. Продолжительность действия определяется введенной внутримышечно дозой препарата, приводя к параличу, длящемуся от семидесяти пяти секунд до трех минут. Эффект проявляется по прошествии одной минуты.

Сукцинилхолин — нечто вроде яда кураре, произведенного в лабораторных условиях. При этом препарат не лишает человека сознания, не ослабляет болевых ощущений. Он просто отключает работу мышц — начиная с мышц век, челюстей, шеи и далее мускулов живота, конечностей, диафрагмы, позвоночника и тех органов, которые регулируют работу легких.

Сукцинилхолин используется во время хирургических операций, чтобы нейтрализовать мышечную деятельность оперируемого, а это, в свою очередь, позволяет применять в меньших дозах радикальные анестезирующие средства.

Если на протяжении всей операции пациенту вводить через капельницу сукцинилхолин, псевдопаралитическое состояние продолжается достаточно долго. Оптимальная доза зависит от состояния организма и обычно колеблется в пределах от 0,03 до 1,1 мг. Действие такой дозы продолжается от четырех до шести минут. Затем введенный препарат полностью перерабатывается организмом, не причиняя ему никакого вреда и не оставляя ни малейших следов. Дело в том, что продукты распада сукцинилхолина — сукциновая кислота и холин — присутствуют в тканях любого человека.

Таким образом, инъекция тщательно рассчитанной дозы сукцинилхолина неизбежно приведет к временному параличу всего на несколько минут, которых, однако, достаточно, чтобы, скажем, брошенный в воду человек утонул. При этом никаких следов препарата в организме обнаружить невозможно — он полностью рассосется в крови.

А патологоанатому остается лишь констатировать смерть в результате несчастного случая на воде. Не придет же ему в голову искать с лупой в руке след от шприца.

* * *

Эта идея пришла Осборну много лет назад, когда он еще только начинал работать в ординатуре и впервые увидел, как действует сукцинилхолин. Постепенно в нем зрела мечта, что, явись перед ним чудесным образом убийца отца, Осборн будет знать, как с ним рассчитаться. Пол провел ряд экспериментов — сначала на лабораторных мышах, потом на себе. К тому времени, когда он стал практикующим хирургом, он уже отлично знал, какая доза сукцинилхолина отключает человека на шесть, а то и на семь минут. Этого времени вполне достаточно, чтобы, оказавшись совершенно беспомощным, убийца благополучно утонул.

Нападение на Анри Канарака было чистейшим идиотизмом. Пол поддался секундному порыву — слишком уж неожиданной была встреча, и много лет копившаяся ярость выплеснулась наружу. Это была очень серьезная ошибка — он выдал себя и убийце и полиции. Но больше ничего подобного не повторится. Ему нужно внимательно следить за собой, не давать воли эмоциям, как это только что случилось с ним, когда он вздумал подключить к убийству Жана Пакара. Теперь Осборн и сам не мог понять, как ему пришла в голову такая идиотская идея. Должно быть, со страху. Убийство — дело непростое, но ведь то, что он замышляет, как бы и не убийство вовсе, убеждал себя Пол. Во всяком случае, не в большей степени, чем если бы суд приговорил Канарака к смерти в газовой камере. Именно так бы и произошло, не обернись все по-иному. Теперь же расплата — личное дело Осборна. Переложить это на кого-нибудь другого он не может.

Осборну известно, где найти Канарака. Даже если тот подозревает, что за ним охотятся, все равно ему невдомек, что его убежище уже обнаружено. Залог успеха — неожиданность. Нужно заманить убийцу в какое-нибудь пустынное место, сделать инъекцию сукцинилхолина, потом запихнуть в автомобиль. Конечно, в течение той минуты, пока не началось действие препарата, Канарак будет отчаянно сопротивляться — это тоже нужно учесть. Главное — сделать укол и продержаться шестьдесят секунд, пока Канарак не обмякнет. Еще через три минуты наступит полный паралич, и тогда делай с ним что хочешь.

Операцию нужно провести ночью, план разработать заранее, во всех деталях. В таком случае хватит тех самых считанных минут, чтобы засунуть Канарака в машину и отвезти в заранее подготовленное место. Лучше всего куда-нибудь на озеро или к реке с быстрым течением. Останется только вытащить совершенно беспомощного Канарака из автомобиля и бросить в воду. Хорошо бы перед этим влить ему в глотку несколько капель виски — так будет выглядеть естественнее: выпил, поскользнулся, упал в воду. У полиции и судебного медэксперта не возникнет лишних вопросов.

А к тому времени доктор Пол Осборн будет уже дома, в Лос-Анджелесе, или, по крайней мере, на борту самолета. Даже если полиция когда-нибудь выйдет на след и пристанет к нему с расспросами, доказать ничего не удастся. Ну и что с того, что человек, на которого он, Осборн, набросился в парижском кафе, через несколько дней утонул? Чистейшее совпадение...

Осборн сам не заметил, как дошел пешком от бульвара Монпарнас до Эйфелевой башни. Сену он пересек по Иенскому мосту, миновал дворец Шайо и в скором времени оказался на авеню Клебер, где находился его отель. Пол долго сидел в баре на первом этаже, рассеянно глядя на стойку из красного дерева и даже не притрагиваясь к коньяку. Когда он взглянул на часы, было уже начало двенадцатого. Осборн почувствовал бесконечную усталость.

В жизни не испытывал ничего подобного. Пол встал, подписал чек и направился к выходу. Потом вспомнил, что не оставил бармену на чай, вернулся и положил на стойку двадцатифранковую бумажку.

— Merci beaucoup, — сказал бармен.

— Bonsoir, — кивнул ему Осборн, слабо улыбнулся и вышел.

В это время бармену подал знак рукой пожилой мужчина, сидевший чуть поодаль. Он молчаливо и одиноко коротал время в баре уже целых полтора часа и дважды повторял заказ. Ничем не примечательный седеющий человек. В гостиничных барах в любом конце света непременно найдется такой. Сидит себе, скучает, ждет, не случится ли что-нибудь интересное.

— Да, месье?

— Еще порцию, — попросил Маквей.



Глава 16

— Нет, это ты объясни мне, чего ему от меня надо!

Анри Канарак был пьян. Но не до такой степени, когда мысли путаются, а язык заплетается. Канарак выпил, потому что отчаянно нуждался в этом. Он чувствовал себя загнанным в угол.

Было половина двенадцатого ночи. Он взволнованно расхаживал взад-вперед по маленькой квартирке Агнес Демблон. Отсюда было рукой подать до Монружа, где жил сам Канарак. Под вечер он позвонил жене и сказал, что господин Лебек, хозяин пекарни, отправляет его в Руан — нужно осмотреть помещение, где, возможно, будет открыт филиал. Поездка займет один-два дня.

Мишель пришла в восторг. Неужели ее Анри наконец дождался повышения? Наверное, господин Лебек хочет назначить его управляющим руанским филиалом. Как было бы чудесно теперь, когда у них будет ребенок, уехать из Парижа и растить малыша подальше от этого сумасшедшего города.

— Я не знаю, зачем он меня туда посылает, — угрюмо буркнул Канарак. — Посылает, и все. — С этими словами он повесил трубку. И вот он выжидательно смотрел на Агнес, надеясь, что она чем-то сможет ему помочь.

— Откуда я знаю? — пожала она плечами. — Может быть, американец в самом деле нанял частного детектива, чтобы тебя разыскать. Детектив уже побывал в булочной, а эта дура кассирша снабдила его списком служащих. Поэтому можно не сомневаться, что очень скоро они выйдут на твой след. Во всяком случае, американцу детектив наверняка уже доложил. Предположим, что дела обстоят именно так. И что дальше?

Канарак вспыхнул. Он отчаянно мотнул головой и налил себе еще вина.

— Я не понимаю, откуда американец меня знает. Он младше меня лет на десять, а то и больше. Я уехал из Штатов двадцать пять лет назад! Пятнадцать лет прожил в Канаде, десять лет здесь.

— Анри, может быть, это какая-нибудь ошибка? Возможно, он принимает тебя за кого-то другого.

— Нет, это не ошибка.

— Откуда ты знаешь?

Канарак отхлебнул из стакана и отвел глаза.

— Послушай, Анри, ведь ты французский гражданин. В этой стране ты не совершил никаких преступлений. Теперь закон на твоей стороне.

— Если меня нашли те,закон мне не поможет. Если это действительно они, я все равно что покойник. Сама знаешь.

— Это невозможно. Альберт Мерримэн мертв. А ты жив. Кто смог бы найти тебя через столько лет? Уж во всяком случае не молодой американец, которому в то время было десять или двенадцать лет.

— Какого же черта тогда он меня преследует, а?

Канарак обжег ее взглядом. Трудно было сказать — испуган он или разгневан. Скорее все вместе.

— У техостались мои фотографии. Я не так уж сильно изменился за минувшие годы. В полиции тоже имеются снимки. И те, и другие могли послать этого парня.

— Анри, — негромко сказала Агнес, понимая, что он в растерянности не может сосредоточиться, собраться с мыслями. — Зачем им искать человека, который умер? И почему они вдруг решили разыскивать тебя в Париже? Неужели ты думаешь, что они устроили розыск по всему земному шару, надеясь, что случайно столкнутся с тобой где-нибудь на улице? Ты делаешь из мухи слона, — улыбнулась Агнес и похлопала ладонью по кушетке. — Иди сюда, сядь рядом.

То, как она на него смотрела, то, как звучал ее голос, напомнило Канараку о прежних днях. Тогда Агнес была гораздо привлекательнее, чем сейчас. Она нарочно перестала следить за своей внешностью, чтобы он , охладел к ней. Настал день, когда она не пустила его в постель. Агнес знала — пройдет какое-то время, и он перестанет желать ее. Нужно было, чтобы Анри совершенно растворился во французской среде, стал настоящим парижанином. А для этого ему была необходима французская жена. Вот почему Агнес Демблон решила поставить точку на их любви. Она ушла из жизни Канарака и вернулась лишь тогда, когда он бедствовал, не мог устроиться на работу, заставив патрона взять Канарака в пекарню. Но отношения после этого между Агнес и Анри остались чисто платоническими.

И все же, видя его перед собой каждый день, Агнес очень страдала. Как ей хотелось сжать его в объятиях, уложить с собой в постель. Ведь это она спасла его! Помогла ему инсценировать собственную смерть, вместе с ним пересекла канадскую границу под видом его жены. Она достала ему фальшивый паспорт, убедила перебраться из Монреаля во Францию, где у нее были родственники и где легче было раствориться. Да, все это — ее рук дело, вплоть до того, что она сама отдала его другой женщине. По одной-единственной причине — слишком сильно любила.

— Послушай, Агнес...

Анри не сел рядом с ней. Он стоял посреди комнаты, бокал с вином остался на столе. В комнате было очень тихо. С улицы не доносился шум транспорта, не ссорились соседи за стеной, что и вовсе казалось невероятным. Может быть, подумала Агнес, они решили хоть один вечёрок обойтись без ругани и отправились вместе в кино? Нет, скорее всего просто легли спать.

Ее взгляд упал на собственные ногти. Давно пора их подрезать.

— Агнес, — повторил Канарак. Он почти шептал, — Мы должны выяснить то, что нам сейчас непонятно.

Агнес долго смотрела на свои ногти, потом подняла глаза. На лице Канарака не было ни страха, ни тревоги, ни гнева. Оно стало холодным и бесстрастным.

— Мы должны это выяснить, — повторил он.

— Понимаю, — прошептала она. — Хорошо, я поняла.



Глава 17

Утро. 8 часов

Шестое октября, вторник. Прогноз погоды не обманул — утро выдалось пасмурным, накрапывал холодный дождь. Осборн заказал в баре чашку кофе, сел к столику. В кафе было полно народу — люди заходили сюда на пару минут немного расслабиться перед началом рабочего дня. Пили кофе, жевали булочки, курили, проглядывая утренние газеты. За соседним столиком сидели две дамы делового вида и с пулеметной скоростью стрекотали по-французски. С другой стороны сидел мужчина в темном костюме, углубившись в «Монд».

Осборн заказал билет на самолет — «Эр Франс», рейс № 003 — на субботу, восьмое октября, в семнадцать ноль-ноль. Самолет вылетал из аэропорта Шарля де Голля и прибывал в Лос-Анджелес в девятнадцать тридцать по местному времени. Надо будет зайти в полицейское управление, к инспектору Баррасу, показать ему билет и забрать свой паспорт. После этого можно приступить к осуществлению плана. Канарака нужно будет убить в пятницу ночью. Темнота необходима не только для выполнения его замысла, но и для того, чтобы на время укрыть труп. Немного поразмыслив, Осборн остановился на первоначальной идее использовать для своей цели Сену. Река, попетляв по Парижу, сворачивала на северо-запад и в ста двадцати милях от французской столицы впадала в воды Ла-Манша, неподалеку от Гавра. Если не произойдет каких-то непредвиденных осложнений, в пятницу ночью Осборн сбросит тело Канарака к западу от города. Раньше рассвета труп не обнаружат. А к тому времени течение унесет его миль на тридцать — сорок, а то и еще дальше. Оно разбухнет от воды, опознать его будет не так-то просто.

Разумеется, понадобится алиби на момент убийства. Какое-то доказательство, что он находился в это время в другом месте. Лучше всего — в кинотеатре. Он купит билет, поругается с контролером, чтобы тот его получше запомнил, а сразу после начала сеанса незаметно выскользнет через запасной выход. В качестве алиби останется билет с числом и временем сеанса. Потихоньку улизнуть из темного зала будет проще простого.

Точный расчет времени зависит от распорядка дня Канарака. Наведавшись в булочную, Осборн установил, что она работает с семи утра до семи вечера. При этом последняя выпечка поступает на прилавок примерно в 16.00. Канарака Осборн встретил в кафе на улице Сент-Антуан в шесть часов. От булочной туда минут двадцать пешком. Судя по тому, что Канарак скрылся в метро, машины у него нет, или, во всяком случае, на работу он в ней не ездит. Итак, последняя выпечка поступает в булочную в четыре часа. В шесть Канарак уже сидит в кафе. Следовательно, он уходит с работы где-то между половиной пятого и половиной шестого. В начале октября темнеет довольно рано. Прогноз погоды обещал затяжные дожди, а это означало, что темнеть вечером будет еще раньше, чем положено по календарю. К половине шестого уж во всяком случае.

Сначала нужно нанять машину, потом найти укромное местечко на берегу Сены к западу от Парижа. Такое место, где можно спустить Канарака под воду, не привлекая к себе внимание. Не мешает пару раз прокатиться до булочной и обратно, чтобы получше изучить дорогу.

Вечером в пятницу Осборн должен припарковаться возле булочной, причем не позднее половины пятого. Рано или поздно Канарак выйдет на улицу.

Во время предыдущей встречи он был один, следовательно, можно надеяться, что не в его привычке уходить с работы в компании коллег. Если все же Канарак окажется не один, придется незаметно следовать за ним в автомобиле, пока Канарак не расстанется со своими спутниками. Предположим, что они вместе спустятся в метро. Тогда Осборн отправится к дому Канарака, будет дожидаться его возле подъезда. Конечно, это крайне нежелательно — там могут оказаться соседи, с которыми он, возможно, любит остановиться перекинуться парой слов, И все же стоит рискнуть — другого выбора в этом случае не останется. В распоряжении Осборна всего одна ночь и всего один шанс. Придется действовать, приспосабливаясь к ситуации.

* * *

— Привет.

Осборн вздрогнул. Он настолько углубился в собственные мысли, что даже не заметил, как в кафе вошла Вера. Он быстро встал, пододвинул ей стул. Она села. Осборн взглянул на часы. Восемь двадцать пять. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что кафе почти опустело.

— Будешь что-нибудь пить?

— Да, кофе, — улыбнулась она.

Он подошел к стойке, заказал кофе-эспрессо и, ожидая, пока бармен подаст ему чашку, оглянулся на Веру и постарался сосредоточиться. Ему предстояло важное дело — не случайно он попросил Веру об этой встрече. Она шла на работу, в больницу, и должна была добыть для него сукцинилхолин.

Осборн уже дважды пытался получить препарат по собственному рецепту, но в аптеках говорили, что сукцинилхолин имеется лишь в больницах. Причем получить его можно лишь по рецепту штатного врача. На всякой случай Осборн сходил в ближайшую больницу, и в тамошней аптеке ему подтвердили, что так оно и есть. Сукцинилхолин у них имеется, но без рецепта своего врача в аптеке его не выдают.

Осборн подумал, не обратиться ли за помощью к гостиничному доктору, но передумал. Такая просьба может — показаться странной, он начнет задавать вопросы, могут возникнуть непредвиденные осложнения. Еще возьмет и с перепугу сообщит в полицию. Конечно, можно было бы придумать что-нибудь еще, но времени оставалось совсем мало, поэтому, крайне неохотно, Осборн решил обратиться за помощью к Вере.

Для начала он позвонил в аптеку больницы Святой Анны, где Вера проходила ординатуру. Сукцинилхолин там имелся, но опять-таки получить его можно было лишь по рецепту их врача. Если повезет, фармацевт выдаст препарат Вере просто по устной просьбе. Ординатор не может выписывать рецепт, а обращаться к кому-нибудь из Вериных коллег опасно — тоже придется отвечать на вопросы. Вере он сумеет запудрить мозги, но с опытным врачом это будет куда сложнее.

Немного поколебавшись, обдумав и взвесив все еще раз. Пол позвонил Вере на работу. Было половина седьмого утра, Вера дежурила. Он попросил ее встретиться с ним в кафе, когда закончится ее смена. Вера долго молчала, и он уже испугался, что она откажется, но она согласилась. Дежурство заканчивалось в семь, но после него придется высидеть «пятиминутку», так что освободится Вера не раньше восьми.

Возвращаясь к столику, Осборн не сводил глаз с Веры. Полуторасуточное дежурство плюс часовая «пятиминутка», похоже, нисколько на ней не сказались. Девушка была по-прежнему свежа и Ослепительна. Почувствовав его взгляд, она нежно улыбнулась. Было в ней что-то такое, от чего у Осборна замирало сердце и путались мысли. В такие моменты ему хотелось только одного — всегда быть рядом с ней. В жизни нет и не может быть ничего более важного. Но сначала нужно разобраться с Анри Канараком.

Наклонившись, Осборн взял ее за руку. Она выдернула пальцы и убрала руки под стол.

— Не нужно, — сказала Вера, оглядываясь по сторонам.

— Чего ты боишься? Что нас кто-нибудь увидит?

— Да.

Вера отвела глаза, отпила из чашки.

— Ты ведь сама пришла ко мне попрощаться, помнишь? — сказал Осборн. — Твой любовничек об этом знает?

Вера стукнула чашкой о блюдце и поднялась.

— Постой, прости меня, — быстро сказал Осборн. — Не знаю, что на меня нашло. Давай с тобой немного пройдемся.

Вера заколебалась.

— Ну что тут такого? Я просто коллега, доктор, с которым ты познакомилась в Женеве, на конференции. Встретились, зашли выпить кофе — и больше ничего. Потом немного прогулялись по улице. Американец после этого уезжает в свои Штаты, вы никогда больше не увидитесь. Как все врачи болтали на свои медицинские темы. Ничего подозрительного. Счастливый конец. Чего ты беспокоишься?

Осборн свирепо насупился, жилы на шее напряглись. Никогда еще Вера не видела его рассерженным. Почему-то таким он ей понравился еще больше, и она улыбнулась.

— Все верно, — послушно сказала она.

Когда они вышли на улицу, Осборн раскрыл зонтик. Они прошли перекресток и медленно двинулись по улице де ла Санте по направлению к больнице.

У тротуара был припаркован белый «форд». За рулем сидел инспектор Лебрюн, рядом — Маквей.

— Вы знаете эту девушку? — спросил американец, провожая взглядом Осборна и Веру.

Лебрюн включил зажигание и тронулся с места.

— Очевидно, вы хотите спросить, знаю ли я, кто эта девушка? По-французски и по-английски этот вопрос формулируется не совсем одинаково.

Маквей вздохнул. Как может человек разговаривать, когда у него изо рта постоянно свисает сигарета? Маквей тоже пробовал курить — это произошло после смерти его первой жены. Лучше уж было курить, чем напиваться. В каком-то смысле табак ему помог. А когда перестал помогать, Маквей бросил курить.

— Вы говорите по-английски лучше, чем я по-французски. Да, я хотел спросить, знаете ли вы, кто она такая?

Лебрюн улыбнулся, потянувшись к радиотелефону.

— Пока не знаю, друг мой.



Глава 18

Листья на бульваре Сен-Жак начинали желтеть — скоро они сбросят листву, готовясь к зиме. Первые листья уже упали на мокрую от дождя мостовую, и она стала скользкой. Осборн на всякий случай взял Веру под руку. Она благодарно улыбнулась, но когда они миновали бульвар, попросила, чтобы Пол выпустил ее локоть.

Осборн оглянулся.

— Кто именно внушает тебе подозрение? Вон та женщина с коляской или старик с собакой?

— Оба, — нарочито резко ответила Вера, сама не понимая почему. Может быть, она действительно боится, что их увидят? Или ей не нравится идти с ним рядом? Скорее всего ей, наоборот, хочется быть с ним все время, но решение должен принять он сам.

Внезапно Осборн остановился.

— Ты усложняешь мою задачу.

У Веры замерло сердце. Она взглянула на него, их взгляды встретились — точно так же, как в первый вечер, в Женеве. Или в Лондоне, когда Пол провожал ее на дуврский поезд. Вот так они смотрели в глаза друг другу, когда она пришла в его гостиницу и он открыл ей дверь, совершенно голый, если не считать обернутого вокруг бедер полотенца.

— В чем я усложняю твою задачу?

Его ответ удивил ее:

— Мне нужна твоя помощь, а я все не решаюсь тебя о ней попросить.

Вера ничего не поняла и сказала ему об этом прямо.

В тени зонта освещение было мягким, приглушенным. Из-под голубой с капюшоном куртки Веры виднелся белый халат. Она была похожа не на ординатора парижской больницы, а на врача из группы спасателей где-нибудь в горах. Маленькие золотые серьги, похожие на капельки, подчеркивали узкий овал лица, на котором сияли огромные изумрудно-зеленые глаза, бездонные, как озера.

— Вышла какая-то дурацкая история. Не знаю, может, это вообще незаконно. Похоже, у вас во Франции именно так и считают...

— О чем ты?

Вера терялась в догадках, сбитая с толку. Почему он уводит разговор в сторону? Какое все это имеет к ним отношение?

— Понимаешь, я выписал рецепт, а мне его в аптеке не выдают. Говорят, что этот препарат бывает только в больницах и его не получишь без санкции кого-нибудь из штатных врачей. Я в Париже никого из медиков, кроме тебя, не знаю...

— Что за препарат? — Вера встревоженно нахмурилась. — Ты что, нездоров?

— Нет, со мной все в порядке, — улыбнулся Осборн.

— В чем же дело?

— Я же тебе говорю, дурацкая история. — Осборн изобразил смущение. — Дело в том, что сразу после возвращения мне нужно сделать доклад. Из-за одной дамы, не будем называть ее по имени, я задержался в Европе на неделю больше, чем рассчитывал, и теперь у меня совершенно не будет времени подготовиться к докладу...

— Так что же тебе нужно? — улыбнулась Вера, успокоившись.

Все-таки они замечательно провели время вместе — все было так увлекательно, так романтично, даже когда они вместе страдали от расстройства желудка в лондонской гостинице. Почему-то лишь медицина, их общая профессия, осталась как бы в стороне, если не считать самого первого женевского разговора. Пол просит ее о помощи в самом что ни на есть тривиальном медицинском вопросе.

— Понимаешь, сразу после возвращения в Лос-Анджелес я должен выступить с докладом перед группой анестезиологов. Первоначально предполагалось, что мое выступление состоится на третий день симпозиума, но теперь они изменили расписание, и я выступаю первым. Тема доклада — предоперационная сукцинилхолиновая анестезия в условиях полевой хирургии. Основную часть экспериментальной подготовки я провел в лабораторных условиях. К сожалению, у меня не будет времени завершить опыты после возвращения. Но здесь, в Париже, у меня остается еще целых два дня. Однако, как выясняется, добыть сукцинилхолин в Париже я могу лишь с помощью какого-нибудь французского врача. Как я уже сказал, никого из французских медиков кроме тебя я не знаю.

— Ты что, собираешься ставить опыты на самом себе? — поразилась Вера. Ей приходилось слышать, что некоторые врачи прибегают к подобной методике. Один раз, еще студенткой, она чуть было не решилась на такой отважный поступок, но в последнюю минуту струсила и предпочла воспользоваться результатами опубликованных исследований.

— Я привык проверять действия препаратов на себе еще со студенческих лет. — Лицо Осборна расплылось в широкой ухмылке. — А ты думала, отчего я такой, малость с приветом?

Он высунул язык, выпучил глаза и стал крутить левое ухо.

Вера расхохоталась. Она и не подозревала, что Пол склонен к подобным дурачествам.

Осборн перестал корчить рожи и серьезно сказал:

— Вера, мне очень нужен сукцинилхолин, а достать его мне негде. Ты можешь мне помочь?

Ему явно было не до шуток. Это касалось его работы, главного в жизни настоящего врача. Внезапно Вера поняла, что знает о нем совсем мало, а хотела бы знать как можно больше. Интересно, во что он верит, что ему нравится, что он ненавидит, чего боится, чему завидует. О чем предпочитает ни с кем не делиться? Почему два его предыдущих брака закончились разводом?

Кто был виноват — Пол или женщины? Может быть, он просто не умеет выбирать себе пару? Или же есть у него какой-то порок, делающий супружеское счастье невозможным? Вера с самого начала чувствовала, что Осборна что-то гнетет, но не могла понять что. У него была какая-то тайна, очень сокровенная, глубоко запрятанная. К ней не подберешься, ее не разгадаешь, но она есть, это очевидно. И сейчас, когда Осборн стоял под зонтом и просил ее о помощи, Вера явственно ощущала власть этой тайны над ним. Ей неудержимо захотелось понять, что его тревожит, утешить его, помочь. Это был неосознанный опасный порыв, способный увлечь ее туда, куда ее никто не приглашал и куда до сих пор другим путь был заказан.

— Что скажешь, Вера?

Она поняла, что пауза слишком затянулась.

— Так поможешь ты мне или нет?

Она улыбнулась.

— Да, помогу. Во всяком случае, попробую.



Глава 19

Осборн стоял в больничной аптеке и делал вид, что разглядывает стенд, а Вера тем временем с его рецептом в руке подошла к фармацевту. Пол украдкой поднял на них глаза — аптекарь энергично жестикулировал, а Вера, уперев руку в бедро, терпеливо ждала окончания его тирады. Осборн отвернулся. Зря он впутал Веру в это дело. Если его все-таки арестуют и истина всплывет, ее могут привлечь в качестве соучастницы. Надо подойти к ней и сказать, чтобы она бросила эту затею. В конце концов, с Анри Канараком можно разобраться и каким-нибудь другим способом. Осборн обернулся и увидел, что Вера направляется к нему.

— Проще простого, — подмигнула она. — Легче, чем купить презерватив. И не так стыдно.

Две минуты спустя они шли по бульвару Сен-Жак. Сукцинилхолин и коробочка со шприцами лежали в кармане спортивной куртки Осборна.

— Я тебе очень благодарен, — тихо сказал он, раскрыв зонтик, — дождь лил все сильнее.

— Может быть, возьмем такси? — предложил он.

— Давай лучше погуляем.

— Пожалуйста, если тебе так хочется.

Он взял ее за руку, они пересекли улицу. На противоположной стороне Осборн демонстративно выпустил ее руку. Вера улыбнулась, и в течение следующих пятнадцати минут они шли молча.

Мысли Осборна витали далеко. Слава Богу, заполучить сукцинилхолин оказалось гораздо проще, чем он думал. Однако неожиданно для Пола его ужасно терзало то, что пришлось обманывать Веру и втягивать ее в это дело. Меньше всего ему хотелось бы таиться от Веры и как-то использовать ее. Но что поделаешь, выбора не было.

Сегодняшний день не похож на другие, и Осборну предстоят не какие-то житейские хлопоты. Что-то темное и страшное пробудилось к жизни, всплыло из прошлого, известное только ему да Канараку. Им двоим и решать эту проблему. Осборна по-прежнему не оставляла тревога, что Веру могут привлечь как соучастницу преступления, если все раскроется. В тюрьму ее скорее всего не отправят, но врачебной карьере — конец. Надо было подумать об этом раньше, до, того, как он обратился к ней с просьбой. Теперь уже поздно. Значит, с еще большей осторожностью нужно привести в исполнение разработанный план. Ничто не должно сорваться — от его поступков зависит будущее Веры.

Внезапно Вера схватила его за руку и развернула лицом к себе. Они уже оказались в парке Национального музея естественной истории, недалеко от Сены.

— В чем дело? — удивился он.

Вера посмотрела ему прямо в глаза и поняла, что до этого момента его мысли были заняты чем-то другим.

— Я хочу, чтобы мы пошли ко мне.

— Что-что?

Пол не верил своим ушам. Мимо спешили прохожие, садовники в парке, не обращая внимания на дождь, занимались своим делом.

— Я сказала, что хочу пригласить тебя к себе.

— Зачем?

— Чтобы усадить в ванну.

— В ванну?

— Да.

Осборн по-мальчишески усмехнулся.

— Сначала ты не желала показываться со мной на людях, а теперь зовешь к себе домой?

— Ну и что тут такого?

Осборн увидел, что она вспыхнула.

— По-моему, ты сама не знаешь, чего хочешь.

— Знаю. Например, я хочу усадить тебя в нормальную, человеческую ванну. В твоем отеле вместо ванны какое-то корыто — там и дворняжку как следует не отмоешь.

— А как же твой французик?

— Не смей его так называть!

— Тогда скажи мне, как его зовут.

Вера помолчала, потом сказала:

— Он меня больше не интересует.

— Неужели? — Осборну все казалось, что она шутит.

— Да.

Тогда он пригляделся к ней повнимательней.

— Похоже, это действительно так.

Вера решительно кивнула.

— И с каких же пор?

— Не знаю... С тех пор, как я решила, и все.

Вера не хотела сейчас в себе разбираться. Ее голос дрогнул.

Осборн не знал, что ему и думать, как реагировать. В понедельник она сказала, что не хочет его никогда больше видеть. У нее есть любовник, какой-то важный, известный человек. И вот сегодня, в четверг, важный человек ее уже не интересует. Неужели Вера любит его, Осборна, по-настоящему? А может быть, она вообще выдумала этого загадочного любовника, чтобы был предлог поставить точку в краткосрочном романе?

От реки подул ветерок, разметав волосы Веры, и она заправила их за ухо. Да, она знала, что рискует. Наплевать! Ей сейчас хотелось только одного — увести Пола Осборна домой, уложить его в свою собственную постель и заниматься с ним любовью. Ей хотелось быть с ним как можно дольше. До следующего дежурства еще сорок восемь часов. Франсуа, которого Осборн назвал «французиком», сейчас в Нью-Йорке и в течение нескольких ближайших дней в Париже не появится. Это означает, что Вера совершенно свободна. Она вольна делать то, что ей хочется и где ей хочется.

— Послушай, я устала. Ты идешь со мной или нет?

— Ты твердо решила?

— Твердо.

Было без пяти десять.



Глава 20

Она проснулась, когда зазвонил телефон. Вера не сразу сообразила, где находится. Сквозь приоткрытую балконную дверь в комнату лился яркий дневной свет.

Повисшее над Сеной послеполуденное солнце, оставив попытку пробиться сквозь толщу облаков, окончательно утонуло в них. Полусонная, Вера приподнялась на локте и огляделась по сторонам. Вокруг царил беспорядок — разбросанные простыни, чулки, нижнее белье. Вера наконец стряхнула с себя сон и поняла: она в своей спальне, и звонит телефон. Завернувшись в простыню, словно звонивший мог увидеть ее наготу, Вера сняла трубку.

— Да.

— Вера Моннере?

Мужской голос. Незнакомый.

— Да, — с некоторым недоумением ответила она. Щелчок — повесили трубку:

Вера посмотрела вокруг.

— Пол! Ты где?

Ее голос звучал озабоченно. Осборн не отвечал, и Вера поняла, что он ушел. Она поднялась с постели и увидела в старинном зеркале над туалетным столиком свое обнаженное тело. Дверь в ванную была открыта. В раковине и на полу валялись полотенца, занавеска над ванной наполовину сорвана. Туфли почему-то оказались на сиденье унитаза. Сразу было видно, что в ванной тоже неистово много часов подряд занимались любовью. Ничего подобного тому, что происходило этой ночью, Вере никогда прежде не доводилось испытать. У нее болело все тело, стертые места ныли и саднили. Она словно отдалась дикому зверю и, соединившись с ним, дала волю необузданной страсти, которая, раз за разом разгораясь, превратилась в ненасытный чувственный голод и утолить его можно было, только доведя себя до полного изнеможения.

Вера разглядывала себя в зеркале. Что-то в ней неуловимым образом изменилось. Вроде бы та же стройная фигура, те же небольшие крепкие груди, такие же черные блестящие волосы, хотя и непривычно разметавшиеся. И все же прежней Веры нет — в девушке, смотрящей на нее из зеркала, что-то исчезло, а взамен возникло нечто новое.

Снова зазвонил телефон. Вера недовольно посмотрела на аппарат, трубку сняла не сразу.

— Да, — рассеянно сказала она.

— Минуточку, — произнес голос телефонистки.

Это он!

— Здравствуй, Вера! — обрушился на нее голос Франсуа, энергичный, властный.

Вера молчала. Она вдруг поняла, что именно в ней переменилось: она перестала быть ребенком и миновала черту, перешагнув которую назад возврата нет. Жизнь переменилась, она не будет такой, как прежде. И неизвестно, к лучшему это или к худшему.

— Здравствуй, — наконец сказала она. — Здравствуй, Франсуа.

* * *

Пол Осборн ушел из квартиры Веры вскоре после полудня. Он доехал до своего отеля на метро. В два часа дня, одетый в джинсы, свитер и кроссовки, он уж вел голубой «пежо» (машина была взята напрокат) по авеню де Клиши. Дотошно следуя карте Парижа, выданной ему прокатным агентством, Осборн свернул на улицу Мартр, выехал на шоссе и помчался на северо-восток вдоль реки. В течение следующих двадцати минут он трижды останавливался, осматривал берег, но подходящего места не попадалось.

В два тридцать пять Осборн проскочил лесистый проселок, сворачивавший к Сене. Развернув машину, Пол вернулся и поехал по проселку. Через четверть мили дорога вывела к уединенной стоянке, сразу за которой начинался крутой спуск к реке. Собственно говоря, это была даже не стоянка, а просто большая поляна, со всех сторон окруженная деревьями и опоясанная грунтовой дорогой. Осборн поехал по ней и, чуть не доезжая поворота на шоссе, нашел то, что искал: присыпанный гравием съезд к реке. Остановив машину, Пол оглянулся назад. Шоссе отсюда было не меньше чем в полумиле. Берег надежно скрыт за деревьями и кустарником.

В летнее время здесь, должно быть, собиралось немало народу — позагорать и искупаться. Но в дождливый октябрьский день вокруг не было ни души.

Выйдя из «пежо», Осборн стал спускаться вниз. Впереди сквозь деревья просвечивала река. Темное небо, затянутое тучами, и сплошная пелена дождя словно отгородили Осборна от всех на свете. Крутой щебенчатый съезд к воде, изрытый камнями, наверняка использовался для того, чтобы спускать по нему маленькие яхты и лодки.

У самой воды догнивали останки деревянного причала — видимо, в прежние годы здесь была пристань или паром. Кто им пользовался? Для каких целей? Сколько солдат высадились здесь за минувшие века, сколько человек прошли по этому спуску?

Гравий незаметно перешел в песок, а тот, в свою очередь, сменился вязким, красноватым илом. Осборн, осторожно ступая, двинулся вперед. По песку можно было свободно идти, но в иле кроссовки сразу увязли. Осборн насколько мог стряхнул с них грязь и посмотрел на реку. Сена неторопливо несла свои воды, взвихриваясь маленькими водоворотами. Метрах в тридцати ниже по течению вперед выдавался небольшой скалистый мысок, покрытый деревьями. Сужаясь, река заметно ускоряла свой неторопливый бег.

Осборн долго смотрел на воду, явственно представляя себе, как будет осуществлять свой план. Потом, широко шагая, вернулся к купе деревьев у подножия холма, нашел сук потолще, отнес его к реке и бросил в воду. В первые секунды сук не двигался с места, затем течение медленно потащило его за собой вокруг мыса и уволокло на середину реки. Осборн следил по часам. Понадобилось всего десять секунд, чтобы сук тронулся с места. Еще двадцать секунд — и он скрылся за скалистым мысом. Итак, всего за полминуты сук исчез из виду.

Оглядевшись, Осборн направился к небольшой роще. Ему нужно было найти что-нибудь потяжелее, чем сук, — что-нибудь, приближающееся к весу человеческого тела. Вскоре он нашел сухое бревно. С трудом поднял его, кое-как дотащил до берега и столкнул в воду. Как и сук, бревно некоторое время оставалось на месте, а потом поплыло вдоль берега. Достигло мыса, отдрейфовало к середине реки. Осборн вновь следил по часам. Понадобилось тридцать две секунды, а затем бревно скрылось из виду. Весило оно не меньше пятидесяти фунтов. Канарак, судя по всему, весил около ста восьмидесяти. Конечно, он тяжелее, чем бревно, но зато бревно было во столько же, если не больше, раз тяжелее, чем сук. Тем не менее плыли они с одинаковой скоростью и были унесены течением за те же полминуты.

Осборн почувствовал, как у него учащается пульс, а под мышками выступает пот, когда осознал: план вполне реален, он сработает! Осборн сначала медленно, потом быстрее побежал вдоль берега по направлению к мысу. Как он и предполагал, течение в этом месте было быстрым и глубоким. Оно подхватит парализованного сукцинилхолином Канарака, подобно бревну, и меньше чем через полминуты тот окажется на середине реки, увлекаемый стремниной вниз по течению.

И все же следовало проверить, нет ли впереди каких-либо препятствий, за которые тело может зацепиться. Пробираясь сквозь заросли высокой травы и кустарника, Осборн спустился примерно на полмили вниз по течению. Берега становились все круче, течение все быстрее. В конце концов, поднявшись на вершину холма, Осборн остановился, удовлетворенный. Сколько хватало глаз, река свободно катила свои воды. Не было ни песчаных кос, ни островков, ни заторов. Лишь водная гладь, стремительно бегущая вдаль меж широких полей. Не было поблизости ни домов, ни заводов, ни мостов. Кто в этой безлюдной сельской местности заметит уносимое стремниной тело?

В особенности, если делу помогут дождь и темнота.



Глава 21

Лебрюн и Маквей проследили за Осборном и Верой до музея естественной истории. Там слежку продолжила другая полицейская машина, сопровождавшая американца и его подругу до Вериной квартиры на острове Сен-Луи.

Как только Вера и Осборн скрылись в подъезде, Лебрюн по рации отправил запрос в информационный отдел, и уже через сорок секунд в его распоряжении был список всех жильцов этого дома.

Наскоро просмотрев компьютерную распечатку, инспектор передал ее Маквею. Тот надел очки и углубился в чтение. Список, впрочем, был совсем невелик. В доме номер восемнадцать по набережной Бетюн значилось всего шесть квартир. Фамилии двух жильцов были с одним инициалом, что означало: в квартире живет незамужняя женщина. Одну из них звали М. Сейриг, вторую В. Моннере. Запрос в транспортную полицию позволил установить, что у обеих женщин имеются водительские права. Моник Сейриг оказалась дамой шестидесяти лет от роду. Это означало, что Вера Моннере, двадцати шести лет, и есть та, кто им нужен. Прошла еще минута, и фотокопия водительских прав Веры Моннере была в руках у Лебрюна. По фотографии не составило труда определить, что именно эта девушка вошла с Полом Осборном в подъезд.

И тут произошло нечто неожиданное. Из полицейского управления последовал приказ снять наружное наблюдение за домом. Инспектору Лебрюну было сказано, что за доктором Осборном следит Интерпол, а парижская полиция тут совершенно ни при чем. Если Интерполу так уж нужно следить за тем, как американец развлекается со своей подружкой, пусть Интерпол за это и платит, а у парижской полиции бюджет не резиновый. Маквею не нужно было объяснять, что все это значит. Он прекрасно знал, что такое городской бюджет и как политиканы любят разглагольствовать о разбазаривании денег налогоплательщиков. Когда Лебрюн с извинениями доставил его назад в полицейское управление, американскому детективу оставалось лишь, пожав плечами, усесться в бежевый «опель», предоставленный в его распоряжение Интерполом, и отправиться на остров Сен-Луи самому.

Поездка заняла минут сорок, никак не меньше. Пришлось немало покружить по городу, прежде чем Маквей наконец оказался на автостоянке позади дома Веры Моннере. Каменный с лепниной дом на полквартала содержался в идеальном порядке. Со двора он казался неприступной крепостью — тяжелые двери черного хода были наглухо закрыты, словно дом изготовился к осаде.

Маквей выбрался из машины, обошел здание по мощенной булыжниками улочке и приблизился к парадному подъезду. Моросил дождь, было холодно. Ноги скользили по булыжной мостовой. Детектив вынул из кармана носовой платок, высморкался, спрятал платок обратно. Как чудесно было бы оказаться сейчас в Лос-Анджелесе, где тепло и солнечно. Посидеть в парке Ранчо, напротив входа в киностудию «XX век Фокс». Восемь часов утра, начинает пригревать солнышко, идешь себе на работу, а там, если день выдастся без особых происшествий, можно приятно провести время с коллегами — ребятами из отдела по расследованию убийств.

Маквей прошелся по улице взад-вперед. К немалому своему удивлению, он увидел, что набережная здесь совсем узкая и Сена подступает вплотную к домам. Он мог бы протянуть руку и дотронуться до борта проплывавшей мимо баржи. Противоположный берег Сены вверх и вниз по течению насколько хватало глаз был укутан сплошными облаками. Маквей подумал, что из каждого окна на этой набережной открывается великолепный вид на Сену.

Интересно, какую прорву деньжищ стоят здесь квартиры? Он улыбнулся. Именно так он сказал бы Джуди, своей второй жене. Вот кто был настоящей спутницей жизни. Первая жена, Валери, была слишком молода... Они поженились сразу после школы, оба еще ни черта не смыслили. Валери работала в супермаркете, а он сначала учился в полицейской академии, потом проходил стажировку. Для Валери ни ее работа, ни его карьера ровным счетом ничего не значили. Она хотела от жизни только одного — детишек: двух мальчиков и двух девочек, как у ее родителей. Это был предел ее мечтаний. Маквей уже третий год работал в лос-анджелесской полиции, когда Валери наконец забеременела. А четыре месяца спустя, когда его не было дома (он расследовал дело по угону автомобиля), у Валери случился выкидыш, и она умерла от потери крови по дороге в больницу.

Какого черта он вспомнил все это?

Маквей поднял голову и сквозь кованую резную решетку посмотрел на дверь парадного подъезда. Там дежурил консьерж в ливрее. Вид у него был такой, что Маквей сразу понял — лучше не соваться. Этот тип пустит его внутрь разве что с предъявлением ордера на обыск. А что дал бы такой ордер? Ровным счетом ничего. Да и зачем вообще врываться в квартиру? Чтобы застукать Осборна и мадемуазель Моннере в кровати? К тому же еще не факт, что оба они по-прежнему в квартире — как-никак прошло без малого два часа с тех пор, как люди Лебрюна сняли наружное наблюдение.

Маквей повернулся и зашагал назад к стоянке. Через пять минут он уже сидел за рулем «опеля», пытаясь сообразить, как доехать с острова Сен-Луи до своей гостиницы. Наконец решился и не без колебаний повернул направо. Тут-то на глаза ему и попалась телефонная будка. Маквей затормозил у тротуара, вошел в телефон-автомат, открыл справочник, нашел там В. Моннере и набрал номер. Телефон долго звонил, и Маквей уже собирался повесить трубку, когда женский голос вдруг ответил.

— Вера Моннере? — спросил он.

После паузы женщина ответила:

— Да.

Удовлетворившись, Маквей повесил трубку. По крайней мере, хоть один из них все еще на месте.

* * *

— Вера Моннере, набережная Бетюн, восемнадцать? Только имя и адрес? — Маквей захлопнул папку и уставился на Лебрюна. — Вы хотите сказать, что больше в досье ничего нет?

Лебрюн загасил сигарету и кивнул. Было начало седьмого. Они сидели в кабинете инспектора — клетушке на четвертом этаже полицейского управления.

— Да какой-нибудь десятилетний участник телевикторины и то раскопал бы больше! — разъярился Маквей, что вообще-то было ему несвойственно. Всю вторую половину дня он провел в отеле Пола Осборна, занимаясь тем, что на официальном языке называется «незаконным вторжением». Он перерыл все вещи Осборна, но ничего интересного не обнаружил. Лишь массу использованных полотенец и простыней, дорожные чеки, витамины, антибиотики, таблетки от головной боли и презервативы. В номере Маквея можно было найти тоже самое — разве что за исключением презервативов. Нет, Маквей не был принципиальным противником презервативов, просто после смерти Джуди он как-то начисто утратил интерес к сексу. За четыре минувших года этот интерес так и не проснулся. Надо же, а все годы совместной жизни он так мечтал о других женщинах. Любых — совсем зеленых девчонках и опытных, немолодых красавицах. Многие из них с удовольствием улеглись бы в постель с детективом из отдела по расследованию убийств, но Маквей так и не позволил себе ничего подобного, ограничился одними фантазиями. А потом, когда Джуди не стало, куда-то подевались и фантазии. Он был похож на человека, который долго страдал от голода, а потом, когда появилась еда, вдруг оказалось, что у него нет аппетита.

Кроме использованных билетов в лондонский театр «Амбассадор», с которых, собственно, все и началось, маломальский интерес представляли ресторанные счета, которые Маквей обнаружил в осборновской записной книжке. Ресторанных счетов было два: один — от тридцатого сентября, второй — от первого октября. Первый — женевский, второй — лондонский. Осборн платил за двоих. Больше ничего выяснить не удалось. Лишь то, что объект поужинал вдвоем с кем-то сначала в Женеве, потом в Лондоне. Подумаешь — то же самое ежедневно делают сотни тысяч. Французской полиции Осборн сказал, что в лондонском отеле останавливался один. Про ужин они его, очевидно, не спрашивали, да, собственно, с какой стати? Ведь даже сейчас у Маквея нет сколько-нибудь серьезных оснований подозревать Осборна в причастности к убийствам с обезглавливанием.

Видя расстроенное лицо американца, Лебрюн улыбнулся.

— Друг мой, не забывайте, что вы находитесь в Париже.

— Что вы этим хотите сказать?

— Всего лишь то, что десятилетний участник телевикторины... — тут Лебрюн выдержал эффектную паузу, — вряд ли ответил бы, кто является любовницей премьер-министра.

У Маквея отвисла челюсть.

— Шутите?!

— Какие уж тут шутки. — Лебрюн зажег новую сигарету.

— А Осборну это известно?

Лебрюн пожал плечами.

Маквей насупился.

— То есть вы хотите сказать, что мне к этой девице соваться нельзя. Я правильно понял?

— Правильно, — слегка улыбнулся Лебрюн.

Он считал, что ветерану сыска — даже американцу — не подобает так уж удивляться обычным человеческим слабостям вроде любовной интрижки. Маквей должен понимать, какими сложными и деликатными бывают подобные дела.

Детектив встал.

— Что ж, тогда прощайте. Заеду в отель, и назад, в Лондон. Если у вас появятся еще какие-нибудь подозреваемые, проверьте их для начала сами, о'кей?

— Я ведь и собирался поступить именно так, — усмехнулся Лебрюн. — Это вы настояли на том, чтобы прилететь в Париж.

— Ладно. В следующий раз не забудьте отговорить меня от этого. — Маквей направился к двери.

— Постойте-ка, — сказал Лебрюн, гася сигарету. — Я полдня пытался до вас дозвониться.

Маквей молчал. Его методы расследования никого не касаются, даже если они не всегда законны. Маквей не привык посвящать в тонкости своей методики коллег — будь они французскими полицейскими, сотрудниками Интерпола, служащими Скотленд-Ярда или лос-анджелесской полиции.

— А жаль, что не удалось до вас дозвониться, — сказал Лебрюн.

— В чем дело? — буркнул Маквей, подозревая, что у француза есть для него что-то важное.

Лебрюн достал из ящика стола папку.

— Мы тут расследуем одно дельце... — Он протянул папку Маквею. — Помощь опытного профессионала не помешала бы.

Маквей подозрительно посмотрел на него, потом открыл папку. Там были фотографии мужчины, зверски убитого в какой-то квартире. Крупным планом — колени убитого. Чашечки раздроблены выстрелами из огнестрельного оружия.

— Стреляли из американского кольта тридцать восьмого калибра с глушителем. Пистолет лежал рядом с трупом. Никаких отпечатков, серийный номер сточен, — невозмутимым тоном сказал Лебрюн.

Маквей посмотрел на следующие два фотографии. На первой было раздутое до неестественных размеров лицо.

Выкатившиеся глаза, в которых застыл ужас. Вокруг шеи обмотан провод. На следующей фотографии — область паха. Половые органы начисто отстреляны.

— Господи Иисусе, — пробормотал Маквей.

— Стреляли из того же оружия, — пояснил Лебрюн.

Маквей поднял глаза.

— Парню пытались развязать язык.

— Если б на его месте бы я, то сообщил бы им все на свете, — заметил инспектор. — Лишь бы поскорее прикончили.

— Зачем вы это мне показываете?

Маквей знал, что парижская уголовная полиция — одна из лучших в мире. Вряд ли она нуждается в советах чужака.

Лебрюн улыбнулся.

— Просто не хочу, чтобы вы уезжали в Лондон. Побудьте здесь еще.

— Не пойму, к чему вы клоните. — Маквей снова взглянул на фотографии.

— Этого человека зовут Жан Пакар. Он работал частным детективом в парижском отделении агентства «Колб Интернэшнл». Во вторник доктор Осборн нанял Жана Пакара, чтобы выследить одного человека.

— Осборн?

Лебрюн зажег еще одну сигарету и кивнул.

— Это сделал не Осборн, а настоящий профи, — сказал Маквей.

— Я не знаю. Наши эксперты обнаружили смазанный отпечаток пальца на осколке от стакана. Отпечаток принадлежит не Осборну. У нас в компьютере такого вообще нет. Мы послали запрос в Лион, в штаб-квартиру Интерпола.

— Ну и?..

— Послушайте, Маквей, это произошло всего несколько часов назад.

— Осборн тут ни при чем, — уверенно сказал Маквей.

— Разумеется, его там не было. Вполне возможно, что это вообще совпадение и с нашей историей никак не связано.

Маквей опустился на стул.

Лебрюн сунул папку обратно в ящик стола.

— Знаю, о чем вы сейчас думаете. Следствие и так зашло в тупик, а убийство Жана Пакара не имеет никакого отношения к вашим безголовым телам и отрубленной голове. Но вы ведь прибыли в Париж из-за Осборна. Он — ваша единственная зацепка. И теперь вдруг такое совпадение. Вы наверняка спрашиваете себя, а если все-таки еще покопаться, вдруг связь обнаружится. Я правильно понимаю ход ваших мыслей?

Маквей поднял глаза.

— Правильно.



Глава 22

Под ее окнами стоял черный лимузин.

Вера увидела его из окна. Сколько раз ей приходилось дожидаться появления этой черной машины? Сколько раз сердце ее замирало, когда лимузин выезжал из-за угла? А теперь ей хотелось, чтобы эта машина не имела к ней ни малейшего отношения. Как было бы замечательно, если бы она наблюдала эту сцену со стороны, а лимузин заезжал бы не за ней.

Вера была одета в черное платье, в черные чулки, в ушах — жемчужные серьги, на шее — жемчужное ожерелье. На плечи она набросила короткое манто из серебристой норки.

Шофер открыл перед ней заднюю дверцу, и Вера села. Секунду спустя машина тронулась с места.

* * *

В четыре пятьдесят пять Анри Канарак вымыл руки, пробил время на своем пропуске. Рабочий день окончен. В раздевалке его поджидала Агнес Демблон.

— Тебя подвезти? — спросила она.

— Зачем? Обычно ты ведь меня не подвозишь. Остаешься здесь, пока не проверишь кассу.

— Но сегодня необычный день...

— Тем более. Сегодня все должно быть так же, как всегда. Понимаешь?

Он надел куртку и, не оглядываясь, вышел под дождь. От служебного выхода до улицы было всего несколько шагов. Канарак поднял воротник и быстро зашагал по улице. Две минуты шестого.

У тротуара с противоположной стороны был припаркован голубой «пежо». Капли дождя молотили по сияющей лаком крыше. В салоне было темно. Пол Осборн сидел за рулем и ждал.

На углу Канарак повернул на бульвар, и Осборн тут же включил зажигание. Завернув за угол, он двинулся налево вслед за Канараком и посмотрел на часы. Семь минут шестого, а на улице почти совсем темно — из-за дождя. Сначала Осборну показалось, что Канарак исчез, но вскоре он увидел знакомую фигуру, неторопливо шагавшую по тротуару. Судя по походке, Канарак ничего не подозревал — то ли уже успокоился, то ли вообще не придал инциденту в кафе особого значения, решил, что на него напал какой-то псих.

Канарак остановился у светофора. Осборн тоже. Он чувствовал, как его захлестывает волнение. "Сделай это прямо сейчас, — шептал внутренний голос. — Нажми на акселератор и сбей его, как только он ступит на мостовую. Никто тебя не увидит. Даже если случайный прохожий запомнит номер, что с того? Скажешь полиции, что ехал в темноте, ничего не видел, лил дождь. Кого-то сбил? Может быть. В такую погоду все может быть. Откуда они узнают, что это тот самый человек, на которого ты набросился в кафе? Ведь они понятия не имеют, кто он такой.

Нет! Даже не думай! В прошлый раз ты чуть было все не погубил, поддавшись порыву. Кроме того, мало просто убить Канарака. Нужно получить от него ответ на вопрос. Это не менее важно, чем отомстить. Поэтому нужно успокоиться, взять себя в руки и действовать в соответствии с планом. Как только подействует первый укол сукцинилхолина, легкие Канарака вспыхнут огнем от недостатка кислорода, потому что откажут мышцы, необходимые для работы легких. Он начнет задыхаться, перепугается как никогда в жизни и будет готов ответить на любой вопрос, но будет поздно — язык ему тоже откажет.

Потом действие препарата начнет ослабевать, Канараку станет легче дышать. Он взбодрится, решит, что самое страшное позади. И тут нужно будет показать ему второй шприц. Сказать, что вторая доза будет гораздо больше первой. От одной мысли о том, что только что пережитый кошмар повторится вновь, Канарак затрепещет. Тогда-то он и ответит на все твои вопросы. Он расскажет обо всем".

Осборн взглянул на свои руки и увидел, что костяшки пальцев побелели — так сильно он вцепился в руль. Казалось, сожми он пальцы еще сильнее, и руль треснет. Осборн глубоко вздохнул, заставил себя расслабиться. Напряжение немного спало.

Зажегся зеленый свет, и Канарак перешел на другую сторону улицы. Он был уверен, что за ним следят — то ли американец, то ли полиция, хотя последнее маловероятно. Как бы то ни было, нельзя подавать виду. Нужно вести себя точно так же, как он вел себя в течение последних десяти лет, возвращаясь с работы домой. Уйти из булочной ровно в пять, зайти в какое-нибудь кафе по дороге, потом поехать домой на метро.

Отсюда рукой подать до кафе «Ле Буа». Нарочно замедлив шаг, Канарак всем своим видом старался показать: идет простой работяга, уставший после долгого трудового дня. Навстречу ему попалась молодая женщина с собакой, а затем показалась и тяжелая стеклянная дверь «Ле Буа».

Многие заходили сюда отдохнуть после работы, поэтому внутри было шумно и накурено. Канарак хотел сесть поближе к окну, чтобы его можно было увидеть с улицы, но все столики оказались заняты. Пришлось сесть к бару. Канарак заказал кофе с ликером. Взгляд его был устремлен на дверь. Полицейского в штатском он узнает сразу — есть особые приметы, характерные признаки. Например, полицейские почти всех стран мира, отправляясь на задание, надевают черные туфли и белые носки.

Другое дело — американец. Во время нападения Канарак почти не успел его рассмотреть. И потом, когда американец следовал за ним в метро, Канарак был настолько потрясен, что не сумел разглядеть преследователя как следует. Запомнил лишь, что американец высокого роста, темноволосый и очень сильный.

Когда ему подали кофе, Канарак не сразу стал пить, а немного выждал. Потом взял чашечку, отпил и почувствовал, как внутри все согревается. Он вспомнил, как пальцы Осборна сжимали его горло. Американец явно хотел его задушить. Это странно. Если Осборна прислали, чтобы его убить, то разумнее было бы воспользоваться пистолетом или ножом. Убивать голыми руками в общественном месте? Чушь какая-то.

Жан Пакар, к сожалению, знал очень мало, толку от него добиться не удалось.

Добыть адрес частного детектива оказалось совсем несложно, хоть его домашний телефон и адрес, разумеется, в адресной книге отсутствовали. Канарак позвонил на коммутатор компании «Колб интернэшнл» в Нью-Йорк. Говорил он по-английски, с неподражаемым американским акцентом. Сказал, что звонит из своего автомобиля, находится в штате Индиана. Ему срочно нужно разыскать сводного брата, который работает в «Колб интернэшнл». Имя брата — Жан Пакар. Несколько лет назад Жан переехал в Париж, и с тех пор они не контактировали. Дело в том, что восьмидесятилетняя мать Жана тяжело больна, лежит в больнице и вряд ли доживет до утра. Не могут ли в компании сообщить ему телефон Жана?

В это время года между Парижем и Нью-Йорком пять часов разницы. Это означало, что если в Нью-Йорке сейчас шесть часов вечера, то в Париже уже одиннадцать и в офисе «Колб интернэшнл» никого нет. Дежурный оператор из Нью-Йорка доложил начальству. Дело казалось достаточно простым — обычные семейные проблемы. С Парижем связаться невозможно — там рабочий день уже закончился. Как быть? Кроме того, в шесть часов рабочий день уже заканчивался и в нью-йоркском офисе. Начальство тоже торопилось домой. Поэтому почти без колебаний оно дало санкцию, и оператор сообщил «сводному брату» телефон Жана Пакара в Париже.

Двоюродный брат Агнес Демблон работал диспетчером в управлении пожарной охраны первого парижского округа. Поэтому узнать адрес по телефону удалось без проблем. Так Канарак вышел на Жана Пакара.

Два часа спустя, в начале второго ночи, Анри Канарак стоял у подъезда дома Жана Пакара, находившегося в северной части французской столицы. Еще через двадцать минут Канарак уже спускался по черной лестнице, а тело Жана Пакара — точнее, то, что от него осталось, — валялось в гостиной на полу.

Допрос дал совсем немного. Пакар сообщил фамилию клиента и название гостиницы. Больше ничего. На другие вопросы — почему Осборн преследует Канарака, зачем он нанял частного детектива, работает ли он на кого-то другого, — Пакар ответить не смог. Канарак был уверен, что частный детектив ничего не утаил. Конечно, Жан Пакар был крепким орешком, но не до такой же степени. В начале шестидесятых Канарак прошел курс спецподготовки в американских частях особого назначения. В начале вьетнамской войны он руководил разведвзводом, совершал рейды в тыл противника и отлично умел выколачивать информацию из любого, даже самого упрямого «клиента».

Таким образом, ничего кроме имени и адреса добыть не удалось. Теперь он знает об Осборне столько же, сколько тот знает о нем. После долгих размышлений Канарак пришел к выводу, что Осборн может быть лишь представителем Организации. В Париж его послали с одной-единственной целью — убрать Канарака. Покушение было организовано из рук вон плохо, наемный убийца явно схалтурил. И тем не менее других вариантов быть не могло: Осборн прислан Организацией.

Самое печальное то, что, если он убьет Осборна, они просто пришлют следующего. Если, конечно, Организация действительно его расколола. Остается надеяться лишь на то, что Осборн — не профессионал, а любитель, охотник за скальпами. Есть такие спортсмены, которые за определенное вознаграждение рыщут по белу свету, имея при себе список тех, кого нужно убрать. Допустим, Осборн столкнулся с Канараком случайно и по собственной инициативе нанял Пакара. Если так — надежда еще есть.

Дверь кафе распахнулась, и Канарак поднял голову. На пороге стоял мужчина в плаще. Высокий, в шляпе. Мужчина осмотрел зал, повернулся в сторону бара, встретился взглядом с Канараком и тут же отвел глаза. Потом повернулся и вышел. Канарак немного успокоился — это был не полицейский и не американец. Так, посторонний.

Осборн все так же сидел за рулем своего «пежо». Он увидел, как к двери приблизился какой-то мужчина в плаще, заглянул внутрь, а потом пошел дальше. Этот человек не имеет к Канараку никакого отношения, решил Осборн.

Пекарь вошел в «Ле Буа» в пять пятнадцать. Прошло полчаса. Осборн уже проверил: поездка на машине до выбранного на реке места даже в час пик занимает не больше двадцати пяти минут. Пост возле булочной Осборн занял в четыре. Пока дожидался Канарака, успел, выйдя из машины, исследовать местность.

Он обошел все окрестные кварталы и обнаружил три переулка и два подъездных пути к заколоченным складским помещениям. Если завтра вечером, в пятницу, Канарак пойдет той же дорогой, что сегодня, ему не миновать этих узких проулков, куда не выходит ни одна дверь жилого дома и почти нет фонарей.

Осборн будет одет так же, как сегодня: в джинсы и кроссовки. Надвинет на лицо шапку с козырьком, затаится в темноте и будет ждать. На Канарака он набросится сзади, держа в руке шприц с сукцинилхолином. Второй шприц — на всякий случай — будет держать в кармане. Левой рукой он обхватит Канарака за шею, затащит его в переулок и воткнет ему иглу в правую ягодицу — прямо через брюки. Канарак, конечно, будет отчаянно сопротивляться, но для укола достаточно всего четырех секунд. Потом можно будет его выпустить — пусть немного порезвится. Может быть, полезет драться и попытается бежать. Да только через двадцать секунд у него начнут неметь ноги, еще через двадцать секунд он рухнет. Тогда он подхватит его под мышки и затащит в автомобиль. Если рядом окажется кто-то из прохожих, надо будет сказать по-английски, что его друг-американец здорово набрался, нужно доставить его домой. К тому времени все мышцы Канарака будут парализованы, и он не сможет произнести ни слова. В машине беспомощный и перепуганный Канарак будет полностью во власти Осборна. Все мысли его будут заняты только одним — как бы не задохнуться.

«Пежо» помчится по вечернему Парижу к уединенному парку над рекой. Постепенно действие сукцинилхолина начнет ослабевать, Канарак вновь обретет способность дышать. В этот момент Осборн покажет ему второй шприц, объяснит, кто он такой и что ему нужно.

Пригрозит Канараку еще одним уколом с двойной дозой препарата, если тот не выложит все начистоту. Тогда-то он и задаст свой главный вопрос: почему Канарак убил его отца? Можно не сомневаться — этот тип скажет всю правду.



Глава 23

В пять минут седьмого Анри Канарак вышел из кафе и со скучающим видом направился к станции метро.

Осборн проводил его взглядом, потом включил свет в салоне и посмотрел на карту. Через тридцать пять минут он уже находился в десяти с половиной милях от этого места, в Монруже, рядом с домом Канарака. Оставив машину в переулке, Осборн спрятался в подъезде, напротив дома Канарака. Объект появился через пятнадцать минут, вошел в подъезд, закрыл за собой дверь. Не было ни малейших признаков того, что пекарь чувствует за собой слежку или чего-то боится. Осборн улыбнулся. Все шло по плану, подготовку можно было считать законченной.

Без двадцати восемь он подъехал к своему отелю, отдал ключи от машины швейцару и вошел в вестибюль. Спросил у дежурной, не звонил ли ему кто-нибудь.

— Нет, месье, к сожалению, никто не звонил, — ответила дежурная, миниатюрная брюнетка.

Осборн поблагодарил ее и отошел от стойки. Он надеялся, что Вера позвонит. Не позвонила — тем лучше. Сейчас не стоит отвлекаться. Следует сосредоточиться на главном. Какой черт дернул его сказать полицейскому, что он собирается пробыть в Париже пять дней. С тем же успехом можно было сказать: неделя, десять дней, две недели. А теперь приходится торопиться и рисковать. Все должно совершиться в кратчайший срок. Времени у него в обрез. Оно не рассчитано на сбои и непредвиденные обстоятельства. А как быть, если Канарак завтра заболеет и вообще не пойдет на работу? Что, вламываться к нему домой? А семья — жена, родственники, соседи? Такой поворот событий планом не предусмотрен. Других вариантов у него нет и не может быть. Бикфордов шнур уже подожжен, отступать некуда. Остается лишь надеяться на успех.

Осборн решил, что больше не будет терзаться бесполезными волнениями, и отправился в сувенирный магазинчик — в другом конце вестибюля — купить какую-нибудь газету на английском языке. Стоя в небольшой очереди в кассу, он думал, что было бы, если бы Жан Пакар не сумел разыскать Канарака, так быстро? Неужели пришлось бы уехать, а потом возвращаться в Париж еще раз? Вполне возможно, что французская полиция внесла его имя в компьютер, взяла на заметку. Придется выжидать, тянуть время. А что, если детектив вообще не сумел бы разыскать Канарака? Как бы Осборн стал жить дальше? К счастью, Жан Пакар выполнил свою работу хорошо и быстро. Остальное зависит от самого Осборна. Надо расслабиться, сказал он себе. Его рассеянный взгляд упал на газеты.

Там он увидел нечто, повергшее его в шок. С фотографии на него глядело мертвое лицо Жана Пакара. Заголовок крупными буквами. «ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО ЧАСТНОГО ДЕТЕКТИВА!»

Ниже подзаголовок: «Бывший наемник убит после чудовищных истязаний».

Прилавок поплыл перед глазами Осборна, закружился сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Пришлось опереться о него рукой. Сердце бешено колотилось, было трудно, дышать. Осборн еще раз взглянул на газетную страницу. Никакой ошибки — знакомое лицо, и над ним не оставляющий сомнений заголовок.

Кассирша спросила, хорошо ли он себя чувствует. Осборн рассеянно кивнул, вынул из кармана мелочь, расплатился. Кое-как добрел до лифта. Итак, совершенно ясно: Анри Канарак узнал, что Жан Пакар его выследил. Пекарь взял инициативу в свои руки. Осборн торопливо пробежал глазами статью. Имя Канарака не упоминалось. В статье говорилось лишь, что полиция обнаружила труп частного сыщика, но не выдвинула никаких версий и отказалась обсуждать убийство с журналистами.

Осборн стоял, дожидаясь лифта. Рядом дожидались трое японских туристов и какой-то мужчина в мятом сером костюме. Осборн пытался собраться с мыслями.

Двери лифта распахнулись, оттуда вышли двое. Осборн и остальные вошли в кабину. Один из японцев нажал на кнопку пятого этажа, мужчина в сером костюме ехал на девятый этаж, Осборн — на седьмой.

Двери кабины закрылись, и лифт пополз вверх.

Что теперь? Первым делом Осборн подумал про досье, которое должен был завести на своего клиента Жан Пакар. Через это досье полиция сразу же выйдет на него и на Анри Канарака. Потом Пол вспомнил, что рассказывал Пакар о методике работы «Колб интернэшнл». Агентство гордится тем, что умеет защитить интересы своих клиентов. Его сотрудники работают с заказчиками в тесном контакте, а после выполнения задания передают клиентам все собранные материалы. В агентстве не остается даже копии. «Колб» полностью гарантирует сохранение тайны — это вопрос профессиональной этики. Однако Пакар не отдал Осборну никакого досье. Где же оно?

Тут Пол вспомнил, что детектив вообще ничего не записывал. Может быть, никого досье вовсе нет. Как знать, возможно, таков нынче метод работы частного сыска. Утечки информации быть не может. Ведь имя и адрес Канарака агент записал на салфетке в самый последний момент и передал Осборну из рук в руки. Салфетка до сих пор лежала в кармане осборновского пиджака. Скорее всего это и есть все досье.

Лифт остановился на пятом этаже, японцы вышли. Кабина поползла дальше. Осборн рассеянно взглянул на мужчину в мятом костюме. Где-то он его уже видел, но не мог вспомнить, где именно. На седьмом этаже двери опять раскрылись, и Осборн вышел. Мужчина в сером костюме последовал за ним. Правда, Осборн свернул направо, а мужчина — налево.

Идя по коридору, Осборн обдумывал ситуацию уже спокойнее. Потрясение известием в гибели Пакара прошло. Нужно какое-то время, чтобы оценить ситуацию и решить, как быть дальше. Предположим, Пакар перед смертью рассказал Канараку о своем клиенте, сообщил имя, адрес гостиницы. Раз Канарак убил детектива, то вполне может прикончить и заказчика.

Внезапно Осборн услышал шаги за своей спиной. Оглянувшись, он увидел все того же мужчину в сером костюме и вспомнил, что тот жал на кнопку девятого этажа, а никак не седьмого. Справа открылась дверь, и какой-то молодой парень выставил поднос с грязной посудой. Мельком взглянув на Осборна, он снова закрыл дверь, щелкнул замок.

Теперь Осборн остался в коридоре наедине с незнакомцем. Повинуясь внутреннему сигналу тревоги, он резко остановился, спросил, обернувшись:

— Что вам от меня нужно?

— Чтобы вы уделили мне несколько минут, — спокойным, мирным тоном проговорил Маквей. — Меня зовут Маквей. Я из Лос-Анджелеса, как и вы.

Осборн внимательно осмотрел незнакомца. Ему было за шестьдесят, рост около пяти футов десяти дюймов, вес под двести фунтов. Зеленые глаза смотрели добродушно, почти ласково; седеющие каштановые волосы, на макушке сквозь них просвечивает лысина. Костюм из дешевых, синтетическая рубашка голубого цвета и галстук не в тон. Мужчина был похож на дедушку, приехавшего в город к внукам. Так сейчас, наверное, выглядел бы отец Осборна, будь он жив. Пол решил, что бояться нечего, и спросил уже не так настороженно:

— Мы с вами знакомы?

— Я полицейский. — Маквей показал значок.

У Осборна отчаянно забилось сердце. На секунду ему показалось, что он опять, как только что в сувенирном магазинчике, окажется на грани обморока. Он с трудом произнес:

— Ничего не понимаю. Что-нибудь случилось?

Из-за угла появилась пожилая пара в вечерних костюмах. Маквей посторонился, давая им пройти. Те улыбнулись и слегка кивнули. Подождав, пока они отойдут подальше, Маквей вновь взглянул на Осборна.

— Почему бы нам не зайти к вам в номер? — Он кивнул на дверь осборновского номера. — Или, если хотите, можем спуститься в бар.

Маквей по-прежнему говорил доброжелательно, без малейшего нажима. Ему, собственно, было все равно, где разговаривать с Осборном — в номере или в баре. Так или иначе, наутек хирург не бросится — это было ясно. А номер Маквей уже успел осмотреть.

Пол встревожился не на шутку, но старался не показать этого. В конце концов, пока он ничего еще не натворил. Разве что с помощью Веры раздобыл сукцинилхолин, что, конечно, не вполне законно, но уголовным преступлением не является. К тому же этот Маквей работает в лос-анджелесской полиции. Здесь, в Париже, у него вообще нет никаких полномочий. Главное — не паниковать, сказал себе Осборн. Будь вежлив, попытайся выведать, что ему от тебя нужно. Вполне возможно, речь идет о какой-нибудь ерунде.

— Можно и у меня, — сказал он вслух, открыл дверь и пропустил Маквея вперед. — Прошу садиться. — Он закрыл дверь, бросил ключи и газету на столик. — Если не возражаете, я зайду в ванную, сполосну руки.

— Не возражаю.

Маквей присел на край кровати и осмотрелся, а Осборн скрылся в ванной. Комната выглядела точно так же, как утром, когда детектив с помощью удостоверения и взятки в двести франков, врученной горничной, проник сюда с незаконным обыском.

— Выпить хотите? — спросил Осборн, вытирая руки.

— Только за компанию.

— У меня нет ничего, кроме шотландского виски.

— Годится.

Осборн принес полбутылки «Джонни Уокер». Взял с подноса на письменном столе два стакана, упакованные в целлофановые пакеты, разорвал целлофан и разлил виски.

— Льда, увы, тоже нет, — сказал он.

— Так сойдет. — Взгляд Маквея упал на кроссовки Осборна, покрытые толстым слоем засохшей грязи.

— Пробежку устраивали?

— Что вы имеете в виду? — спросил Осборн, передавая детективу стакан.

Маквей кивнул на его ноги.

— Обувь у вас грязная.

— А, это... — Осборн скрыл заминку за усмешкой. — Да вот ходил погулять. Вокруг Эйфелевой башни что-то пересаживают, перерыли весь парк. Дождь, знаете ли. Такую грязь развели...

Маквей отхлебнул виски, а Осборн воспользовался паузой, чтобы попытаться угадать — удалось ему обмануть детектива или нет. Собственно говоря, он не врал: вокруг Эйфелевой башни и в самом деле велись какие-то работы. Накануне Осборн проезжал мимо и видел это собственными глазами. Тем не менее лучше сменить тему.

— Так что вам от меня нужно? — спросил он.

— Значит, так. — Маквей явно колебался. — Я был в вестибюле и видел, какое впечатление на вас произвела статья в газете. — Он кивнул на газету, лежавшую на столике.

Осборн тоже отхлебнул виски. Вообще-то он почти не пил, но в ту самую ночь, когда он впервые столкнулся с Канараком, а потом угодил в полицию, после возвращения в гостиницу Пол заказал бутылку. Сейчас он был очень этому рад.

— Так вот почему вы здесь...

Он посмотрел Маквею прямо в глаза. Итак, они знают. Главное — не проявлять лишних эмоций, не вилять. Попробуем выяснить, что именно им известно.

— Как вы знаете, господин Пакар являлся сотрудником одной международной компании, — сказал Маквей. — Я нахожусь, тут, в Париже, совсем по другому делу, работаю в контакте с парижской полицией. И вдруг это убийство... Мне сказали, что вы были одним из последних клиентов господина Пакара. — Маквей улыбнулся и еще отхлебнул из стакана. — В общем, местные полицейские попросили меня зайти к вам и побеседовать. Как-никак мы ведь оба американца. Нет ли у вас каких-нибудь догадок или подозрений? Вы понимаете, что я не могу вести допрос официально. Просто им нужна помощь.

— Да, я понимаю. Но вряд ли я смогу вам чем-нибудь помочь.

— Показалось ли вам, что господин Пакар чем-то был встревожен?

— Может быть, но он никак этого не проявил.

— Позвольте узнать, почему вы его наняли?

— Я его не нанимал. Я обратился в компанию «Колб интернэшнл», а они прислали ко мне этого человека.

— Я не это имел в виду.

— Тогда позвольте не отвечать на ваш вопрос. Это дело личное.

— Доктор Осборн, речь ведь идет об убийстве, — сказал Маквей таким тоном, будто обращался к суду присяжных.

Осборн отставил стакан. Надо же, он ничего еще не совершил, а его уже пытаются обвинить. Это ему совсем не понравилось.

— Послушайте, детектив Маквей, Жан Пакар работал на меня. Да, он погиб. Я сожалею об этом, но не имею ни малейшего представления о том, кто мог его убить и почему. Если вы пришли ко мне только за этим, то напрасно потратили время!

Осборн встал и сердито сунул руки в карманы. Его пальцы нащупали коробочку с ампулами и еще одну со шприцами. Это маленькое напоминание заставило Осборна сменить тон.

— Ладно, извините. Я вовсе не хотел на вас кидаться. Сорвался из-за того, что узнал об убийстве. Это меня буквально потрясло... До сих пор не могу опомниться.

— Скажите хотя бы, выполнил ли господин Пакар ваше задание?

Осборн молчал. Как отвечать? Что, черт побери, ему надо? Знают они о Канараке или нет? Что будет, если ответить утвердительно? Если сказать «нет», то можно и попасться.

— Так выполнил или не выполнил?

— Выполнил, — решился Осборн.

Маквей внимательно посмотрел на него, допил виски. Подержал немного пустой стакан, словно не зная, куда его поставить, а потом внезапно впился в Осборна взглядом.

— Знаете ли вы человека по имени Петер Хосбах?

— Нет.

— А Джона Корделла?

— Тоже не знаю. — Осборн терялся в догадках, не понимая, куда клонит Маквей.

— А Фридриха Рустова? — Маквей закинул ногу на ногу. Осборн увидел полоску белой, безволосой кожи между краем брюк и носками.

— Нет, такого я тоже не знаю. Это что, подозреваемые?

— Это люди, пропавшие без вести.

— Нет, их имена мне ничего не говорят.

— Ни одно из них?

— Нет, ни одно.

Хосбах был немцем, Корделл англичанином, а Рустов бельгийцем. Все трое были обезглавлены. Маквей мысленно занес в свой мозговой компьютер, что Осборн даже не дрогнул, услышав эти имена. Фактор узнавания — ноль. Разумеется, не исключено, что Осборн — незаурядный актер или прирожденный лжец. Врачи ведь часто лгут, если считают, что так лучше для пациента.

— Что ж, мир велик, всякие совпадения бывают, — сказал Маквей. — В том и состоит моя работа, чтобы тянуть ниточки, распутывать клубки.

Слегка наклонившись, Маквей поставил бокал на столик. Там лежало два брелка с ключами: один от номера, второй — от автомобиля. На цепочке эмблема, геральдический лев компании «Пежо».

— Спасибо, что уделили мне время, доктор. И извините за беспокойство.

— Ничего-ничего, — ответил Осборн, стараясь не выказать облегчения от окончания беседы. Слава Богу, речь шла о рутинной проверке. Маквей помогает французским коллегам, не более того.

Детектив задержался у дверей, уже нажав на ручку. Быстро обернулся, спросив:

— Третьего октября вы были в Лондоне. Так?

Осборн ошеломленно переспросил:

— Что?

— В прошлый... — Маквей вынул из бумажника пластмассовый календарик... — в прошлый понедельник.

— Я вас не понимаю.

— Так вы были в Лондоне?

— Да, но...

— Зачем?

— Я... Я возвращался с медицинского конгресса в Женеве...

Пол с трудом подбирал слова. Откуда Маквей знает про Лондон? Какое это имеет отношение к Жану Пакару и пропавшим без вести?

— Сколько времени вы там пробыли?

Осборн медлил с ответом. К чему этот тип клонит? Чего добивается?

— Не понимаю, какое это имеет значение, — проговорил он наконец как можно более твердым тоном.

— Просто ответьте, и все. Такая уж у меня работа — задавать вопросы.

Он не отстанет, пока не услышит ответа, решил Пол и сдался:

— Я пробыл в Лондоне полтора дня.

— Вы остановились в отеле «Коннот», так?

— Да.

По спине Пола сбежала струйка пота. Маквей уже не казался ему похожим на провинциального дедушку.

— Чем вы занимались в Лондоне?

Тут Осборн побагровел от гнева. Его явно пытались загнать в угол, но с какой целью? Наверное, они все-таки разнюхали про Канарака. Полицейский хочет заставить его проболтаться. Черта с два! Пусть разговор о Канараке заводит сам Маквей.

— Детектив, то, чем я занимался в Лондоне, — мое личное дело. Вас это не касается.

— Послушайте, Пол, — невозмутимо отозвался Маквей, — я не намерен совать нос в вашу личную жизнь. Но я расследую дело о пропавших людях. И вы не единственный, с кем мне приходится беседовать. Просто расскажите мне, чем вы были заняты в Лондоне, и все.

— Пожалуй, я лучше вызову адвоката.

— Если в этом есть необходимость, вызывайте. Вот телефон.

Осборн отвел глаза.

— Я прилетел в Лондон в субботу после полудня. Вечером был в театре. Потом вдруг почувствовал, что заболеваю. Вернулся в отель и до утра понедельника валялся в номере.

— В ночь с субботы на воскресенье и весь воскресный день, так?

— Да.

— И из номера не отлучались?

— Нет.

— Еду в номер заказывали?

— Нет. Вы знаете, что такое скоротечный грипп? Лихорадка, озноб, понос и антиперисталсис. Последнее слово на нормальном языке означает рвота. Так что заказывать в номер еду и напитки как-то не тянуло.

— Вы были один?

— Да, — без колебаний ответил Пол.

— И вас в тот день никто не видел?

— Никто.

Маквей выдержал паузу и тихо спросил:

— Доктор Осборн, зачем вы мне врете?

Сегодня вечер четверга. Накануне, перед тем, как вылететь в Париж, Маквей попросил комиссара Нобла проверить, что делал Осборн в отеле. Комиссар позвонил утром и сообщил следующее. Пол Осборн прибыл в гостиницу «Коннот» в субботу днем, съехал в понедельник утром. Записался под собственным именем, в номер поднялся один, но вскоре к нему присоединилась дама.

— Что-что?! — попытался изобразить возмущение Пол.

— Вы были не один, — напористо заявил детектив. — С вами была молодая женщина. Темноволосая, на вид лет двадцать пять, двадцать шесть. Имя — Вера Моннере. В субботу вечером вы занимались с ней любовью в такси, возвращаясь в отель с Лейстер-сквер.

— Ничего себе! — ахнул Осборн. Его поразила невероятная осведомленность блюстителей закона. Потрясенный, он кивнул.

— Это из-за нее вы прилетели в Париж?

— Да.

— Она тоже была нездорова?

— Да...

— Вы давно ее знаете?

— Мы познакомились на прошлой неделе, в Женеве. Потом вместе полетели в Лондон. Вернулись в Париж. Она проходит здесь ординатуру.

— Ординатуру?

— Да, она врач. Точнее, врач-стажер.

Вера Моннере врач? Маквей удивился. Чего только не раскопаешь, стоит лишь начать. А Лебрюн темнил, не хотел говорить.

— Почему вы скрывали, что были в Лондоне не один?

— Я же говорю, это дело личное.

— Поймите, доктор, Вера Моннере — ваше алиби. Только она может подтвердить, где именно вы были в тот день.

— Я не хочу втягивать ее в эту историю.

— Почему?

Осборн снова вскипел. Полицейский совсем обнаглел, лезет туда, куда не просят.

— Ну вот что. Вы сами признали, что здесь вы лицо частное. Я не обязан с вами разговаривать.

— Не обязаны. Но будет лучше, если мы все же поладим, — задушевно сказал Маквей. — Ваш паспорт находится в полиции. Вам могут предъявить обвинение в злостном нарушении общественного порядка. Я помогаю французским коллегам. Если я скажу, что вы не пожелали отвечать на мои вопросы, они отнесутся к вам по всей строгости закона. Особенно теперь, когда ваше имя так или иначе вплыло в истории с убийством.

— Я уже объяснял — это не имеет ко мне отношения.

— Возможно. Однако вам придется довольно долго проторчать во французской тюрьме, пока все окончательно не прояснится.

У Осборна было ощущение, будто его только вынули из барабана стиральной машины и собираются сунуть в сушилку. Надо давать задний ход, а то беды не оберешься.

— Может быть, я и помогу вам. Но для начала объясните мне, что вам в конце концов от меня нужно.

— В Лондоне убили человека. Как раз тогда, когда вы там находились. Я должен выяснить и проверить, что вы делали в интересующий нас отрезок времени. Подтвердить ваши слова, судя по всему, может только госпожа Моннере. Однако ее «втягивать» вы не хотите. Между прочим, подобным поведением вы «втягиваете» ее еще сильнее. Если хотите, я велю ее задержать, и мы мило побеседуем втроем в полицейском управлении.

Осборн решил, что, если он будет упорствовать дальше, Маквей осуществит свою угрозу и тогда не избежать огласки. Не дай Бог, пронюхает пресса. Тогда всплывет все: и Жан Пакар, и тайная поездка в Лондон, и Верин покровитель. Отличная получится сенсация. Политикам дозволено развлекаться с актрисками и красотками. Максимум, чем рискует политик — проиграть выборы или потерять должность. А любовница даже останется в выигрыше — ее портрет растиражируют все газеты и журналы (предпочтительно в бикини). Однако для женщины-врача такая слава погибельна. Обществу претит мысль, что врачу не чуждо ничто человеческое. Если Маквей постарается, Вера потеряет и ординатуру, и шансы на врачебную карьеру. Похоже на шантаж. Расскажи полицейскому то, что знаешь, и он не будет поднимать шум.

— Дело в том, что... — Осборн откашлялся. Ему пришла в голову отличная идея — Маквей подсказал, сам о том не догадываясь. Можно будет выпутаться из истории с Жаном Пакаром, а заодно выяснить, что именно известно полицейским.

— Да?

— Я объясню, зачем я нанял частного сыщика.

Осборн решил рискнуть. Конечно, полиция перерыла всю квартиру Пакара, но ведь тот, кажется, не вел никаких записей. Очевидно, именно поэтому французы и решили подослать к Осборну его соотечественника: пусть припугнет, глядишь, что-нибудь и всплывет.

— У Веры есть любовник. Она не говорила кто. Я бы и не узнал, если бы не отправился за ней следом в Париж. Тут она сама мне призналась, и я чуть не свихнулся. Она ни за что не желала говорить, кто он. И тогда я решил выяснить это сам.

Маквей был опытен и умен, но если он купится на эту историю, стало быть, о Канараке полиция ничего не знает. Если так, план еще можно осуществить.

— И Пакар выяснил, кто ее любовник?

— Да.

— И кто же он?

Осборн помолчал, чтобы показать детективу, как нелегко ему дается это признание. Потом еле слышно произнес:

— Она трахается с французским премьер-министром.

Маквей испытующе посмотрел на доктора. Похоже, тот не врал. Возможно, Осборн что-то и скрывает, но на первый взгляд все чисто.

— Ничего, я переживу, — грустно улыбнулся Пол. — Когда-нибудь еще посмеюсь над этой историей. Пока не могу... Ну как? Я же говорил вам, это дело личное.



Глава 24

Когда, выйдя из отеля, детектив шел к машине, интуиция подсказала ему: во-первых, Осборн никак не связан с лондонским убийством; во-вторых, он не на шутку влюблен в Веру Моннере, с кем бы там она ни трахалась.

Захлопнув дверцу «опеля», Маквей пристегнул ремень безопасности, включил двигатель. По стеклу заскользили «дворники» — дождь никак не хотел кончаться. Маквей развернулся и поехал по направлению к своей гостинице. Осборн реагировал на вопросы нормально, как всякий невиновный человек, столкнувшийся с полицией. Обычно эмоциональная кривая выглядит так: шок — страх — возмущение, а потом или вспышка ярости (угрозы подать в суд на детектива, а то и на все полицейское управление), или вежливый обмен информацией. В конце концов, у полицейского своя работа, он задает вопросы не из личного интереса. Затем следуют извинения, и все, беседе конец. Примерно по такой схеме прошел разговор с доктором.

Нет, Осборн — пустой номер. Веру Моннере еще можно взять на заметку — так, на всякий случай. Все-таки она тоже врач, наверняка умеет пользоваться хирургическими инструментами. Да и в Лондоне была, когда произошло последнее убийство. Но, с другой стороны, она и Осборн подтверждают алиби друг друга. Может, и правда заболели. Или все время развлекались в постели — какая разница? Даже если женщина на пару часов незаметно отлучалась, Осборн все равно будет ее покрывать. Он в нее влюблен, это ясно. У Веры Моннере в прошлом наверняка все чисто. Насесть на нее, только Лебрюна подставить. В управлении такой переполох поднимется: как же, скандал на всю Францию.

Дождь полил еще сильней, и Маквей уныло подумал, что за три недели дело об обезглавленных трупах не сдвинулось ни на йоту. Так оно обычно и бывало, если, конечно, счастливый случай не помогал. Расследование убийств — дело кропотливое. Множество мелких фактиков, сотни ложных версий, и каждую изучи не по одному и не по два раза. Отчеты, справки, бесчисленные допросы, вторжение в жизнь чужих людей... Иногда улыбнется удача, но это редко, очень редко. Люди злятся на следователя, и их легко понять. Господи, сколько раз Маквею приходилось отвечать знакомым на одни и те же вопросы. Зачем он выбрал такую профессию? Зачем посвящать жизнь грязной, неблагодарной, жестокой работе? Обычно он только пожимал плечами, говорил: так уж вышло. Но в глубине души Маквей знал, почему он выбрал себе такую судьбу. Непонятно, откуда в нем засело это чувство, но все дело было именно в нем. Маквей твердо знал, что у убитого тоже есть права. Есть они также у родственников и друзей жертвы, у всех, кто любил погибшего. Убийство не должно сходить с рук. Для того и даны тебе власть, профессиональные знания, опыт, чтобы не допустить этого.

Маквей сделал левый поворот, переехал по мосту через Сену. Зачем? Ведь гостиница в другой стороне. Но поток машин уже неудержимо нес его к Эйфелевой башне. Маленький молоточек стучал в мозгу, такое часто бывало после допроса. Проверь, убедись, проконтролируй. Накануне, именно повинуясь этому настырному молоточку, Маквей позвонил на квартиру Веры Моннере.

Он перешел в левый ряд, свернул в переулок, развернулся и вскоре уже ехал вдоль широкого сквера, посреди которого высилась ажурная этажерка Эйфелевой башни. От тротуара, освободив место, отъехал автомобиль, и Маквей немедленно припарковался. Вылез из машины, поднял воротник пальто, потер озябшие ладони. Предстояло пересечь все Марсово поле, чтобы выйти к дальнему концу парка.

Было темно, не больно-то и разглядишь, что вокруг. Ветви деревьев частично защищали от дождя, и Маквей старался идти там, где листва погуще. Изо рта шел пар. Детектив еще раз потер руки и засунул их поглубже в карманы.

Обойдя какие-то турникеты, он приблизился еще на полсотни шагов к залитому светом пятачку, где в ночное небо вздымалась металлическая башня. Вдруг нога его заскользила, и Маквей чуть не грохнулся. Восстановив равновесие, он доковылял до фонаря и там осмотрелся по сторонам. Газон повсюду был разрыт — кажется, меняли дерн. Маквей взглянул на свои ботинки и увидел, что они сплошь залеплены грязью. Отлично, можно идти назад. Лишняя проверка не помешает. Осборн сказал правду, даже в мелочи не соврал.



Глава 25

Никогда еще Мишель Канарак на видела мужа таким замкнутым и отстраненным.

Он сидел в поношенной футболке и боксерских трусах, молча смотрел в окно. Было начало десятого. С работы он вернулся в семь, разделся, сунул одежду в стиральную машину. Потом взял бутылку вина, но допил стакан лишь до половины. Ужин съел без единого слова, да и после еды ни разу к ней не обратился.

Мишель смотрела на него, не зная, что сказать. Наверное, его выгнали с работы. Но как, почему? Ведь он совсем недавно говорил, что едет в Руан по поручению господина Лебека — искать место для новой пекарни. Суток не прошло — и такая перемена. Сидит на кухне, в нижнем белье, сосредоточенно разглядывает ночную тьму за окном...

Что это такое — вглядываться в ночную тьму, Мишель хорошо знала. Ей передалось это с генами от отца. Она родилась, когда ему было сорок один год, а задолго до этого, в годы оккупации Парижа немцами, отец работал механиком в гараже. Он вступил в подпольную организацию, каждую ночь по три часа дежурил на крыше, составлял донесения о перемещении германских войск.

Через семнадцать лет после конца войны он привел четырехлетнюю, дочурку в тот дом, поднялся вместе с ней на крышу и стал ей рассказывать, как все это было. И обычная улица волшебным образом преобразилась: вместо автомобилей по ней загромыхали танки, бронетранспортеры и военные грузовики. Пешеходы превратились в солдат с винтовками и автоматами за спиной. Маленькая Мишель не очень понимала, зачем нужно было следить за ночной улицей, но это не имело значения. Главное — папа привел ее ночью на крышу, желая поделиться с ней тайной из своего богатого опасностями прошлого. Он пустил ее в свой внутренний мир, и за это она была очень благодарна ему. До сих пор.

Если б Анри был таким же, как отец... Пришла беда — пусть. Они любят друг друга, они муж и жена, у них будет ребенок. Темнота за окном делала боль и непонимание еще острее.

Стиральная машина рыкнула в последний раз и замолкла. Анри встал, вынул из бачка отстиранную одежду, внимательно ее рассмотрел и, коротко выругавшись, сердито шагнул к шкафу. Запихнул мокрую одежду в извлеченный из шкафа пластиковый мешок, заклеил клейкой лентой.

— Что ты делаешь? — не выдержала Мишель.

Анри обернулся к ней.

— Я хочу, чтобы ты уехала. К своей сестре, в Марсель. Возьми девичью фамилию, скажи родственникам, что я тебя бросил, что я подлец и что ты понятия не имеешь, куда я уехал.

— Что-что?! — пролепетала Мишель.

— Делай, как я сказал. Уезжай отсюда немедленно.

Прямо сейчас.

— Анри, ради Бога, объясни мне, что произошло!

Вместо ответа Канарак швырнул мешок на пол и скрылся в спальне.

— Анри, ну пожалуйста... Я хочу тебе помочь!

Вдруг Мишель поняла, что он говорил совершенно серьезно. Напуганная до смерти, она застыла в дверях спальни, наблюдая, как он вытаскивает из-под кровати два видавших виды чемодана. Анри подтолкнул чемоданы к ее ногам.

— Вот, бери. Запихни туда все, что сможешь.

— Нет! Я твоя жена! Какого черта?! Ты не имеешь права так со мной поступать, да еще без всяких объяснений!

Канарак долго молча смотрел на нее. Хотел что-то сказать, да, видно, слов не нашел. С улицы просигналил автомобиль. У Мишель сузились глаза. Она оттолкнула мужа, подбежала к окну. Так и есть — внизу стоял белый «ситроен» Агнес Демблон; двигатель работал, из выхлопной трубы вырывался белый дым.

— Я люблю тебя, — сказал Анри. — А теперь отправляйся в Марсель. Деньги я пришлю.

— Ты не ездил ни в какой Руан. Ты был у нее.

Канарак молчал.

— Катись отсюда, ублюдок. Вали к своей подлой Агнес Демблон.

— Нет, уехать нужно тебе.

— Это еще почему? Ты будешь жить с ней?

— Да. Если тебе так легче.

— Ну и черт с тобой. Будь ты проклят! Чтоб земля под тобой провалилась, сукин ты сын!



Глава 26

— Я понял, — тихо и очень спокойно сказал Франсуа Кристиан, поигрывая бокалом с коньяком. Глаза его смотрели в сторону, на огонь в камине.

Вера молчала. Ей было трудно расставаться с этим человеком, она была обязана ему так многим. Уйти безо всяких объяснений? Нет, это оскорбительно для него да и для нее тоже — она ведь не какая-нибудь шлюха.

Время близилось к десяти. Они закончили ужин и теперь сидели в просторной гостиной на улице Поля Валери, между авеню Фош и авеню Виктора Гюго. Вера знала, что у Франсуа, кроме этой роскошной квартиры, есть еще дом за городом. Там живут его жена и трое детей. Вполне возможно, что эта квартира не единственная, но Вера никогда не задавала лишних вопросов. Например, не пыталась выведать, есть ли у него другие любовницы. Скорее всего есть.

Отпив кофе, она посмотрела на него. Он по-прежнему сидел неподвижно. Темные, аккуратно подстриженные волосы, чуть тронутые сединой у висков. Строгий костюм в полоску, белоснежные манжеты — одним словом, аристократизм и элегантность. Франсуа Кристиан, собственно, и был настоящим аристократом. Он рассеянно отхлебнул из бокала — блеснуло обручальное кольцо. Сколько раз ее ласкала эта рука? Так, как только он умел ласкать.

Отец Веры, Александр Батист Моннере, был высокопоставленным офицером флота. Вера помнила, как в детстве они с матерью и младшим братом объехали полмира от одного места службы отца к другому. Когда Вере было шестнадцать, отец вышел в отставку, стал работать консультантом в военном ведомстве. Семейство обосновалось в большом доме на юге Франции.

Тогда-то Вера впервые увидела Франсуа Кристиана. Он работал вице-секретарем в министерстве обороны и частенько наведывался в гости к отставному адмиралу. Девочка с ним подружилась. Франсуа рассказывал ей об искусстве, о жизни, о любви. А как-то вечером разговор у них зашел о ее будущем. Когда Вера сказала, что хочет стать врачом, Франсуа удивился.

Вера разгорячилась, сказала, что обязательно добьется своего. Ей было всего шесть лет, когда она приняла это решение. Дело было так. Семья сидела за воскресным обедом. Взрослые говорили о «женских» и «неженских» профессиях. Маленькая Вера вдруг выпалила, что хочет быть врачом. Отец спросил, не шутит ли она. Нет, твердо заявила девочка. И на всю жизнь запомнила снисходительную улыбку, которой обменялись родители. Улыбку эту она восприняла как вызов. Раз папа и мама ей не верят, она им докажет! В тот самый момент Вера как бы увидела перед собой яркую вспышку света, на душе стало удивительно тепло и покойно, девочка почувствовала себя очень сильной и уверенной. Тогда-то и определилась ее судьба.

Когда она рассказывала про этот эпизод из детства Франсуа Кристиану, удивительное ощущение возникло вновь, и Вера немедленно сообщила об этом собеседнику. Франсуа понимающе улыбнулся, пожал ей руку и сказал, что верит в нее.

В двадцать лет Вера закончила Парижский университет и сразу же поступила в медицинский институт Монпелье. Тут даже отец сдался и благословил дочь, пожелав ей успехов на многотрудном поприще.

Через год, проведя Рождество у бабушки в Кале, Вера заехала в Париж, повидаться с друзьями. Внезапно ей пришла в голову идея навестить Франсуа Кристиана, с которым она уже три года не виделась. Просто захотелось посмотреть на него. Она знала, что он стал ведущим политическим деятелем, лидером французской демократической партии. Наверное, добраться до него будет непросто, придется прорываться через толпу помощников и секретарей. Тем не менее Вера решила попробовать. Заявилась прямо в приемную великого политика и — о чудо! — почти сразу же попала к нему в кабинет.

Когда он поднялся из-за стола ей навстречу, Вера сразу поняла: в ее жизни произойдет нечто необычное. Они сидели у окна, откуда открывался вид на парк, пили чай. Франсуа познакомился с Верой, когда ей было шестнадцать. Сейчас, без малого в двадцать два, она превратилась из смешного подростка в очаровательную, умную, необычайно соблазнительную женщину. Если до сих пор Вера не отдавала себе в этом отчета, то по реакции Франсуа догадалась о произведенном впечатлении. Он не сводил с нее глаз, да и она с него тоже.

В тот же день вечером он привез ее на эту квартиру. Они поужинали, а потом он раздел ее и уложил на диван перед камином. Заниматься с ним любовью показалось ей самым естественным делом на свете. И это ощущение не оставляло ее и потом, когда Франсуа стал премьер-министром. Так продолжалось четыре года, и вдруг в ее жизни появился Пол Осборн. В считанные дни все переменилось.

— Пусть так, — наконец сказал Франсуа и поднял на нее глаза, в которых читались безграничная любовь и уважение. — Я все понимаю.

Потом отставил бокал, поднялся. Бросил на Веру последний взгляд, словно желая получше ее запомнить. Постоял на пороге. Повернулся, вышел.



Глава 27

Осборн сидел на краю постели с телефонной трубкой возле уха и слушал, как Джо Бергер жалуется на насморк и слезящиеся глаза, на жуткую лос-анджелесскую жару и угрозу смога. Бергер трепался по телефону, сидя в машине, по дороге из своего дома в Беверли-Хиллз на работу в Сенгури-Сити. Его совершенно не смущало то, что Осборн находится в Париже, за шесть тысяч миль от Калифорнии, что у него могут быть какие-то проблемы. Послушать нытье Бергера — можно было подумать, что это какое-то капризное дитя, а вовсе не один из лучших лос-анджелесских адвокатов. Именно он вывел Осборна на «Колб интернэшнл» и на Жана Пакара.

— Джейк, послушай-ка, — перебил его Пол и рассказал об убийстве Пакара, о визите Маквея, о нескромных вопросах. Только о своей лжи по поводу сути заказанного Пакару расследования говорить не стал, тем более что с самого начала не поставил Бергера в известность, зачем ему понадобился частный сыщик.

— Ты уверен, что полицейского звали Маквей? — спросил адвокат.

— Ты его знаешь?

— А кто ж его не знает? Любой адвокат в нашем городе, если ему приходилось участвовать в процессе по убийству, сталкивался с Маквеем. Он мужик крепкий и ужасно въедливый, хватка у него, как у бульдога. Если вцепился, нипочем не отпустит. То, что Маквей в Париже, неудивительно. Его часто приглашают за границу на консультации. Интересно другое: с чего это он вдруг заинтересовался Полом Осборном.

— Понятия не имею. Заявился ни с того ни с сего и начал доставать меня вопросами.

— Вот что. Пол, — посерьезнел Бергер, — Маквей не из тех, кто тратит время на ерунду. Ты лучше мне прямо скажи, что там у тебя происходит?

— Если б я знал, — недрогнувшим голосом ответил Осборн.

Бергер немного помолчал, потом велел Осборну никому об этом не болтать, а если Маквей объявится вновь, немедленно сообщить. Тем временем Бергер попытается нажать на кое-кого в Париже, чтобы Осборну вернули паспорт. Как только вернут — нужно сразу же улетать из Парижа.

— Нет, ничего не предпринимай, — резко остановил его Пол. — Я просто хотел спросить про Маквея. Больше ничего не нужно, спасибо***

Сукцинилхолин. Осборн разглядывал пузырек в ванной на свет. Потом убрал флакон в футляр для бритвенных принадлежностей. Там уже лежали шприцы. Футляр Осборн засунул под рубашки в чемодан, так и оставшийся нераспакованным.

Почистив зубы, Пол проглотил две таблетки снотворного, закрыл дверь на ключ и сдернул с кровати покрывало. Господи, до чего же он устал. Каждый мускул ныл от нервного напряжения.

Маквей безусловно вывел его из равновесия, и звонок Бергеру был все равно что крик о помощи. Но, поспешив поделиться с ним своими проблемами, Осборн понял, что обратился не к тому, к кому следовало. Бергер — профессионал по части закона, а тут речь шла об эмоциях. Ведь на самом деле Пол обратился к Бергеру в тайной надежде, что тот каким-нибудь образом поможет ему выбраться из Парижа и из всей этой истории. Точно так же накануне он пытался выйти из игры, перепоручив самое главное свое дело, убийство Канарака, частному детективу. Уж если звонить, так своему психоаналитику, в Санта-Монику. Пусть бы помог преодолеть эмоциональный стресс. Но тогда пришлось бы признаться в намерении совершить убийство, а по закону психоаналитик должен незамедлительно сообщить о подобных поползновениях своих клиентов в полицию. С кем еще можно поговорить? С Верой, больше не с кем. Но Веру в эту историю впутывать нельзя.

Впрочем, все это пустое. Так или иначе, решение придется принимать самому. Убить Канарака или оставить его в покое?

Появление Маквея ужесточило условия задачи. Опытный полицейский должен был упомянуть о Канараке, если бы был в курсе дела. Он промолчал, но можно ли быть уверенным? А вдруг полиция обо всем знает и установила за Осборном слежку?

Пол выключил ночник, и в комнате стало темно. В окно постукивал дождь. Фонари на авеню Клебер подсвечивали капли, сползавшие по стеклу, и по потолку также медленно передвигались блики. Пол закрыл глаза, стал думать о Вере, о том, как они занимались любовью. Вот она, обнаженная, склонилась над ним, откинула голову, изогнула спину так, что длинные волосы свисают до щиколоток. Время как бы застыло, лишь медленно двигаются вверх-вниз, вверх-вниз ее бедра. Вера похожа на античную скульптуру, олицетворяющую женское начало, — в ней воплотилось все сразу — девочка, женщина, мать.

Она одновременно недоступная и податливая, бесконечно сильная и необычайно хрупкая.

Он любит ее — это ясно. Любит так, как никого и никогда не любил. Смысл этих слов по-настоящему понимаешь, только когда жажда обладания и чувство радостного ошеломления подкатывают изнутри, из самых глубин души. Так вот какой бывает любовь между мужчиной и женщиной... Пол твердо знал: умри они в момент близости, оба немедленно соединились бы вновь — где-то среди просторов Вселенной. Они приняли бы иную форму существования, но никакая сила никогда не оторвала бы их друг от друга.

Пусть это звучит романтично, по-детски глупо, но это сущая правда.

И Пол знал, что Вера чувствует то же самое. Она доказала это, когда пригласила его к себе домой. Дальше все стало просто и ясно. Если им предстоит жить вместе, он обязан -во что бы то ни стало избавиться от демона, угнездившегося в его душе. Иначе демон разрушит эту любовь точно так же, как погубил прежние. Нет уж, лучше истребить демона раз и навсегда. Пусть это рискованно, трудно, опасно — надо это сделать.

Снотворное начало действовать, и в последние мгновения перед забытьем Пол увидел своего демона. Некто с глубоко посаженными глазами и оттопыренными ушами, в пыльном пальто наклонился над кроватью. И хотя лица в темноте было толком не разглядеть, Осборн мысленно увидел квадратную челюсть и шрам, сбегавший белой линией по скуле к верхней губе.

Никаких сомнений — это был Анри Канарак собственной персоной.



Глава 28

Щелк.

Маквей, не глядя на часы, знал, что на циферблате 3.17. Шесть щелчков назад было 3.11. Считается, что электронные часы работают бесшумно, но если прислушиваться, то их отлично слышно. И вот Маквей лежал, отсчитывал тихие щелчки.

После вылазки к Эйфелевой башне он вернулся в отель. Это было без десяти одиннадцать. Ресторанчик на первом этаже уже закрылся, а в номер еду здесь не подавали. Вот в каких гостиницах приходится жить, когда расходы оплачивает Интерпол. Не отель, а дыра какая-то: вытертые ковры, жесткая постель, а питание — строго с шести до девяти утром и с восемнадцати до двадцати одного вечером.

Как быть? Или тащиться под дождь, разыскивать какую-нибудь ночную забегаловку, или воспользоваться услугами так называемого «чудо-бара» — маленького холодильника, притулившегося между шкафом и душевой.

Еще одна вылазка под дождь абсолютно исключалась. Значит, придется довольствоваться «чудо-баром». К брелку с ключом от номера был прикреплен специальный ключик. Маквей открыл холодильник и достал оттуда сыр, галеты и швейцарский шоколад в треугольной упаковке. Еще в «чудо-баре» обнаружилась бутылочка на удивление приличного «сансерра». Позднее, взглянув на прейскурант в ящике стола, Маквей понял, в чем дело: бутылочка стоила сто пятьдесят франков, то есть почти тридцать долларов. Для гурмана — пустяк, для полицейского — крупная сумма.

К половине двенадцатого Маквей уже кончил злиться по этому поводу и собирался отправиться в душ, но тут зазвонил телефон. Это был комиссар Нобл из Скотленд-Ярда. Комиссар звонил из дома.

— Маквей? Подождите, пока к разговору подключится Майклс Это наш патологоанатом, он на другом телефоне.

Маквей завернулся в полотенце и уселся на стол.

— Маквей, вы слушаете?

— Да.

— А вы, доктор Майклс?

— Да, я здесь, — послышался молодой голос.

— Отлично. Итак, доктор, расскажите нашему американскому другу, что вы установили.

— Это касается головы, — пояснил доктор.

— Вы установили личность убитого? — оживился Маквей.

— Пока нет. Пусть доктор объяснит, из-за чего опознание настолько затруднено. Прошу вас, мистер Майклс.

— Да-да. — Патологоанатом откашлялся. — Как вы помните, детектив Маквей, в голове почти не осталось крови. То есть ее там фактически вообще не было. Поэтому крайне трудно было определить момент наступления смерти. Я думал, мне все-таки удастся как-нибудь исхитриться, но, увы, ничего не вышло.

— Что-то я вас не пойму, — нахмурился Маквей.

— После вашего отъезда я сделал следующее: измерил температуру тканей, взял образцы и отправил в лабораторию на анализ.

— Ну и?.. — зевнул Маквей. Ему хотелось поскорее завалиться в постель.

— Так вот, голова была заморожена. Заморожена, а потом оттаяна.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— С подобными случаями я сталкивался, — сказал Маквей, — но обычно такое сразу заметно. Ведь внутренние участки мозга оттаивают медленнее, чем внешние слои. Разница температур говорит сама за себя.

— Только не в нашем случае. Все ткани полностью оттаяли.

— Скажите, к чему вы в конце концов пришли, — нетерпеливо перебил его комиссар Нобл.

— Когда анализ показал, что голова была заморожена, я не мог понять одного: почему кожа лица реагирует на пульпацию? В случае обычной заморозки этого происходить не может.

— И что дальше?

— Я отправил голову в Королевский колледж патологоанатомии, к доктору Стивену Ричмену. Он произвел необходимые исследования и установил нечто удивительное.

— Что же? — поторопил доктора Маквей.

— У нашего приятеля внутри черепа оказалась металлическая пластина, очевидно, результат какой-нибудь нейрохирургической операции, проведенной довольно давно. Клетки мозга нам бы ничего не сообщили, но вот металл выявил нечто очень интересное. Благодаря ему было установлено, что голову заморозили не по обычной технологии, а до температуры, приближающейся к абсолютному нулю.

— Уже поздно, и я плохо соображаю. Мне трудно за вами угнаться, доктор, — сказал Маквей.

— Абсолютный нуль — это температура, недостижимая в известных современной науке условиях. Вообще-то гипотетически эта температура характеризуется полным отсутствием тепла. Даже отдаленно приблизиться к абсолютному нулю можно лишь при помощи сложнейшего лабораторного оборудования, с использованием сжиженного гелия либо же посредством магнетического охлаждения.

— А абсолютный нуль — это сколько? — спросил Маквей, никогда прежде не слышавший о такой величине.

— В градусах?

— В чем угодно.

— Минус 273,51° по Цельсию или минус 459,67° по Фаренгейту.

— Господи, почти минус пятьсот градусов!

— Вот именно.

— И что происходит при абсолютном нуле?

— Только что заглянул в энциклопедию, — вставил Нобл. — При такой температуре прекращаются все линейные передвижения молекул.

— Да, каждый атом застывает в полной неподвижности, — подтвердил доктор Майклс.

* * *

Щелк.

На сей раз Маквей взглянул на часы. 3.18, пятница, 7 октября.

Ни комиссар, ни патологоанатом не имели никаких гипотез относительно того, кому понадобилось замораживать голову до абсолютного нуля, а потом выбрасывать. У Маквея тоже идей не возникло. Возможно, тут замешана одна из компаний крионовой заморозки, специализирующихся на рефрижерации свеженьких покойников. Есть люди, которые надеются, что в будущем, когда медицина достигнет новых высот, таких покойников можно будет разморозить и оживить. Конечно, ученые относились к подобным прожектам скептически, но желающих тем не менее хватало, и бизнес этот считался вполне законным.

В Великобритании было зарегистрировано две крионовых фирмы — в Лондоне и в Эдинбурге. Утром Скотленд-Ярд наведет необходимые справки. Может быть, мужчину никто не убивал, и голову отделили от тела в каких-нибудь медицинских целях, без малейшего нарушения закона. Вполне вероятно, что клиент сам этого пожелал. Потратил все сбережения на глубинную заморозку собственной головы. А что — каких только психов на земле не бывает.

Прощаясь с комиссаром, Маквей сказал, что завтра будет в Лондоне, и попросил просветить рентгеном все семь тел — вдруг там тоже обнаружатся какие-нибудь металлические следы хирургического вмешательства: болты на месте переломов, искусственные тазобедренные суставы и т.д. Если удастся что-то найти, металл можно будет отправить на анализ. Доктор Ричмен из Королевского колледжа патологоанатомии проверит металл на глубинную заморозку.

Вдруг это и есть счастливый случай, маленькая деталь, которая сдвинет расследование с мертвой точки. Именно с таких мелочей — если сыщик достаточно терпелив и наблюдателен — начинает распутываться клубок.

* * *

Щелк.

3.19.

Маквей поднялся с кресла и плюхнулся на кровать. Вот уже и утро пятницы. А что было в четверг? В голове все путалось. Ну и паршивая же у него работенка, да и платят гроши. Полицейским вообще платят мало.

Возможно, замороженная голова куда-то и выведет. В отличие от версии с Полом Осборном. Симпатичный парень, чем-то сильно расстроенный да еще влюбленный. Надо же — поехать на конференцию и втюриться в подружку премьер-министра.

Маквей уже хотел выключить свет, но тут его взгляд упал на залепленные грязью туфли, что валялись под столом. Непорядок. Он, кряхтя, вылез из кровати, подобрал туфли и отнес их в ванную.

* * *

Щелк.

3.24.

Маквей забрался под одеяло, выключил свет, взбил подушку.

Если бы Джуди была жива, он взял бы ее с собой. Ведь они нигде не были, только один раз в семьдесят пятом прокатились на Гавайи. Две недели там провели. Поездка в Европу стоила слишком дорого. А на этот раз за билеты платил Интерпол. Конечно, не первым классом, но разве в этом дело?

* * *

Щелк.

3.26.

— Грязь! — ахнул Маквей и сел на кровати. Включил свет, откинул одеяло, бросился в ванную. Подобрал туфлю, повертел и так, и этак. Повторил ту же операцию со второй. Засохшая грязь была серой, даже скорее черной. А на кроссовках Осборна застыла красная глина.



Глава 29

Поезд «Париж — Марсель» выехал с Лионского вокзала. Мишель Канарак посмотрела на часы. 6.54 утра. Из багажа у нее была с собой только сумка через плечо. Через пятнадцать минут после того, как Мишель увидела под окном белый «ситроен», ее в квартире уже не было — побросала в сумку то, что подвернулось под руку, взяла такси, на вокзале купила билет второго класса. Придется просидеть в поезде девять часов, ну и наплевать!

Ничего ей от него не нужно, даже ребенка, так любовно зачатого восемь недель назад. Внезапность случившегося совершенно раздавила ее. Это было как гром среди ясного неба.

Поезд набрал скорость, и замелькали кварталы Парижа. Всего сутки назад мир Мишель был полон счастья и тепла. Беременность приносила ей все больше и больше радости. А когда Анри сказал о поездке в Руан и о новом филиале, Мишель решила, что мужа ждет повышение по службе. Все было так прекрасно, и вот ничего не осталось. Какая же она дура! Он все время подло ее обманывал. А ведь она чувствовала, какую власть над мужем имеет эта сука Агнес. Чувствовала, на отказывалась видеть. Сама во всем виновата. Какая нормальная жена потерпела бы, чтобы чужая, незамужняя баба, пусть даже уродина, каждый день возила мужа на работу! А Анри, подлец, все уверял: «Агнес — старая подруга. Что у меня может быть с такой каргой?»

Он называл ее «любимая». Убить бы его, сукина сына. Мишель сейчас, не дрогнув, прикончила бы их обоих.

Городской пейзаж за окном сменился сельским. Мимо с грохотом пронесся встречный поезд. Мишель никогда не вернется в Париж. С Анри покончено, и с прежним миром тоже. Навсегда. Сестра должна понять ее. Как он сказал? «Возьми девичью фамилию».

Так она и сделает. Вот только найдет работу, накопит денег на адвоката. Мишель закрыла глаза и стала слушать перестук колес. Поезд мчался на юг. Сегодня седьмое октября. Через месяц и два дня исполнилась бы восьмая годовщина их свадьбы.

* * *

Анри Канарак спал, свернувшись в три погибели в кресле, в гостиной квартиры Агнес. В 4.45 он отвез Агнес на работу, а сам вернулся сюда. Его собственная квартира на авеню Вердье осталась пустая. Если кто туда наведается, не найдет ни единой ниточки. Пластиковый мешок с рабочей одеждой, нижним бельем и обувью Анри сжег в печке; от вещей, в которые он был одет во время убийства Пакара, остался только пепел.

В десяти милях, на другом берегу Сены, Агнес Демблон сидела на своем рабочем месте и обрабатывала финансовую документацию — седьмого числа полагалось расплачиваться по счетам. Она уже сказала месье Лебеку, что Анри Канарак уехал из Парижа по семейным делам и будет отсутствовать минимум неделю. Агнес оставила в булочной и на коммутаторе записочки — всех, кто будет спрашивать Канарака, адресовать к ней.

Маквей с утра пораньше расхаживал по Марсову полю, у подножия Эйфелевой башни. Тусклый рассвет высветил разоренные газоны. Садовники перепахали их весьма основательно, и осмотр затягивался. Но земля всюду была серо-черной, никакой красной глины.

Маквей решил обойти парк еще раз. По дороге ему встретился один из садовников, и детектив попробовал с ним потолковать. Это было непросто — садовник не знал английского, а Маквей почти не говорил по-французски.

— Красная грязь, — сказал он. — Понимаете? Есть тут где-нибудь красная грязь?

Он потыкал пальцем в землю.

Садовник недоуменно пожал плечами.

— Красная. Цвет такой. Кра-сна-я, — по слогам проговорил Маквей.

Старик посмотрел на него как на психа.

Уф, с утра пораньше такие нагрузки. Маквей подумал, что пригонит сюда Лебрюна, пусть тот разбирается.

— Пардон, — сказал он, стараясь говорить в нос, как истинный парижанин. Хотел было уйти, но в это время его взгляд упал на красный платок, торчавший у садовника из заднего кармана.

— Красное, — сказал он, тыча в платок.

Старик вынул платок и протянул полоумному иностранцу.

— Нет-нет, — отмахнулся Маквей. — Цвет красный.

— А! — сообразил садовник. — La couleur!4Цвет! (фр.)

— Вот-вот, la couleur, — закивал детектив.

— Rouge5Красный (фр.)., — сказал француз.

— Rouge, — смачно раскатывая "р", повторил Маквей. Потом наклонился, зачерпнул горсть земли. Спросил: — Rouge?

— La terrain?6Почва? (фр.) — осведомился старик.

Маквей снова кивнул.

— Да-да. Rouge terrain7Красная почва (фр.).. Есть тут? — Он обвел рукой парк.

Садовник повторил жест:

— La terrain rouge?

— Qui!8Да! (фр.) — просиял американец.

— Non9Нет (фр.)., — покачал головой садовник.

— Non?

— Non!

Вернувшись в гостиницу, Маквей позвонил Лебрюну. Сказал, что улетает в Лондон и что у Пола Осборна все-таки, кажется, рыльце в пуху. Неплохо было бы присмотреть за ним до тех пор, пока он не улетит домой, в Лос-Анджелес.

— И еще, — добавил Маквей. — У Осборна ключи от «пежо».

Через тридцать минут, в 8.05, напротив входа в отель Осборна припарковался неприметный автомобиль. Полицейский в штатском отстегнул ремень безопасности и приготовился к долгому ожиданию. Отсюда он непременно должен был увидеть, как Осборн выходит из отеля. Предварительно француз позвонил в номер — якобы по ошибке — и убедился, что объект на месте. Быстрая проверка автопрокатных компаний дала возможность установить номер, цвет и год выпуска арендованного «пежо».

В 8.10 другая неприметная машина подобрала Маквея, чтобы доставить его в аэропорт. Очень любезно со стороны парижской полиции и инспектора Лебрюна.

Пятнадцать минут спустя машина все еще ползла в густом потоке автомобилей. Маквей успел достаточно изучить Париж, чтобы сообразить — его везут куда угодно, но только не в аэропорт. Он оказался прав: еще пять минут спустя они подъехали к полицейскому управлению.

В 8.45 Маквей, облаченный все в тот же мятый серый костюм, сидел в кабинете Лебрюна и рассматривал снимок отпечатка пальца (8x10). Смазанный след, который удалось обнаружить на осколке стекла в квартире Жана Пакара, был реставрирован и сильно увеличен. Дактилоскопическая лаборатория Интерпола в Лионе потрудилась на славу — компьютер сделал почти невозможное. Затем изображение перевели сканнером на лист, сфотографировали и переслали в Париж.

— Вы слышали о докторе Хуго Классе? — спросил Лебрюн, зажигая сигарету и рассеянно глядя на пустой дисплей компьютера.

— Да. Это немецкий специалист по дактилоскопии. — Маквей убрал снимок в папку. — А что?

— Ведь вы, похоже, намерены спросить, насколько достоверна компьютерная реставрация отпечатка?

Маквей кивнул.

— Класс сейчас работает в штаб-квартире Интерпола. Он и компьютерный художник-график убрали смазанность, а затем венский эксперт Интерпола Рудольф Хальдер обработал изображение. Тут все точно, как в банке.

Лебрюн вновь поглядел на дисплей. Он ждал ответа на запрос, посланный в Лионский архивно-информационный центр. Первый запрос, в европейский отдел, вернулся с ответом «в картотеке не значится». Запрос в североамериканский отдел имел тот же результат. В третий раз Лебрюн попросил обработать данные по всем закрытым делам.

Маквей пил черный кофе. Ему было трудно поспевать за всеми этими современными штучками, хоть он и старался не отставать от прогресса. Что поделаешь — сыщику старой школы неограниченные возможности высокомощных технологий казались излишней роскошью. Маквей привык считать, что залог успеха — не жалеть подметок. Бегай, рой землю носом, добывай улики. А потом выходи на преступника и раскалывай его. И все же Маквей отдавал себе отчет в собственной старомодности. Давно пора научиться пользоваться достижениями науки и тем самым облегчить себе жизнь. Поднявшись, американец подошел к Лебрюну и тоже стал смотреть на дисплей.

На запрос откликнулось вашингтонское представительство Интерпола. Экран ожил, и еще семь секунд спустя по нему побежали строчки:

"МЕРРИМЭН, АЛЬБЕРТ ДЖОН.

Обвинения в убийстве, покушении на убийство, вооруженном ограблении, вымогательстве. Разыскивается полицией штатов Флорида, Нью-Джерси, Род-Айленд, Массачусетс".

— Милый паренек, — заметил Маквей.

Потом на экране появилась надпись:

«Погиб 22 декабря 1967 года в Нью-Йорке».

— Как так «погиб»? — удивился Лебрюн.

— Ваш умный компьютер выдал отпечаток человека, которого четверть века на свете нет, — резюмировал Маквей. — У вас получается, что убийство в Париже совершил покойник. Как вы это объясните?

Лебрюн обиделся.

— Очень просто. Мерримэн инсценировал свою смерть и живет под другим именем.

Маквей улыбнулся.

— Это один вариант. А другой — ваши Класс с Хальдером намудрили.

— Вы что, не любите европейцев? — окрысился инспектор.

— Только когда перестаю их понимать, — Американец стал расхаживать взад-вперед по комнате, глядя в потолок. — Предположим, ваши специалисты правы и это действительно Мерримэн. Зачем после стольких лет спокойной жизни ему понадобилось убивать частного сыщика?

— Видно, обстоятельства заставили. Может быть, Жан Пакар что-то раскопал.

На дисплее появилась строчка:

«Описание внешности, снимок, отпечатки пальцев — да/нет?»

Лебрюн набрал «да».

Дисплей потемнел, потом поинтересовался:

«Факс — да/нет?»

Лебрюн снова набрал «да». Еще через две минуты принтер выдал отправленную по модему информацию: описание внешности Альберта Мерримэна, его фотографии в фас и профиль, полный набор отпечатков пальцев. Это был Анри Канарак, только лет на тридцать моложе.

Изучив фотографии, Лебрюн передал их Маквею.

— Впервые вижу, — сказал тот.

Инспектор стряхнул с рукава сигаретный пепел, снял трубку и приказал кому-то еще раз с максимальной дотошностью обыскать квартиру Жана Пакара.

— Неплохо бы еще, чтобы ваш художник набросал портрет Мерримэна, как тот должен выглядеть сегодня, — сказал Маквей. Он поблагодарил Лебрюна за кофе, взял свой потрепанный чемоданчик.

— Если наш мальчик Осборн будет себя плохо вести, вы знаете, как меня найти в Лондоне.

Он был уже у дверей, когда Лебрюн окликнул его.

— Послушайте, Маквей, ведь Альберт Мерримэн приказал долго жить в Нью-Йорке.

Маквей остановился, обернулся, посмотрел на ухмыляющегося инспектора.

— Не в службу, а в дружбу. Позвоните им, Маквей, а?

— Ладно. Не в службу, а в дружбу.

— Вот и спасибо.



Глава 30

Совсем неподалеку от улицы Де ля Ситэ, где Маквей названивал по телефону из кабинета Лебрюна в нью-йоркское управление полиции, по набережной медленной походкой шла Вера Моннере, рассеянно глядя на поток машин.

Она правильно сделала, что поставила точку в романе с Франсуа Кристианом. Ему, конечно, было больно, но она постаралась проявить максимум такта. Дело не в том, что она променяла главу французского правительства на хирурга-ортопеда из Лос-Анджелеса. Все равно их связь с Франсуа не могла бы продолжаться до бесконечности. Менялся он, менялась она, а их любовь как бы застыла во времени. Так не бывает.

Ее решение — спасение для них обоих. Со временем Франсуа все равно понял бы, что его истинная привязанность — жена и дети.

Вера поднялась по длинной лестнице, посмотрела на панораму Парижа: вот изгибы Сены, вот величественная арка Нотр-Дам. Она видела эту картину как бы впервые. Деревья, бульвары, крыши домов, слитный гул голосов — все это Вера воспринимала по-новому.

Франсуа — замечательный человек, и она благодарна судьбе за то, что он был в ее жизни. И тем не менее хорошо, что все закончилось. Впервые за долгое-долгое время Вера чувствовала себя абсолютно свободной.

Она вышла на мост, двинулась по направлению к дому. Об Осборне старалась не думать, но это не очень у нее получалось, мысли упорно возвращались к нему. Пол помог ей обрести свободу. Своей любовью, даже обожанием он укрепил Веру в сознании своей привлекательности, самостоятельности. Она умная, взрослая, независимая женщина, способная принимать любые решения. Пол придал ей мужества, необходимого, чтобы расстаться с Франсуа.

Но это не вся правда. Не стоит себя обманывать. Вера чувствовала, что Пол очень страдает, и это ее тревожило. Наверное, нормальная женская реакция — женщины безошибочно чувствуют, если у близкого человека что-то не так. Но не только это. Вера хотела любить Осборна, любить так сильно, чтобы он забыл о своих бедах, а когда забудет, любить его еще сильней.

— Здравствуйте, мадемуазель, — весело приветствовал ее круглолицый швейцар, открывая решетчатую дверь подъезда.

— Добрый день, Филипп.

С улыбкой Вера вошла в вестибюль и быстро поднялась по мраморной лестнице к себе на второй этаж.

В столовой ей в глаза бросилась ваза, а в ней — две дюжины алых роз. Конверт можно было бы и не открывать. Вера и так знала, от кого букет. Все-таки вскрыла. «Прощай. Франсуа».

Написано от руки. Он действительно ее понял. Цветы и записка означали, что они остаются друзьями. Вера медленно спрятала записку в конверт и перешла в гостиную. В углу стоял маленький рояль, напротив него — две кушетки и кофейный столик черного дерева между ними. Еще в квартире было две спальни и рабочий кабинет, не считая кухни и комнаты для прислуги.

Над городом нависли низкие тучи. Из-за пасмурной погоды мир казался тоскливым и грустным. Впервые за все время квартира показалась Вере слишком большой и неуютной, лишенной теплоты. Не в таком доме следовало бы жить молодой женщине ее склада.

Вере стало очень одиноко, захотелось, чтобы Пол был рядом. Касаться его тела, чувствовать на себе его руки — чтобы все было, как вчера. Пусть он любит ее и в спальне, и в ванной, и где угодно. Как чудесно — ощущать его внутри своего тела, доводить друг друга до исступления.

Он нужен ей, а она ему. Очень важно, чтобы он понял: она знает о мраке, царящем в его душе. Конечно, она не знает, в чем причина его несчастья, и не собирается уговаривать его довериться ей. Придет время, когда он захочет этого сам, и вместе они найдут выход. Пока же пусть знает: она готова его ждать столько, сколько нужно. Хоть целую вечность.



Глава 31

В маленьком кинотеатре на бульваре Итальянцев крутили «Вестсайдскую историю» с Натали Вуд, причем, что было очень кстати, оригинальную, недублированную копию. Фильм шел два с половиной часа. Второй сеанс начинался в четыре — тоже как по заказу. На него-то Пол и отправится. В студенческие годы он прослушал два спецкурса по истории кинематографа и даже написал длиннющий доклад об экранизации театральных постановок мюзиклов. Значительная часть доклада посвящалась «Вестсайдской истории», и Осборн помнил содержание фильма довольно хорошо.

Кинотеатрик располагался на полпути между отелем и пекарней Канарака. Неподалеку — целых три станции метро.

Осборн обвел название кинотеатра ручкой, отложил газету и встал из-за стола. Расплачиваясь у кассы за съеденный завтрак, посмотрел в окно. Опять дождь.

В вестибюле отеля оглянулся по сторонам. У стойки трое служащих, двое постояльцев топчутся под навесом, дожидаясь, пока швейцар поймает такси. Больше ни души.

Пол сел в лифт, стал подниматься, думая о Маквее. Жана Дакара убил Канарак — это ясно. Вопрос лишь в том, известно ли это полиции. Или, точнее, знает ли полиция, что Осборн нанял сыщика выследить Канарака? Судя по беседе с Маквеем, простому смертному вроде него не дано знать, что известно полиции и каким образом она добывает информацию.

В самом худшем варианте полиция не знает о Канараке, но подозревает, что Осборн умалчивает о причине смерти Пакара. Тогда. Маквей или кто-то из его коллег наверняка следят за отелем. Нужно выяснить, будет за ним «хвост» или нет.

Лифт остановился, Пол ступил в коридор, а несколько секунд спустя уже входил к себе в номер. 11.25 утра. До похода в кино оставалось четыре часа.

Швырнув газету на кровать, Осборн отправился чистить зубы и принимать душ. Бреясь, он пришел к выводу, что самое верное — разыгрывать роль отвергнутого возлюбленного, проводящего последний день в Париже в полном одиночестве. И лучше отправиться на прогулку побыстрее — будет больше времени избавиться от слежки, если она есть. Идеальное место — Лувр, Множество туристов, масса входов и выходов.

Осборн надел плащ, выключил свет и повернулся к двери. В зеркале отразился темный силуэт, и все вдруг предстало перед Полом в ином свете. Внимание полиции неимоверно усложняло его задачу. Если бы Канарака арестовали сразу после того, как он убил отца... Все тогда было бы иначе. Но миновало тридцать лет. Другая эпоха, другой континент. Никакой закон теперь не угрожает убийце. А раз закон бессилен, приходится брать правосудие в свои руки. Если Бог есть, он поймет и не осудит.

Осборн решил, что для его целей лучше будет передвигаться пешком. «Пежо» он оставил в гараже, а сам попросил вызвать такси. Пять минут спустя Пол уже ехал по Елисейским полям в сторону Лувра. Ему показалось, что за такси едет темного цвета автомобиль, но, возможно, просто показалось.

Вот и Лувр. Расплатившись, Осборн шагнул в туман и морось. Очень хотелось оглянуться и проверить, здесь ли темный автомобиль, но, если полиция и в самом деле установила слежку, лучше вести себя как ни в чем не бывало. Небрежно сунув руки в карманы, Пол дождался зеленого света, пересек улицу Риволи и вошел в музей.

Минут двадцать он сосредоточенно изучал творения Джотто, Рафаэля, Тициана и Фра Анджелико. Потом заглянул в туалет. Вскоре мимо проследовала группа американских туристов, которых ждал автобус — везти в Версаль. Осборн нырнул в толпу соотечественников, вышел вместе с ними из Лувра, а там быстро юркнул в метро.

Не прошло и часа, а он уже вновь был возле гостиницы. Полиция должна была считать, что он все еще осматривает сокровища Дувра. Осборн сел в «пежо», поехал по улице, внимательно глядя в зеркало заднего вида. Для верности сделал пару кругов. Вроде бы «хвоста» не было.

Минут через двадцать Пол припарковал «пежо» в переулке за кинотеатром, запер дверцу на ключ и вернулся в гостиницу на метро. Вошел не сразу — выждал, пока служитель гаража покинет свой пост у входа, чтобы подогнать постояльцу машину.

В номере взгляд Осборна упал на часы. Четверть второго. Пол снял плащ, задумчиво посмотрел на телефон. Еще утром он намеревался позвонить в пекарню, выяснить, на работе ли Канарак. Даже снял трубку, но передумал. Если на него падет подозрение, звонок из номера станет уликой. Сейчас Осборну опять неудержимо захотелось позвонить, но он себя пересилил.

Лучше довериться судьбе — ведь она помогла ему найти убийцу. Скорее всего Канарак проводит эту пятницу точно так же, как все предыдущие дни: тихо трудится, стараясь не привлекать к себе внимания.

Осборн снял пиджак и водолазку, переоделся в вытертые джинсы, фланелевую рубашку и старый свитер. Завязал шнурки на кроссовках, сунул в карман синюю спортивную шапку. Теперь настал черед привести в боевую готовность оружие — три шприца с сукцинилхолином.

Осборн готовился к операции, часы тикали, отсчитывая минуты, оставшиеся до «похода в кино», а тем временем в полуквартале от гостиницы затормозил белый «ситроен». За рулем сидел Анри Канарак.



Глава 32

Канарак был чисто выбрит, аккуратно причесан и одет в голубой комбинезон с эмблемой фирмы по ремонту кондиционеров. Он без труда проник в гостиницу через служебный вход, поднялся на лифте на самый верх. Жан Пакар назвал имя и гостиницу, но не номер комнаты. Очевидно, в самом деле не знал, а то наверняка раскололся бы. Администрация не имеет обыкновения сообщать первому встречному, в каком номере остановился тот или иной постоялец — на авеню Клебер частенько принимали богатеев со всего света, у которых хватало недоброжелателей.

Канарак нашел подсобку, взял оттуда ящик с инструментами и спустился по черной лестнице в вестибюль. Канарак окинул взглядом темное дерево, медь, античные скульптуры. Слева — вход в бар, прямо — сувенирный магазин и ресторан, справа — лифты. За стойкой сидел клерк в строгом костюме, объясняясь с высоченным бизнесменом из Африки. Для того чтобы узнать номер комнаты Осборна, нужно было каким-то образом проникнуть за стойку.

Канарак деловито пересек вестибюль, подошел к стойке и с ходу перешел в наступление:

— Ремонт кондиционеров. У вас тут что-то не в порядке с энергоснабжением. Меня прислали найти неисправность.

— Впервые слышу, — возмутился портье.

Канарак терпеть не мог это истинно парижское высокомерие, которое бесило его с первого дня жизни в этом городе. Ведь такой же голодранец, как и ты — тоже от зарплаты до зарплаты перебивается, а корчит из себя невесть что.

— Ну как угодно. Это ваши проблемы, — пожал он плечами и повернулся уходить.

Клерк устало махнул рукой — мол, делайте что хотите, только меня не трогайте, — после чего вновь вернулся к диалогу с африканцем.

— Спасибо, — буркнул Канарак и зашел клерку за спину — там как раз находился пульт с какими-то переключателями. Наклонившись над пультом, Канарак почувствовал, как в живот ему впивается засунутый за пояс пистолет 45-го калибра. На стволе был прикручен короткий толстый глушитель, весьма ощутимо давивший на ляжку. В магазине, — полная обойма. Еще одна, запасная, в кармане.

— Пардон. — Канарак взял со стола увесистую книгу учета постояльцев и переложил на другое место, подальше от портье.

Тут очень кстати зазвонил телефон, и клерк снял трубку, Канарак быстро перевернул страницу — на букву "О". «Пол Осборн — № 714». Отлично.

Канарак сдвинул книгу на первоначальное место, взял ящик с инструментами и пошел прочь.

— Еще раз спасибо, — сказал он служителю на прощанье.

* * *

Маквей с раздражением смотрел на туман, окутавший аэропорт Шарля де Голля. Все вылеты задерживались. Было непонятно — сгущается туман или рассеивается. Если нелетная погода затянется надолго, можно было бы снять номер в какой-нибудь близлежащей гостинице и завалиться поспать. Ожидание длилось уже целых два часа, и никакой ясности — будут отправляться рейсы или нет.

Перед тем как покинуть офис Лебрюна, Маквей позвонил в нью-йоркское городское управление полиции Бенни Гроссману. Бенни было всего тридцать пять, но это был один из лучших специалистов по расследованию убийств. С Маквеем они работали вместе дважды: один раз Бенни приезжал в Лос-Анджелес по следу сбежавшего убийцы; во второй раз Маквея пригласили в Нью-Йорк на консультацию в очень запутанном расследовании. Маквей тогда мало чем смог помочь нью-йоркским коллегам, но они с Бенни здорово попотели, а потом хорошо выпили и повеселились. Маквей даже был приглашен к Бенни домой, в Квинс, на празднование еврейской пасхи.

Гроссман оказался на месте и сразу взял трубку.

— Ой, кого я слышу! — возопил он. Далее, как обычно, последовал легкий треп, а затем, тоже как обычно, неизменный вопрос: — Ну, золотце, что я могу для тебя сделать?

Очевидно, Гроссману нравилось вести беседу в манере голливудского киношника, и Маквей решил ему подыграть — чем бы дитя ни тешилось.

— Рад тебя слышать, солнышко. Представь себе, звоню из Парижа.

— Из Парижа, который во Франции, или из Парижа, который в Техасе? — спросил Бенни.

— Из Парижа, который во Франции.

Бенни свистнул в трубку так громко, что Маквей чуть не оглох.

Затем перешли к делу. Нужно было выяснить обстоятельства гибели Альберта Мерримэна, предположительно убитого в ходе гангстерских разборок в Нью-Йорке в 1967 году. Гроссману тогда было восемь лет, поэтому о Мерримэне он помнить ничего не мог, но обещал все разузнать и перезвонить.

— Я тебе сам позвоню, — сказал Маквей, плохо представляя себе, где будет находиться в ближайшие часы.

Перезвонил он четыре часа спустя.

За это время Бенни наведался в полицейский архив и теперь знал об Альберте Мерримэне очень много. Мерримэна выгнали из армии в 1963 году, после чего он сошелся со старым приятелем Вилли Леонардом, профессиональным грабителем, недавно освободившимся из заключения. Приятели пустились во все тяжкие: ограбление банков, убийства, вымогательство — и так минимум в полдюжине штатов. Кроме того, ходили слухи, что они выполнили ряд заказных убийств для мафии в Нью-Джерси и Новой Англии.

22 декабря 1967 года тело Альберта Мерримэна со следами пулевых ранений и сильными ожогами было обнаружено в Бронксе, в выгоревшем дотла автомобиле.

— Явно, дело рук мафии, — сказал Бенни.

— А куда подевался Вилли Леонард?

— Он все еще в розыске.

— Как было опознано тело Мерримэна?

— Тут не написано. Мы не держим лишней макулатуры о покойниках. Проблемы со свободным местом, золотце.

— Кто-нибудь из родственников или друзей забрал останки?

— Да. Минутку. — Раздался шелест страниц. — Ага. Родственников у Мерримэна не было. Тело забрала дамочка по имени Агнес Демблон. Якобы соученица по школе.

— Ее адрес?

— Отсутствует.

Маквей записал имя на корешке авиабилета.

— Где похоронен Мерримэн?

— Не написано.

— Ставлю десять долларов против бутылки диетической колы, если найдете могилу, в гробу будет лежать не Мерримэн, а Вилли-Леонард.

Объявили посадку на лондонский рейс. Маквей стал спешно прощаться.

— Знаешь, золотце, — остановил его Бенни, — тут вот какая хреновина...

— Да?

— Досье Мерримэна пропылилось на полке двадцать шесть лет.

— Ну и?..

— А я не первый, кто интересовался им за последние сутки.

— Как так?

— Вчера утром поступил запрос из вашингтонского представительства Интерпола. Сержант из архива отправил им все материалы по факсу.

Маквей коротко объяснил, что Мерримэном интересовались французские коллеги, попрощался и со всех ног помчался на регистрацию.

Через несколько минут он уже сидел в кресле, пристегнутый, а самолет выруливал на взлетную полосу. Еще раз взглянув на имя женщины, забравшей тело Мерримэна, Маквей вздохнул и откинулся на спинку.

Он смотрел в иллюминатор, как над полями движутся дождевые облака. По ассоциации вспомнил про красную глину на кроссовках Осборна. Самолет набирал высоту.

Стюардесса предложила ему газету, Маквей рассеянно взглянул на дату. Пятница, 7 октября. Стоп! Лебрюну только сегодня утром сообщили из Лиона, что отпечаток пальца удалось реставрировать. Сведения о Мерримэне были получены еще позднее, в присутствии Маквея. Как же могло получиться, что вашингтонское отделение Интерпола интересовалось Мерримэном еще вчера? Может быть, лионские эксперты раскопали все еще вчера и решили предварительно навести справки, а уже потом передать информацию в Париж? Конечно, странновато, что на это понадобились целые сутки, но, вероятно, в Интерполе свои порядки. Ладно, это не его дело. Но все же надо будет уточнить — хотя бы для того, чтобы больше не ломать над этим голову. И лучше не доставать Каду или Лебрюна, а разобраться самому. Проще всего позвонить Бенни Гроссману из Лондона и попросить узнать, во сколько поступил запрос из Вашингтона и от кого персонально.

В лицо ударил яркий солнечный свет — слой облаков остался внизу. Маквей подумал, что уже неделю не видел солнца. Самолет летел над Ла-Маншем.

Детектив посмотрел на часы. Было 14.40.



Глава 33

Без пяти три Пол Осборн выключил телевизор и положил шприцы с сукцинилхолином в правый карман куртки. В этот момент зазвонил телефон. Пол чуть не подпрыгнул от неожиданности. Сердце заколотилось как бешеное. Оказывается, он здорово на взводе, а это никуда не годится.

Телефон все звонил. Пол взглянул на часы. Без трех минут три. Кто это? Полиция? Вряд ли. Он уже позвонил инспектору Баррасу, и тот пообещал, что паспорт Осборна будет переправлен в аэропорт, в представительство авиакомпании «Эр Франс». Француз был вежлив, даже пошутил по поводу скверной погоды. Нет, это не полиция. Или они играют с ним в кошки-мышки? Может быть, у Маквея появились новые вопросы. Черт с ним, сейчас не до Маквея.

Телефон замолчал. Может, номером ошиблись. Или это была Вера? Он сам позвонит ей. Позже, когда все будет позади. Иначе она догадается по его голосу, что что-то неладно.

Пол снова посмотрел на часы. Пять минут четвертого. «Вестсайдская история» начинается в четыре. Нужно быть в кинотеатре без четверти, чтобы успеть намозолить глаза билетеру. Из отеля надо будет выбраться через черный ход — на всякий случай. Не помешала бы и прогулка пешком — это успокаивает.

Пол выключил свет, проверил, на месте ли шприцы, и повернул ручку двери. Но внезапно дверь сама резко распахнулась ему навстречу. Осборн отлетел в сторону. Прежде чем он успел восстановить равновесие, в прихожую шагнул мужчина в голубом комбинезоне и захлопнул за собой дверь. Анри Канарак, с пистолетом в руке.

— Одно слово, и пристрелю на месте, — сказал он по-английски.

Осборн окаменел. Вблизи Канарак оказался смуглее и коренастей, чем ему запомнилось. Глаза горели яростью, дуло пистолета смотрело Осборну прямо в лоб. Можно было не сомневаться — этот человек слов на ветер не бросает.

Повернув замок, Канарак сделал шаг вперед.

— Кто тебя прислал? — спросил он.

Осборн судорожно сглотнул и просипел:

— Никто.

Дальнейшее произошло так стремительно, что он даже понять ничего не успел. Просто вдруг очутился на полу, и прямо в нос ему был уставлен ствол пистолета.

— На кого ты работаешь? — очень спокойно сказал Канарак.

— Ни на кого. Я врач.

Сердце чуть не выпрыгивало из груди, и Осборну показалось, что сейчас с ним случится инфаркт.

— Врач? — удивился Канарак.

— Да.

— Тогда какого черта тебе от меня надо?

По лицу Осборна сбежала струйка пота. Мир расплывался у него перед глазами, происходящее казалось сном. Губы сами произнесли то, чего говорить ни в коем случае не следовало:

— Я знаю, кто ты.

Глаза Канарака сузились. Огонь в них потух, сменился льдом. Палец сжался на спусковом крючке.

— Ты знаешь, что я сделал с твоим шпионом, — прошипел Канарак, наставив пистолет Осборну в зубы. — Об этом писали все газеты, по телевизору показывали.

Осборн содрогнулся. Мысли путались в голове, а говорить было еще трудней.

— Да, знаю, — пролепетал он.

— Когда я приступаю к делу, меня уже не остановишь. Мне это нравится, понял?

Лицо Канарака исказилось усмешкой.

Осборн в отчаянии зашарил взглядом по комнате. Деваться некуда, разве что в окно. Но это седьмой этаж. Канарак стволом пистолета повернул его лицо к себе.

— Нет, окно тебе не годится. Слишком много шуму и недостаточно медленно. А мы с тобой торопиться не будем. Или ты скажешь сразу, на кого работаешь? Тогда мы закончим быстро.

— Я ни на кого не...

Опять зазвонил телефон. Канарак дернулся, и Осборну показалось, что он сейчас выстрелит.

Три раза прозвонив, телефон смолк. Канарак решил, что здесь оставаться опасно. Того и гляди, портье начнет выяснять, кто вызывал мастера по ремонту кондиционеров. Не дай Бог, вызовет службу безопасности, а то и полицию.

— Слушай очень внимательно, — сказал он. — Мы отсюда уходим. Будешь брыкаться — пожалеешь.

Он медленно поднялся и взмахом пистолета велел Осборну вставать.

Что было дальше. Пол почти не запомнил. Он шагал по коридору рядом с Канараком, потом они спускались по служебной лестнице. Открылась какая-то служебная дверь, потом они шли вдоль отопительных коммуникаций и электрокабелей. Еще одна дверь, стальная, и Канарак выволок Осборна по бетонным ступенькам на улицу. Воздух был холоден и свеж, шел дождь.

Осборн понемногу приходил в себя. Он огляделся по сторонам и понял, что они находятся в узком переулке с задней стороны гостиницы. Канарак держался слева, вцепившись Полу в локоть. Ребрами Осборн ощущал пистолетный ствол. Канарак подпихнул своего пленника, и оба двинулись вперед. Осборн старался собраться с мыслями, составить какой-то план действий. Никогда еще ему не было так страшно.



Глава 34

В конце переулка стоял белый «ситроен», и Осборн, как сквозь вату, услышал слова Канарака:

— Нам туда.

Внезапно им навстречу выехал большой автофургон, заполнив своей громадой весь проулок. Надо было прижаться к стене — иначе машина просто раздавила бы одного из них. Грузовик замедлил ход и просигналил.

— Без шуток, — сказал Канарак и рывком прижал Осборна к стене.

Шофер заскрежетал рычагом передач, и фургон двинулся быстрее.

Пистолет впился в бок Осборну еще сильнее — Канарак держал его в правой руке, а левой придерживал Пола за локоть. Таким образом правая рука Осборна оказалась вне его поля зрения. Пол интуитивно понял: сейчас или никогда. Грузовик будет ползти мимо них секунд шесть, а то и восемь. За это время можно незаметно сунуть правую руку в карман куртки и вытащить шприц. Внимание убийцы занято грузовиком — может получиться. Тогда у Пола будет собственное оружие.

Он осторожно повернул голову влево. Да, Канарак не сводил глаз с автофургона. Осборн приготовился и, как только кабина поравнялась с ним, чуть нажал на пистолет, делая вид, что плотнее прижимается к стене. Этим движением он замаскировал манипуляцию, которую производил пальцами правой руки — те лихорадочно нащупали в кармане один из шприцов.

— Вперед, — приказал Канарак, и они зашагали к «ситроену».

Осборн незаметно извлек шприц из кармана и спрятал в рукав.

До машины оставалось шагов двадцать. Проблема заключалась в том, что Осборн, готовясь к операции, натянул на каждую из игл предохранительный резиновый колпачок. Теперь он отчаянно пытался снять колпачок, не отсоединив иглу, а это непросто, если действуешь одной рукой.

Переулок кончился, до «ситроена» — десять шагов, а проклятая резина никак не желала слезать. Канарак вот-вот должен был заметить.

— Куда ты меня везешь? — спросил Пол, чтобы отвлечь внимание Канарака от своих телодвижений.

— Заткнись, — буркнул тот.

Они были уже возле машины. Канарак осмотрел улицу, быстро подошел к месту водителя и открыл дверцу. В этот момент колпачок наконец соскочил и упал на землю. Канарак увидел, как от земли отскакивает непонятная штуковина и недоуменно поднял брови. Осборн не упустил представившегося шанса — локтем он ударил по пистолету, а правой рукой всадил Канараку в ягодицу шприц. На инъекцию требовалось четыре секунды. Осборн продержался три — потом Канарак вырвался и развернулся; вскинув руку с пистолетом. Но Пол уже полностью владел собой, он резко ударил противника дверцей, и тот растянулся на асфальте — пистолет отлетел в сторону.

Через секунду Канарак вскочил на ноги, но было поздно: пистолет оказался в руке Осборна. Мимо, скрежетнув тормозами и просигналив, пронеслось такси. Больше на улице никого не было. Двое мужчин застыли на месте лицом друг к другу.

В широко раскрытых глазах Канарака не было страха — только решимость. Долгие годы тревоги позади. Больше не придется прятаться и бегать. Ему пришлось изменить имя, весь образ жизни. По-своему он был незлым человеком, любил жену, с радостью ждал рождения ребенка. Он надеялся, что прошлое навсегда ушло, хоть в глубине души знал: рано или поздно оно его настигнет. Враг был слишком опытен, вездесущ, многолик.

Да и сколько можно жить, вздрагивая от каждого пристального взгляда, от звука шагов за спиной, от стука в дверь. А чего ему стоила сцена расставания с Мишель! Он сделал все, что мог. Профессиональных навыков не утратил, эпизод с Пакаром тому свидетельство. Но теперь всему конец, Канарак это понял. Мишель ушла, жизнь без нее ни к чему. Умереть будет легко.

— Ну, давай! — прошептал он. — Чего ты ждешь?

— Мне торопиться некуда, — сказал Осборн, пряча пистолет в карман.

После укола прошла целая минута. Канарак получил неполную дозу, но все же вполне достаточно. С каждой секундой он чувствовал себя все слабее и слабее. Стало трудно дышать, ноги подкашивались.

— Что со мной? — ошеломленно пробормотал он.

— Скоро узнаешь.



Глава 35

Полицейские упустили Осборна в Лувре.

Это ставило Лебрюна в затруднительное положение — нужно было либо вообще снимать с американца слежку, либо просить у начальства санкцию на выделение еще одного наряда. Конечно, инспектор рад был бы услужить Маквею, но грязные кроссовки казались ему недостаточно серьезным основанием для слежки. Тем более что доктор на следующий день улетал восвояси, о чем заранее предупредил полицию.

Нет, пытаться убеждать начальство в необходимости слежки за Осборном было бесполезно. Лебрюн решил перебросить людей на другие дела — например, повторный обыск в квартире Жана Пакара. Художница, сотрудница полиции, трудилась над портретом постаревшего Альберта Мерримэна.

Когда набросок был готов, художница принесла инспектору набросок портрета.

— Стало быть, так он должен выглядеть двадцать шесть лет спустя, — сказал Лебрюн, разглядывая портрет.

Художница была совсем молоденькая, с пухлым, улыбчивым личиком.

— Да, — кивнула она.

— А вы проконсультировались с нашим антропологом? — недоверчиво спросил инспектор. — Он объяснил бы вам, каких возрастных изменений следует ожидать.

— Я проконсультировалась.

— Значит, все точно?

— Да, инспектор.

— Ну спасибо.

Художница кивнула и вышла. Лебрюн разглядывал рисунок. Потом, немного подумав, позвонил в отдел связей с прессой. Надо будет напечатать портрет в утренних газетах, как это сделал Маквей с найденной в Лондоне головой. В Париже девять миллионов жителей, вдруг хоть один из них опознает Мерримэна и позвонит?

* * *

А в это время Альберт Мерримэн, он же Канарак, лежал навзничь на заднем сиденье белого «ситроена» и изо всех сил старался не задохнуться.

Осборн переключил скорость и обошел серебристый «рейндровер». Он обогнул Триумфальную арку, свернул на авеню Ваграм, еще раз — на бульвар Карузелль, а оттуда было уже рукой подать до авеню де Клиши и берега Сены.

Понадобилось целых три минуты, чтобы втащить обмякшего, перепуганного до смерти Канарака в машину, найти ключи и завести двигатель. Время было дорого. Действие препарата ведь продолжалось всего несколько минут, а потом придется вновь воевать с воскресшим Канараком, который к тому же находился сзади. Пришлось сделать второй укол, и от повторной дозы убийца чуть не отдал концы. Осборн даже испугался, что тот задохнется, но вскоре раздался хриплый кашель и звук прерывистого дыхания.

Теперь в запасе осталась только одна инъекция. Если машина застрянет в какой-нибудь пробке, придется использовать третью дозу, а после нее рассчитывать придется только на собственные силы.

Четверть пятого. Дождь усилился. Ветровое стекло заливала вода, пришлось включить «дворники», а изнутри; просто протереть ладонью. Ничего, зато в такой день в прибрежном парке уж точно никого не будет. Погода, не подкачала.

Осборн оглянулся на Канарака. Тот судорожно пытался справиться с процессом дыхания. В его глазах читался неописуемый ужас — каждый вдох мог оказаться последним.

Зажегся красный свет, пришлось затормозить за черным «феррари». Пол еще раз взглянул на своего пленника, прислушиваясь к собственным эмоциям. Странно, но ощущение торжества бесследно исчезло. Смотреть на беспомощного человека, страдающего от страха и боли, отчаянно хватающего губами воздух, было неприятно. То обстоятельство, что это не просто человек, а подлый убийца, уничтоживший уже двоих невинных людей и отравивший Полу всю жизнь, как-то не утешало. Может быть, отказаться от задуманного? Если довести дело до конца, станешь таким же, как он. Остановить машину, выйти, исчезнуть в толпе. Пусть мерзавец живет себе дальше. Ну уж нет, главная задача еще не выполнена.

Почему!Почему Канарак убил отца?

Светофор мигнул зеленым, и поток машин тронулся с места. Быстро темнело, многие уже зажгли фары. Осборн свернул с авеню де Клиши налево и вскоре уже несся по шоссе вдоль реки.

В полумиле сзади от «ситроена» ехал темно-зеленый «форд». Он тоже свернул на шоссе, набрал скорость и за три машины до «ситроена» снова замедлил ход. За рулем сидел высокий бледный мужчина с голубыми глазами. Светлые волосы, белесые брови. Темный плащ поверх спортивной куртки, слаксы, серая водолазка. На сиденье рядом — шляпа, кейс и сложенная карта Парижа. У мужчины сегодня был день рождения — стукнуло сорок два. Звали его Бернард Овен.



Глава 36

— Ты меня слышишь? — спросил Осборн. Ливень усиливался, «дворники» ровно шуршали по стеклу. Слева сквозь деревья смутно проглядывала Сена. До въезда в парк оставалось меньше мили.

— Слышишь? — повторил Пол свой вопрос, обернувшись назад.

Канарак смотрел куда-то на потолок, его дыхание стало ровнее.

— Угу, — промычал он.

Осборн отвернулся.

— Ты спрашивал, известно ли мне, что произошло с Жаном Пакаром. Я сказал, да, известно. А теперь я объясню, что сейчас происходит с тобой. Я сделал тебе инъекцию препарата, который называется сукцинилхолин. Он парализует функцию всей мышечной системы.

Доза небольшая — чтобы получил общее представление. У меня припасен шприц с дозой покруче. От тебя зависит, будем еще колоться или нет.

Канарак смотрел на обшивку салона. Нет, еще одного укола он не выдержит. Ни за что на свете.

— Меня зовут Пол Осборн. Двенадцатого апреля шестьдесят шестого года я и мой отец, Джордж Осборн, шли по улице Бостона. Мне было десять лет. Мы собирались купить новую бейсбольную перчатку. Вдруг из толпы выскочил мужчина и всадил моему отцу нож в живот. Потом развернулся и убежал. Отец упал на тротуар и умер. Ты должен сказать мне, почему ты это сделал.

«Господи, — подумал Канарак. — Только и всего-то! Значит, Организация тут ни при чем. Я перемудрил. Проблема не стоила выеденного яйца».

— Я жду, — донесся голос с переднего сиденья.

Машина замедлила ход. За окном, кажется, были деревья. Дорога стала неровной, ухабистой. Потом «ситроен» снова набрал скорость, деревьев стало больше. Еще через минуту автомобиль остановился, Осборн переключил скорость на заднюю передачу. Машина, дернувшись, двинулась куда-то вниз. Потом выехала на ровную площадку. Заскрежетали тормоза, щелкнул ручник. Затем хлопнула дверца. Над Канараком склонилось лицо Осборна. В руке — очередной шприц.

— Я задал вопрос, но не услышал ответа.

У Канарака легкие горели огнем, каждый вдох доставлял неимоверную боль.

— Придется тебе кое-что объяснить, — сказал Осборн и отодвинулся. — Взгляни-ка туда.

Он схватил Канарака за волосы и рывком повернул его голову. Пол пытался удержать себя в руках, но его начинало трясти от ярости.

Канарак медленно перевел взгляд, вгляделся в темноту и совсем рядом увидел водную гладь реки.

— Если ты думаешь, что самое скверное позади, ты очень ошибаешься. Представь себе, каково тебе придется с парализованными руками и ногами. Секунд десять — пятнадцать продержишься, а что будет потом?

Канарак вспомнил последние минуты Жана Пакара. Надо было во что бы то ни стало выбить из частного детектива информацию, и он ни перед чем не остановился. Теперь настал его черед раскалываться. Как и у Пакара, у него нет выбора.

— Я... работал... по контракту, — просипел он.

Осборну показалось, что он ослышался. Или Канарак решил его подурачить? Он с силой рванул убийцу за волосы, тот вскрикнул и чуть не задохнулся. Крик перешел в хриплый стон.

— Ну-ка, еще разок, — сказал Осборн.

— Мне заплатили... Я сделал это за деньги, — выдохнул Канарак. Горло пересохло так, что, казалось, вот-вот воспламенится.

— Заплатили? — ошеломленно повторил Пол. Уж такого ответа он никак не ожидал. Все эти годы он думал, что на отца напал какой-то псих, маньяк. Ведь мотива убийства быть не могло — так считала и полиция. Этот тип, видно, ненавидел кого-нибудь из членов собственной семьи и выплеснул накопившуюся злобу на первого встречного. Осборну-старшему просто не повезло.

И вот трагедия предстает совсем в ином свете. Но где же логика? Отец был обычным инженером-конструктором. Тихий, незаметный человек. Никогда не брал деньги в долг, даже голос ни на кого не повышал. Разве такие люди становятся мишенью заказного убийцы? Нет, Канарак врет.

— Говори правду, сукин ты сын!

В ярости Пол выволок убийцу из машины за волосы. Канарак взвыл, чувствуя, как крик раздирает ему горло и легкие. Пол затащил свою жертву в воду, окунул с головой, секунд десять подержал так и снова вытащил.

— Говори правду, сволочь!

Канарак кашлял и задыхался. Почему Осборн не верит? Лучше убил бы, только как-нибудь по-людски, а не так.

— Я... — захрипел он, — ...убил троих... Кроме твоего отца... В Вайоминге, в Нью-Джерси, в Калифорнии... Один и тот же заказчик... Потом его люди хотели убрать меня...

— Что за заказчик? Чушь какая-то!

— Ты все равно не поверишь...

Канарак выплюнул речную воду.

Сена несла мимо свои воды, лил дождь, на землю спустилась тьма. Осборн схватил Канарака за воротник и сунул ему под нос иглу.

— А ты все-таки попробуй, скажи.

Канарак помотал головой.

— Говори! — заорал Осборн и снова окунул убийцу с головой. Потом рванул рукав его комбинезона и приставил шприц к плечу.

— Правду, — потребовал он.

— Нет, не надо! — взмолился Канарак. — Ради Бога!

Осборн ослабил хватку. По глазам убийцы он понял — тот не врет, не может врать в таких обстоятельствах.

— Назови имя. Кто дал тебе заказ, от кого ты получил задание?

— Шолл. Эрвин Шолл.

Канарак вспомнил лицо Шолла. Это был высокий мужчина атлетического сложения. Мерримэна порекомендовал ему один отставной полковник, знавший Альберта по армии. Это было в 1966 году. Альберт приехал в поместье на Лонг-Айленде, познакомился с хозяином. Тот вышел к нему в теннисном костюме. Был очень вежлив. Договор скрепили рукопожатием. За каждое убийство по двадцать пять тысяч наличными: половину вперед, после отчета — остальные пятьдесят процентов.

Выполнив работу, Альберт вновь приехал на Лонг-Айленд. Шолл сполна расплатился, очень благодарил, проводил до порога. А через несколько минут на шоссе машину Мерримэна прижали к обочине. Из лимузина выскочили двое с автоматами, но Мерримэн уложил обоих из револьвера. В последующие дни на него нападали еще трижды: сначала дома, потом в ресторане, потом на улице. Всякий раз Мерримэн чудом уходил от верной смерти, но долго так продолжаться не могло: люди Шолла очень точно знали, где и когда он будет находиться. Тогда Мерримэн с помощью Агнес нашел выход. Он убил своего напарника, сжег тело в автомобиле, чтобы помешать опознанию, подбросил в салон свои документы. И исчез, испарился.

— Что еще за Эрвин Шолл? — допытывался Осборн, держа Канарака за шиворот.

— Жил на Лонг-Айленде, большое поместье возле Уэстхэмптон-Бич.

— Сволочь ты поганая...

На глазах у Осборна выступили слезы. Оказывается, отца убил вовсе не кровожадный псих, а профессиональный киллер, за деньги. Факт убийства утратил личностный оттенок. Эмоции были ни при чем — обычная деловая операция:

Но почему? Почему?

Все очень просто. Произошла ошибка. Иначе и быть не могло.

— Ты перепутал? Не того убил, да? Принял моего отца за кого-то другого?

Канарак покачал головой.

— Нет. Я в своей работе ошибок не допускал.

Осборн впился в него взглядом. Невероятно!

— Но почему, Господи, почему?!

Канарак висел над водой, чувствуя, что дышать стало легче, да и мускулы понемногу начинают оживать. В руке у Осборна шприц, но, возможно, еще не все потеряно. Вдруг врач обернулся, словно услышал что-то. Канарак тоже повернул голову и увидел на берегу высокого человека в плаще и шляпе. В руках он держал какой-то продолговатый предмет.

В следующую секунду все вокруг наполнилось грохотом, словно тысяча дятлов разом принялась долбить по деревьям. Вода вспенилась фонтанчиками. Осборн ощутил удар в бедро и упал в воду. Мужчина в плаще спускался по берегу, предмет в его руках изрыгал огненные сполохи.

Пол ушел под воду и отчаянно заработал руками и ногами. Теперь он уже совсем ничего не видел и не понимал, в каком направлении плывет. Что-то ударилось о его бок, потом Осборна подхватило течение и потащило за собой. В легких кончился воздух, но вынырнуть на поверхность было неимоверно трудно — река тянула на дно. Опять удар обо что-то, и какой-то тяжелый предмет прицепился к ноге. Пол хотел оттолкнуть невидимую тяжесть. Кажется, это было заросшее водорослями бревно. Сознание начинало мутиться. Черт с ним, с бревном, нужно немедленно глотнуть кислорода. Осборн изо всех сил оттолкнулся от воды и устремился вверх.

Жадно вдохнув свежий воздух, он открыл глаза и увидел, что река успела отнести его довольно далеко. Фары автомобилей, мчавшихся по шоссе вдоль реки, светились на значительном расстоянии, течение вынесло его на середину реки, увлекая все дальше от места происшествия. Проклятое бревно всплыло рядом и снова ударилось об Осборна. Пол хотел оттолкнуть его, но от бревна вдруг отделилась человеческая рука и цепко схватила его за запястье. Завопив от ужаса, Осборн попытался высвободиться, но пальцы не выпускали его. То, что он принял за водоросли, было волосами. Где-то вдали пророкотал гром. Ливень хлынул с новой силой. Осборн барахтался в воде, не в силах оторвать от себя цепкую руку. Вспыхнула молния, и прямо перед собой Пол увидел окровавленную глазницу, невероятным образом утыканную осколками зубов. Вместо второго глаза вообще зияла огромная дыра. Страшное видение застонало, потом пальцы безвольно разжались, и то, что осталось от Анри Канарака, поплыло вниз по течению.

* * *

Когда Канарак; он же Альберт Мерримэн, увидел за спиной Осборна человека в плаще, фигура показалась ему смутно знакомой. Он вспомнил: этот самый мужчина заглянул в кафе «Ле Буа», когда он, Канарак, проверял, есть ли за ним слежка. Тогда при виде незнакомца Канарак испытал облегчение — ведь это был не Осборн и не полицейский. Так, случайный прохожий.

Канарак ошибся.



Глава 37

7 октября, пятница, Нью-Мексико

Было без пяти два (по парижскому времени 20.55). Элтон Либаргер сидел в шезлонге, укутанный в теплый халат, и смотрел, как густые тени наползают с горных вершин Сангре-де-Кристо на долину. Либаргер был одет в коричневые брюки и синий свитер; на голове — наушники переносного магнитофончика. Либаргеру было пятьдесят шесть лет; в настоящий момент он слушал кассету из цикла «Избранные речи Рональда Рейгана».

Элтон появился здесь, в фешенебельном санатории «Ранчо-де-Пиньон», семь месяцев назад, 3 мая. Его привезли из Сан-Франциско после тяжелого инсульта, прервавшего деловую поездку швейцарского бизнесмена по Соединенным Штатам. После удара у Либаргера отнялся язык, половина тела была парализована. Лечение пошло ему на пользу: он уже ходил с палкой и мог говорить — медленно, но вполне отчетливо.

В шести милях от санатория с автострады на дорогу, ведущую к «Ранчо-де-Пиньон», свернул серебристый «вольво». За рулем сидела Джоанна Марш, некрасивая, полная женщина тридцати двух лет. Джоанна была физиотерапевтом и последние пять месяцев каждый будний день приезжала в санаторий работать с Элтоном Либаргером. Сегодня ее последний визит. Она должна отвезти пациента в Санта-Фе, а оттуда вертолетом их доставят в Альбукерк. Из Альбукерка им предстоит вылететь в Чикаго, из Чикаго рейсом № 38 в Цюрих. Элтон Либаргер в сопровождении Джоанны Марш отправлялся на родину.

Джоанна попрощалась с персоналом, помахала рукой охраннику на проходной, и «вольво» выехал на шоссе Пасео-дель-Норте.

Джоанна взглянула на своего пассажира и увидела, что тот с улыбкой смотрит в окно. Впервые она видела, чтобы он улыбался.

— Вы знаете, куда мы едем, мистер Либаргер? — спросила она.

Швейцарец кивнул.

— Ну и куда же? — поддразнила его Джоанна.

Либаргер не ответил, а все так же рассматривал придорожные красоты — густые хвойные леса, меж которых петляла дорога.

— Ну же, мистер Либаргер, куда мы едем?

Джоанна не поняла — то ли он не расслышал, то ли не понял вопроса. У швейцарца все еще случались периоды прострации, и обращаться к нему в этот момент было бесполезно.

Либаргер оперся рукой о приборный щиток — автомобиль сильно накренило на повороте. На вопрос он опять не ответил.

Спустившись на дно каньона, Джоанна свернула на автомагистраль № 3 Нью-Мексико — Таос. Тут можно было спокойно ехать на четвертой скорости. Джоанна жизнерадостно помахала рукой пестрой стайке велосипедистов.

— Знакомые, из Таоса, — пояснила она своему безмолвному пассажиру. Может быть, он молчит, потому что переполнен чувствами — ведь как-никак впервые за долгое время вырвался на волю?

Либаргер наклонился вперед, натянув ремень безопасности. Вид у него был какой-то странноватый — словно он только что очнулся от долгого сна и никак не может сообразить, где находится.

— С вами все в порядке? — перепуганно спросила Джоанна Марш. Не дай Бог у него опять инсульт. Тогда надо немедленно разворачиваться и ехать назад, в санаторий.

— Да, — тихо ответил он.

Джоанна испытующе посмотрела на него, потом успокоенно улыбнулась.

— Расслабьтесь, мистер Либаргер, отдохните. Нам предстоит долгое путешествие.

Он откинулся назад, потом дернулся и недоуменно посмотрел на нее.

— В чем дело, мистер Либаргер?

— Где моя семья?

* * *

— Где моя семья? — в который уже раз спросил швейцарец.

— Полагаю, они вас встретят. — Джоанна откинулась на мягкое кресло салона первого класса и закрыла глаза.

Они вылетели из Чикаго три часа назад, и с тех пор Либаргер задал один и тот же вопрос одиннадцать раз. То ли последствия инсульта сказались, то ли смена обстановки. Может быть, под «семьей» он имел в виду врачей и медсестер, возившихся с ним столько месяцев? Или он волнуется, что в аэропорту его не встретят родственники? Джоанна ни разу не слышала о семье Либаргера. Раз шесть в санаторий прилетал его домашний врач, старый австриец доктор Салеттл, но родственники так и не появились. Неизвестно, не будет ли кого-нибудь из них в аэропорту. Кроме доктора Салеттла, Джоанна имела дело только с адвокатом Либаргера. Именно адвокат и попросил ее сопровождать его клиента в Швейцарию.

Предложение было для нее полной неожиданностью. Джоанна и за пределы родного штата-то никогда не выезжала, а тут — Европа, авиабилеты первого класса плюс пять тысяч долларов. Просто сказка! Можно будет расплатиться за «вольво». А сколько чудес она увидит. Кроме того, и задание было ей по душе. Джоанна любила свою работу и относилась к своим пациентам с искренней заботой. Когда она начинала работать с мистером Либаргером, он на ногах не стоял, днями напролет слушал свой магнитофон или смотрел телевизор. Это пристрастие сохранилось у него и поныне, но благодаря усилиям терапевта он мог уже запросто самостоятельно совершать пешие прогулки, пусть даже и с палкой.

Очнувшись от своих мыслей, Джоанна увидела, что в салоне темно и большинство пассажиров спит, не обращая внимания на экраны телевизоров, по которым крутили фильмы. Элтон Либаргер больше не задавал своего вопроса. Может, наконец уснул, подумала она и тут же поняла, что ошиблась. На голове у швейцарца были наушники, он сосредоточенно смотрел кино. Все-таки его страсть к кино, телепередачам, магнитофонным записям, спортивным и политическим новостям, музыке от оперы до рок-н-ролла была поистине поразительной. Жажда новой информации и развлечений буквально пожирала его. Джоанна никак не могла этого понять. Или он таким образом хочет отвлечься, чтобы не думать о чем-то неприятном? О чем?

Она заботливо накрыла его одеялом. Эх, жаль только, что пришлось сдать на время поездки в приют Генри, ее десятимесячного сенбернара. Не попросишь же друзей взять к себе домой сто фунтов бурного энтузиазма. Но ничего, всего пять дней — Генри потерпит.



Глава 38

Вера безуспешно пыталась дозвониться Полу, начиная с трех часов. Четыре попытки — и никакого результата. На пятый раз она позвонила в регистратуру отеля и спросила, не съехал ли мистер Осборн. Нет, не съехал. Видел ли его кто-нибудь сегодня? Портье связал ее с дежурным консьержем. Тот не видел месье Осборна, но его помощник сказал, что, кажется, вскоре после обеда встретил американского гостя возле лифтов, он, вероятно, поднимался в свою комнату.

Вера забеспокоилась не на шутку.

— Я все время звоню в номер, но никто не берет трубку. Не могли бы вы послать кого-нибудь проверить?

Она гнала от себя мысль о том, что Пол неправильно рассчитал дозу сукцинилхолина. Он опытный врач, говорила она себе, и не может ошибиться, экспериментируя с собственным организмом. Но в то же время даже самые опытные специалисты, бывает, ошибаются, а с сукцинилхолином шутки плохи. Чуть-чуть превысил дозу, и можно задохнуться.

Она повесила трубку и посмотрела на часы. Без четверти семь.

Телефон зазвонил десять минут спустя. Это был консьерж. Он сказал, что мистера Осборна в номере нет. Голос его звучал как-то странно. Помявшись, консьерж спросил, не приходится ли она месье Осборну родственницей. Сердце Веры учащенно забилось.

— Я его очень близкий друг. А в чем дело?

— Понимаете... — промямлил консьерж, подбирая слова. — Кажется, у месье Осборна возникли какие-то проблемы. В комнате беспорядок, кое-какая мебель перевернута...

— Проблемы? Мебель перевернута?

— Мадам, назовите, пожалуйста, ваше имя. Мы вызвали полицию, и она наверняка захочет с вами поговорить.

Когда инспектор Баррас и Мэтро получили сообщение, что по поводу Пола Осборна поступил сигнал от администрации его отеля, они немедленно отправились на место происшествия. Понять, что именно здесь случилось, было трудно. Задвижка на двери оказалась вырванной, словно кто-то вышибал дверь снаружи. В номере все было перевернуто вверх дном: широкая двуспальная кровать сдвинута с места, столик опрокинут, на полу — почти пустая бутылка виски, ночник висит на шнуре над самым полом.

Вещи Осборна — одежда, туалетные принадлежности, медицинские бумаги, документы, авиабилет — на месте. В раскрытом блокноте несколько телефонных номеров. Под телевизором — сегодняшняя газета, открытая на странице досуга. Название кинотеатра на бульваре Итальянцев обведено кружком.

Баррас стал просматривать блокнот. Один из телефонных номеров (свой собственный) он узнал сразу. Второй принадлежал авиакомпании «Эр Франс». Третий — фирме по прокату автомобилей. Еще четыре удалось установить не сразу: сыскное агентство «Колб интернэшнл»; кинотеатр, название которого было отмечено в газете; частная квартира на острове Сен-Луи (телефон зарегистрирован на имя В. Моннере); наконец, небольшая пекарня возле Северного вокзала. Консьерж сказал, что мадам Моннере звонила ему и оставила свой номер — тот же, что в блокноте.

— А это что такое? — спросил Мэтро, выходя из ванной.

В левой руке он осторожно, двумя пальцами, держал медицинский пузырек. Хоть прямых признаков преступления не было, имелись достаточные основания подозревать неладное, поэтому оба инспектора были в резиновых перчатках, чтобы не оставлять собственных отпечатков пальцев.

Баррас взял пузырек, прочел: «Хлорид сукцинилхолина» — и пожал плечами.

— Понятия не имею. Но выписано в Париже. Надо бы проверить.

В это время в номер заглянул полицейский в форме.

— Тут пришла дамочка, которая звонила.

В комнату вошла Вера.

* * *

Было темно и сыро. Пол лежал на прибрежном песке лицом вниз. Он потерял счет времени. Совсем рядом плескалась вода, но, слава Богу, ему удалось вырваться из ее объятий. Осборн погружался в сонное забытье, на него накатывала чернота, и он понял: это смерть. Если немедленно что-то не предпринять, он умрет.

Пол пробовал кричать, звать на помощь. Ничего — лишь шум воды. Кто услышит его в этом пустынном месте, ночью? Но страх смерти заставлял пульс биться чаще, обострял работу мозга. Впервые Пол почувствовал боль — задергало в левом бедре. Осборн провел там рукой и увидел, что пальцы в крови.

— Черт, — хрипло выругался он.

Приподнялся на локте, пытаясь сориентироваться. Левая рука коснулась воды; справа, совсем близко, оказалось упавшее дерево.

Осборн не помнил, как его вынесло на берег — то ли сам выплыл, то ли течение помогло. Перед ним в миг возникло обезображенное лицо Канарака. Потом он вспомнил человека в плаще и шляпе. Тот почему-то хотел убить их обоих.

А вдруг он следит за ним, дожидается поблизости рассвета, чтобы довести до конца начатое дело? Полу трудно было судить, насколько тяжело он ранен и сколько потерял крови. Нужно попробовать встать. Оставаться здесь нельзя, даже если вокруг рыщет человек с автоматом. Если ничего не предпринять — верная смерть от потери крови.

Пол схватился за упавшее дерево и подтянулся. Острая боль пронзила все тело. Он громко застонал и тут же сжался — вдруг убийца неподалеку? Затаив дыхание, прислушался. Все тихо, только по-прежнему шумит река.

Осборн вытащил из брюк ремень, перетянул ногу жгутом выше раны. Нащупал в темноте палку, просунул под ремень и пару раз повернул — для верности. Примерно через минуту нога начала неметь и боль немного поутихла. Придерживая палку рукой. Пол оперся о дерево и кое-как поднялся. Опять прислушался. Все так же шумела вода, и больше никаких звуков.

Осборн отломал толстый сук, покачнулся. О бок стукнуло что-то тяжелое. Он сунул руку в карман и обнаружил там пистолет Канарака. Пол совсем забыл про оружие. Странно, что пистолет не вышит, когда он барахтался в реке. Интересно, можно ли теперь из него стрелять. Все равно пригодится: уже один вид наставленного пистолета способен делать чудеса. Если убийца близко, пистолет может оказаться кстати. Опираясь на сук, Осборн заковылял прочь от реки.



Глава 39

8 октября, суббота, 3.15

Агнес Демблон сидела в комнате одна и не отрываясь смотрела на телефон. Вторая пачка сигарет «Житан» подходила к концу. Агнес, вернувшись с работы, не переоделась — так и осталась в мятом костюме. Она не ужинала, не чистила зубы. Где Анри? Он должен был давно вернуться или хотя бы позвонить. Что-то произошло, это ясно. Странно. Даже если американец ас в своем деле, Анри все равно справился бы с ним, как он справился с Пакаром.

Сколько лет прошло с тех пор, как он дернул ее за косичку и задрал ей юбку во дворе школы № 2 в Бриджпорте, штат Коннектикут? Агнес была первоклашкой, а Анри Канарак, то есть Альберт Мерримэн, учился в четвертом. Шуганув малявку, он со своими дружками переключился на толстого мальчика и очень быстро довел его до слез.

Но Агнес не привыкла оставаться в долгу. В тот же день она проследила, как Альберт возвращается домой, дождалась момента, когда он зазевался на витрину, и с размаха, обеими руками стукнула обидчика по затылку. В кулачках девочки был солидный булыжник. Альберт рухнул на асфальт, заливаясь кровью. Агнес решила, что он умер, но «покойник» вдруг извернулся и чуть не схватил ее за ногу. Маленькая Агнес бросилась наутек. Вот так более сорока лет назад началось их знакомство. Рыбак рыбака...

Агнес Демблон затушила очередную сигарету. Полчетвертого ночи. По субботам в пекарне тоже был рабочий день, хоть и укороченный. Это значит, меньше чем через два часа нужно отправляться на работу. Агнес вспомнила, что осталась без машины. Интересно, открыто ли так рано метро? Она так давно на нем не ездила.

Видно, придется взять такси. Агнес сняла костюм, надела халат, легла. Будильник поставила на без четверти пять. Погасила свет, накрылась одеялом. Семьдесят минут сна все же лучше, чем ничего.

* * *

На другой стороне улицы, в темно-зеленом «форде» сидел высокий человек в плаще, Бернард Овен. Когда в окне погас свет, Овен взглянул на часы. 3.37.

Рядом на сиденье лежал черный пенал, похожий на телевизионный пульт управления. В левом углу — циферблат. Овен установил время: три минуты и тридцать три секунды. Потом завел двигатель «форда» и нажал на пульте красную кнопочку. На таймере появились цифры 0.0.00, и тут же замелькали десятые доли секунды.

Еще раз посмотрев на темные окна дома напротив, Бернард Овен тронул с места.

3.32.16.

В подвале дома Агнес Демблон лежали семь очень маленьких коробочек с суперкомпактной пластиковой взрывчаткой зажигательного действия. В каждой — электронный взрыватель. В начале третьего Овен взломал окно подвала, заваленного всяким хламом, и за пять минут повсюду рассовал неприметные коробочки, особое внимание уделив бочке с топливным маслом. Потом бесшумно выбрался наружу и вернулся в автомобиль. Без двадцати три в доме еще горело одно окно — у Агнес Демблон. В 3.35 свет погас.

Взрыв произошел в 3.39.



Глава 40

Самолет рейса № 38 Чикаго — Цюрих приземлился в аэропорту Клотен на двадцать минут раньше: Авиакомпания приготовила для Элтона Либаргера кресло-каталку, но тот пожелал идти сам. Очевидно, не хотел, чтобы домашние воспринимали его как калеку. Джоанна Марш собрала багаж и сказала своему пациенту, чтобы он подождал, пока выйдут остальные пассажиры. Потом вручила Либаргеру трость и попросила его ступать поосторожнее. Швейцарец решительно шагнул на трап, проигнорировав ослепительную улыбку стюардессы. Глубоко вздохнул и застучал палкой по ступенькам.

— Вы уж извините, он так взволнован, — улыбнулась Джоанна стюардессе и бросилась догонять своего подопечного.

Когда очередь на таможню осталась позади, Джоанна сложила на тележку чемоданы. Предстояло еще пройти паспортный контроль. А вдруг встречающих не будет, с тревогой подумала американка. Она понятия не имела, куда в этом случае ехать и кому звонить.

После паспортного контроля они оказались в зале прилета. И тут вдруг раздались звуки музыки — оркестр из шести музыкантов грянул что-то приветственно-бравурное. Группа из двух десятков нарядных женщин и мужчин зааплодировала. Чуть поодаль стояли четверо шоферов в ливреях.

Либаргер замер на месте — Джоанна так и не поняла, узнал ли он этих людей. Крупная дама в меховом манто и вуали с огромным букетом желтых роз в руке бросилась к Либаргеру на шею и принялась осыпать его поцелуями, восклицая:

— Ах, дядюшка! Как мы по вас скучали! Добро пожаловать домой!

Элтона окружила шумная толпа, и Джоанна осталась предоставлена сама себе. Эта сцена ее изрядно удивила. За пять месяцев интенсивного терапевтического курса пациент ни словом, ни единым намеком не обмолвился о том, насколько он богат и влиятелен. И почему все это вовсе не было заметно? Странно. Но в конце концов, это не ее дело.

— Мисс Марш?

К ней подошел молодой человек очень привлекательной наружности.

— Меня зовут фон Хольден. Я работаю в компании мистера Либаргера. Если позволите, я провожу вас до отеля.

Фон Хольдену было на вид лет тридцать пять. Высокий, стройный, с широкими плечами пловца. Светло-русые волосы, элегантный темно-синий костюм в полоску, белоснежная рубашка, галстук с каким-то гербом.

— Вот спасибо, — заулыбалась Джоанна.

Оглянувшись, она увидела, что двое шоферов усаживают ее пациента в кресло-каталку.

— Мне было бы надо попрощаться с мистером Либаргером.

— Он не обидится, уверяю вас, — ласково сказал фон Хольден. — Да и потом, вы еще с ним встретитесь. За ужином. Идемте, нам в ту сторону.

Взяв ее чемодан, фон Хольден направился к лифту. Через пять минут они уже мчались в «мерседесе» по направлению к городу.

Никогда в жизни Джоанна не видела столько зелени. Изумрудные луга, густые леса, а на горизонте белыми привидениями вздымались Альпы, уже успевшие покрыться снегом. Все это было так не похоже на Нью-Мексико. Несмотря на пестрые торговые улицы и высоченные небоскребы, край этот оставался глухоманью, где еще ощущался дух далекого приграничья. В пустыне по-прежнему властвуют койоты, ягуары и гремучие змеи, а в глухих каньонах еще можно встретить хижины тех, кто сторонится людского общества. Весной на горных лугах распускаются диковинные цветы, но к осени остается только выжженная солнцем пыль.

Швейцария выглядела совсем иначе. Особенно сильно Джоанна почувствовала это, когда машина въехала в район Старого Города. Здесь история уходила корнями в эпоху Габсбургов и древних римлян. Эти серые доготические здания уже стояли здесь за века до того, как на просторах Нью-Мексико появился первый белый поселенец.

Джоанна представляла свой приезд в Швейцарию не совсем так. Ей рисовалась дружная, любящая семья, с нетерпением ждущая своего приболевшего главу. Либаргер обнимет ее на прощанье, даже поцелует. Потом она окажется в симпатичном гостиничном номере вроде «Холидей Инн». На следующий день короткая экскурсия по городу, и снова в аэропорт. Времени будет мало, но нужно провести его приятно. И не забыть про сувениры! Для всех друзей и особенно для Дэвида, логопеда из Санта-Фе, который ухаживает за ней уже два года, а до постели дело так и не дошло.

— Вы, я вижу, впервые у нас в стране, — сказал фон Хольден, улыбаясь.

— Да.

— Если хотите, можем из отеля отправиться на небольшую экскурсию. До ужина еще есть время. Впрочем, я не настаиваю.

— Ой, ну что вы! Я была бы просто счастлива!

— Вот и отлично.

«Мерседес» свернул на Банхоф-штрассе, где расположены целые кварталы роскошных магазинов и прославленных кафе. Все очень чинное, неброско-богатое. Меж домами блеснула бирюзовая водная гладь.

— Это Цюрихское озеро, — объяснил фон Хольден. По водной глади скользили катера, оставляя белый пенный след.

Джоанна чувствовала себя как в сказке. Будет о чем рассказать знакомым. Швейцария — дивная страна. Богатая, аристократичная, спокойная. Здесь уютно, гостеприимно и абсолютно безопасно. Да и денег у людей, судя по всему, куры не клюют.

Она обернулась к фон Хольдену:

— А как вас зовут?

— Паскаль.

— Паскаль? Это что, испанское имя? Итальянское?

Фон Хольден пожал плечами:

— И да и нет. Вообще-то я родился в Аргентине.



Глава 41

Осборн смотрел на телефон, не зная, хватит ли у него сил на еще одну попытку. Три прежние попытки были безрезультатны. А сил оставалось совсем мало.

На рассвете он выбрался из леса на открытое поле, которое сначала принял за фермерское хозяйство. Неподалеку находилась маленькая хижина. Она была заперта, но из стены торчал водопроводный кран. Пол напился, а потом, разорвав штанину, промыл рану. Кровотечение прекратилось, и жгут можно было снять.

Потом он, кажется, потерял сознание. Когда открыл глаза, над ним стояли двое молодых людей с клюшками для гольфа. Они спросили по-французски, как он себя чувствует. Оказалось, это не ферма, а гольф-клуб.

И вот Осборн сидел в холле клуба, глядя на телефонный аппарат. Он думал только о Вере. Где она? Почему не подходит к телефону? Может, в ванной? Но не столько же времени на дежурстве? Он не мог вспомнить, по какому расписанию она работает.

Администратор клуба, маленький и худенький человек по фамилии Левинь, хотел вызвать полицию, но Осборн убедил его, что речь идет об обычном несчастном случае и что его скоро заберут друзья. Он боялся, что появится убийца в плаще, боялся он и полиции. Машину Канарака скорее всего уже нашли, решили, что она брошена или украдена. Но когда где-нибудь ниже по течению всплывет труп, автомобиль подвергнут тщательнейшей экспертизе. Там полно отпечатков пальцев Осборна. Имеются они и в полиции — инспектор Баррас лично снял их у задерганного в тот вечер, когда Осборн набросился на посетителя кафе.

Когда же это было?

Пол посмотрел на часы. Сегодня суббота. Канарака он увидел впервые в понедельник. Всего шесть дней назад. А перед этим — тридцать лет ожидания. И вот Канарак мертв. Хитроумные планы, объяснения с полицией, история с Пакаром — все это зря. Ответа на главный вопрос как не было, так и нет. Смерть отца по-прежнему окутана тайной.

Посторонний звук отвлек его от мыслей. Высокий, полный мужчина звонил по телефону. На поле игроки понемногу подбирались к первой лунке. Утренняя дымка рассеялась, в небе засияло яркое солнце. Первый солнечный день за все дни, проведенные во Франции. Гольф-клуб находился возле Вернона, милях в двадцати от Парижа — вот как далеко унесло его течением. Пол так и не знал, сколько времени пробыл в воде и сколько часов потом брел в кромешной тьме.

На столе остывал кофе, любезно сверенный для него администратором Левинем. Осборн одним глотком осушил чашку и обессиленно откинулся назад.

Полный мужчина повесил трубку и вышел. Как быть, если в дверях вдруг возникнет убийца? В кармане лежит пистолет Канарака. Хватит ли сил достать тяжелое оружие, прицелиться и выстрелить? Пол много лет ездил стрелять в тир и со временем стал неплохим стрелком. Он и сам толком не знал, зачем это делает. Выплескивал накапливающуюся агрессию? Просто развлекался? Готовился на случай стычки с преступниками, которых в большом городе с каждым годом становилось все больше? Или некое смутное предчувствие подсказывало, что умение стрелять однажды очень ему пригодится?

Осборн смотрел на телефон. Еще один раз попробовать. Это необходимо.

Нога онемела. Он боялся, что лишние движения могут привести к повторному кровотечению. Шок, природный обезболиватель, постепенно проходил, и рана начинала болеть так сильно, что это делалось невыносимым.

Пол оперся обеими руками о стол и поднялся. Закружилась голова, чуть не подкосились ноги.

В холл вошли несколько игроков и при виде Осборна шарахнулись в сторону. Один пошептался о чем-то с Левинем, поглядывая на Осборна. Это естественно — какую еще реакцию мог вызывать едва стоящий на ногах, облепленный речной тиной и грязью оборванец?

Но Полу сейчас было не до зевак.

Он не отрывал глаз от телефонного аппарата. Каких-то десять шагов. Но это расстояние оказалось громадным, непреодолимым. Пол, опершись на сук, сделал осторожный шажок. Сначала опереться, потом передвинуть ногу. Другую ногу. Глубокий вдох, передышка. Телефон стал чуть ближе.

Еще раз: сук, правая нога, левая нога. Хотя силы Осборна были сосредоточены на процессе передвижения, он чувствовал, что все вокруг на него смотрят, но их • лица сливались в неясные пятна.

Потом он услышал голос. Свой собственный! Голос ясно и отчетливо произнес:

— Пуля застряла в мышечных тканях. Точнее пока сказать трудно. Необходимо ее скорее извлечь.

Сук, правая нога, левая нога. Вдох, передышка. Все по-прежнему смотрят. Еще раз все сначала...

Наконец вот и телефон.

Осборн медленно снял трубку.

— Пол, у тебя в мышцах бедра засела пуля. Нужно ее скорее вытащить, — сказал голос.

— Без тебя знаю! Вот и вытащи!

* * *

— Да вытащила я ее, вытащила. Не дергайся. Ты меня узнаешь?

— Да!

— Какой сегодня день?

Поколебавшись, Осборн ответил:

— Суббота?

— Твой самолет уже улетел.

Вера стянула хирургические перчатки и вышла из комнаты.

Он позволил себе расслабиться и огляделся по сторонам. Верина квартира. Он лежит раздетый на животе. В комнате для гостей, на кровати.

Вера вернулась со шприцем в руке.

— Что это? — спросил он.

— Не бойся, не сукцинилхолин, — саркастически сказала Вера. Она протерла ватой, смоченной спиртом, кусочек кожи на его ягодице и сделала инъекцию.

— Это антибиотик. Хорошо бы еще и противостолбнячную сыворотку ввести. Бог знает, сколько всякой дряни плавает в реке, кроме мистера Канарака.

— Ты знаешь о Канараке?

События минувшей ночи всплыли в памяти Осборна.

Вера нежно накрыла его одеялом по самые плечи. Потом села в кожаное кресло напротив.

— Ты потерял сознание в пригородном гольф-клубе. Пришел на минутку в себя, назвал мой номер телефона и опять впал в забытье. Они мне позвонили, я одолжила у знакомой машину и приехала. У меня были с собой только транквилизаторы, и я вколола тебе львиную дозу.

— Львиную?

Вера улыбнулась.

— Ты настоящий болтун, когда находишься без сознания. Правда, болтаешь в основном про мужчин. Про Анри Канарака, про Жана Пакара, про твоего отца.

С улицы донеслось завывание «скорой помощи», и Вера посерьезнела.

— Я была в полиции.

— Зачем?

— Я беспокоилась о тебе. Они обыскали твой номер, нашли сукцинилхолин. Правда, не знают, для чего он тебе понадобился.

— А ты знаешь...

— Теперь — да.

— Ведь я не мог сказать тебе правду, ты понимаешь?

Взгляд Осборна затуманился, мысли начали путаться.

— Так что полиция? — слабо спросил он.

Вера встала, выключила свет, оставила только ночник в углу.

— Они не знают, что ты здесь. Надеюсь, что не знают. Когда найдут труп Канарака и обследуют его машину на отпечатки пальцев, наверняка нагрянут ко мне.

— Что ты собираешься им сказать?

Вера видела, что он пытается собрать все воедино, пытается определить, не совершил ли он ошибку, позвав ее, решить, можно ли ей доверять. Но он слишком устал. Его веки сомкнулись, и голова медленно опустилась на подушку.

Наклонившись, Вера коснулась губами лба Осборна.

— Никто ничего не узнает, обещаю, — прошептала она.

Но он не слышал ее слов. В голове все кружилось, и он падал, падал в эту крутящуюся пустоту. Правда никогда еще не была такой пугающе обнаженной, омерзительной. Он стал доктором, потому что мечтал избавить людей от боли и страданий, но самого себя не смог избавить от них. То, что видели люди, было лишь образом заботливого и доброго доктора. Но они никогда не замечали другой стороны его личности, поскольку ее просто не существовало. Там никогда и ничего не было, и там никогда и ничего не будет. Жившие внутри него демоны не умрут. То, что узнал Канарак, могло их убить, но он не допустит, чтобы это когда-нибудь случилось.

Внезапно его падение в пустоту прекратилось, и Осборн открыл глаза. В Нью-Гэмпшире стояла осень: он был в лесу, вместе с отцом. Они смеясь, кидали камушки в пруд. Голубое небо, ярко-зеленая листва и поразительно чистый воздух. Ему было восемь лет.



Глава 42

— Ой, Маквей, золотце! — заорал в трубку Бенни Гроссман и тут же сказал, что сейчас занят, скоро перезвонит.

В Лондоне была середина дня, в Нью-Йорке — утро.

Маквей сидел в крошечном номере, щедро предоставленном ему Интерполом. Он плеснул в стакан немного виски. Льда в номере не было.

Все утро субботы Маквей провел с комиссаром Ноблом, патологоанатомом Майклсом и доктором Стивеном Ричменом, тем самым специалистом по микропатологии, который выявил в отсеченной голове следы глубинной заморозки.

Скотленд-Ярд навел справки в обеих британских крионовых компаниях: в Эдинбурге и Лондоне. Ни одна из них не призналась, что кто-то из «гостей» (либо его голова) отсутствует. Таким образом, либо кто-то занимался крионовой заморозкой без лицензии, либо таскал с собой по Лондону морозилку на минус 400 градусов по Фаренгейту. Поскольку и первое и второе маловероятно, напрашивался вывод, что голову заморозили против воли ее обладателя.

Детективы и врачи вместе позавтракали, после чего отправились к доктору Ричмену в лабораторию. Дело в том, что, исследуя обезглавленное тело Джона Корделла (найденное в маленькой квартирке возле собора Солсбери), доктор обнаружил два маленьких винта, скреплявших трещину в бедре покойного. После того как трещина срослась бы, винты были бы удалены, но судьба, увы, распорядилась иначе.

Исследование металла обнаружило мелкие паутинообразные трещины, свидетельствующие о том, что тело тоже было подвергнуто глубинной заморозке.

— С какой целью? — спросил Маквей.

— Хороший вопрос, — ответил доктор Ричмен, открывая дверь своей тесной лаборатории, где они вчетвером изучали слайды с изображением треснувших винтов. Теперь по узкому желто-зеленому коридору вся четверка направилась в кабинет доктора.

Стивену Ричмену было за шестьдесят. Коренастый, широкий в кости — сразу было видно, что в молодости занимался физическим трудом.

— Извините за бардак, — сказал он, пропуская посетителей в свой кабинет. — Я не ждал гостей.

Кабинетик был еще меньше гостиничного номера Маквея. Повсюду груды книг, журналов, писем, коробок, видеокассет; склянки с заспиртованными органами — нередко по три-четыре в одной банке. Каким-то чудом среди всего этого хаоса примостились стол и стул. Еще два стула были тоже завалены книгами и папками, но Ричмен быстренько их освободил. Маквей сказал, что может и постоять, однако доктор был неумолим: исчез на целых пятнадцать минут и гордо вернулся со стулом. Но у стула не хватало ножки, и Ричмен отправился за ней в подвал.

Когда наконец все расселись, то есть примерно через полчаса, доктор возобновил прерванную беседу:

— Вы спрашиваете, Маквей, с какой целью. Меня же больше интересует другой вопрос: каким образом?

— То есть?

— Ведь речь идет о человеческом теле, — нетерпеливо вставил доктор Майклс. — Эксперименты со сверхнизкими температурами ставились главным образом на солях и металлах, например, меди. — Молодой патологоанатом смутился и недоговорил. — Ой, извините, доктор Ричмен. Я вас перебил.

— Ничего-ничего, доктор, — улыбнулся Ричмен и перевел взгляд на детективов. — Мне придется утащить вас в научные дебри. Из третьего закона термодинамики вытекает, что достичь абсолютного нуля невозможно, ибо тогда атомы придут в состояние статичности.

Нобл и Маквей только хлопали глазами.

— Как вам известно, — продолжал доктор, — атом состоит из электронов, движущихся вокруг ядра, которые в свою очередь состоят из протонов и нейтронов. При охлаждении атомарное движение замедляется. Чем меньше температура, тем медленнее движение. Это понятно? Если создать магнитное поле, притягивающее замедленно двигающиеся атомы, можно манипулировать материей на молекулярном уровне, но лишь до определенных пределов. А при абсолютном нуле можно творить с атомами все, что заблагорассудится — разумеется, чисто теоретически. Ведь атомы будут полностью неподвижны.

— Я склонен повторить вопрос американского коллеги, — сказал комиссар. — С какой целью? Зачем охлаждать мертвое тело или голову до этого вашего абсолютного нуля?

— Чтобы их соединить, — ровным голосом сказал Ричмен.

— Как это — соединить? — недоверчиво переспросил Нобл.

— Другой причины не вижу.

Маквей почесал в затылке и обернулся к окну. Утро выдалось ясное, солнечное, а в кабинете было темно и пахло какой-то плесенью. Прямо перед носом у Маквея оказалась склянка с заспиртованной мальтийской кошкой. Американец посмотрел на Ричмена.

— То есть, если я правильно понял, речь идет о молекулярной хирургии?

— В общем, да, — улыбнулся доктор. — При абсолютном нуле под воздействием направленного магнитного поля атомные частицы поддаются полному контролю. То есть становится возможной атомарная криохирургия. Это такой уровень микрохирургии, о котором современная медицина и мечтать не может.

— Если можно, чуть подробнее, — попросил Нобл.

У Ричмена в глазах вспыхнул азартный огонек — судя по всему, эта тема его чрезвычайно интересовала.

— Если предположить, что подобная технология возможна, берем человека, замораживаем его до абсолютного нуля, оперируем, потом отмораживаем. И все чисто, никаких шрамов. Между атомами устанавливается химическая связь на электронном уровне. Получается некий идеальный, то есть несуществующий шов. Ткани соединяет как бы сама природа.

— Вы считаете, кто-то занимается такими делами? — тихо спросил Маквей.

Нет, это невозможно, — вмешался в разговор Майклс.

— Почему?

— Существует закон Хайзенберга. Вы позволите, доктор Ричмен? — Тот кивнул, и Майклс, ободренный, обернулся к американцу. Почему-то молодому врачу очень хотелось показать детективу, что в своей профессии он, Майклс, тоже кое-чего стоит. — Это закон квантовой механики, согласно которому невозможно с абсолютной точностью измерить одновременно сразу два параметра квантовой субстанции — скажем, атома или молекулы. По очереди — ради Бога, но не синхронно. Допустим, если вы замеряете скорость и направление движения атома, то при этом не можете определить точку его нахождения в данный момент.

— А при абсолютном нуле? — спросил Маквей, давая возможность молодому человеку полностью проявить себя.

— Безусловно. Ведь тогда атомы неподвижны.

— Понимаете, детектив, — объяснял Ричмен, — ученым удавалось достичь температур, превышающих абсолютный нуль на одну миллионную градуса, но чистый нуль — величина теоретическая. Достичь ее невозможно.

— Я не спрашивал, возможно ли это. Я спрашиваю, занимается ли этим кто-то? — резко перебил его Маквей. Ему надоели теоретические рассуждения, хотелось фактов. Он смотрел Ричмену прямо в глаза.

Таким своего американского коллегу комиссар Нобл видел впервые и подумал, что Маквею репутация матерого волка досталась не случайно.

— Детектив, мы пока установили лишь, что заморозке подвергалось одно тело и одна голова, — сказал Ричмен. — Из остальных трупов металлический предмет обнаружен только в одном, но и тот еще не обследован. После анализа, возможно, наш разговор примет более предметный характер.

— А что вам подсказывает чутье?

— Только не для протокола, ладно? Я думаю, мы имеем дело с безуспешными экспериментами в области криохирургии.

— То есть соединение головы с туловищем?

Ричмен кивнул.

Нобл посмотрел на Маквея.

— Кто-то пытается соорудить современного Франкенштейна?

— Франкенштейна собирали из трупов, — заметил Майклс.

— Что вы хотите этим сказать?! — Комиссар вскочил, чуть не опрокинув сосуд, в котором плавало расширенное сердце профессионального футболиста. Подхватив склянку, Нобл воззрился на врачей. — Их что, живыми заморозили?!

— Похоже на то.

— А как же следы отравления цианидом? — спросил Маквей.

Ричмен пожал плечами.

— Возможно, частичное отравление или специфика обработки. Кто его знает.

Нобл взглянул на Маквея и сказал:

— Большое спасибо, доктор Ричмен. Не будем больше отнимать у вас время.

— Секунду, Айан. — Маквей наклонился к Ричмену. — Еще один вопрос. Когда мы нашли в мусорном баке голову, она уже оттаивала. Скажите, состояние оттаявших тканей зависит от того, как давно они были заморожены?

— Не понимаю вас, — нахмурился Ричмен.

Маквей придвинулся еще ближе.

— Установить личность нашего клиента чертовски трудно. Вот я и подумал, а что, если мы не там ищем. Вдруг этот человек пропал не несколько дней, даже не несколько недель назад, а давно, очень давно? Такое возможно?

— Вопрос гипотетический, и я отвечу на него так же. Если кому-то в самом деле удалось выйти на абсолютный нуль, молекулярный мир сохраняется в полной неприкосновенности. При оттаивании будет невозможно определить, сколько прошло времени — неделя, сто лет или тысячелетие.

— Думаю, вашему отделу по розыску пропавших без вести придется попотеть, — сказал Маквей комиссару Ноблу.

— Ваша правда.

Зазвонивший телефон отвлек Маквея от размышлений об утренних событиях.

— Маквей, золотце мое!

— Послушай, Бенни, уймись мне не до трепа.

— Сказано — сделано.

— Что «сказано — сделано»?

— Я выяснил то, о чем ты просил. Запрос из Вашингтона по поводу Альберта Мерримэна поступил шестого октября, в четверг, в 11.37.

— То есть в 16.37 по парижскому времени...

— Тебе видней.

— Они просили только досье и больше ничего?

— Да.

— Ты понимаешь, Бенни, французы только утром в пятницу восстановили отпечаток пальца. Отпечаток — и больше ничего. А в вашингтонском отделении Интерпола за пятнадцать часов до этого уже интересовались Альбертом Мерримэном.

— Да, похоже, в Интерполе нечисто. То ли секретное расследование, то ли утечка. Я знаю одно: виноват всегда стрелочник, то есть следователь.

— Бенни...

— Что, золотце?

— Спасибо.

* * *

Секретное расследование, утечка. Маквея тошнило от этих слов. В Интерполе явно происходило что-то непонятное, а Лебрюн об этом не догадывался. Придется его проинформировать, хоть ему вряд ли это понравится. Но когда Маквей дозвонился до Лебрюна, тот не дал ему и рта раскрыть.

— Друг мой, — взволнованно выпалил инспектор, едва взяв трубку. — Я как раз собирался вам звонить. У нас дела принимают сложный оборот. Три часа назад Альберта Мерримэна выловили из Сены. Он весь дырявый, как голландский сыр. Автомобиль, которым он пользовался, обнаружен в 90 километрах выше по течению, недалеко от Парижа. В салоне повсюду пальчики нашего американского доктора.



Глава 43

Через час Маквей уже ехал на такси в аэропорт Гетуик. Пусть Нобл и его коллеги из Скотленд-Ярда пока роются в картотеке пропавших без вести и ищут человека, перенесшего имплантацию стальной пластинки в черепную коробку. Одновременно началась тайная проверка всех больниц и медицинских факультетов Южной Англии. Требовалось установить, кто ведет эксперименты с криохирургией. Маквей хотел было обратиться с аналогичной просьбой в лионскую штаб-квартиру Интерпола, чтобы такую проверку произвели по всей Европе, но история с досье Мерримэна заставила его отказаться от этой идеи. Если в Интерполе нечисто, лучше держать секреты при себе. Маквей терпеть не мог, когда с ним играли в кошки-мышки. Как правило, аппаратные интриги, хоть они мешали работать, действовали на нервы и заставляли терять время, были достаточно безобидны, но в данном случае все могло оказаться куда серьезней. Пусть уж Нобл сначала сделает, что сумеет, а там видно будет.

И еще Маквея очень угнетало то, как плохо он, оказывается, разбирается в людях. Осборн-то наврал не только по поводу грязи на кроссовках.

С виду он казался вполне симпатичным, образованным парнем, по уши влюбившимся в чужую, любовницу. Ничего криминального. Но каким-то образом этот симпатяга был связан с двумя жестокими убийствами.

И еще одно соображение не давало детективу покоя. Доктор Ричмен говорил, что кто-то явно пытается заниматься экспериментами в области микрохирургии, безуспешно пробует соединять голову и туловище. А ведь Пол Осборн — хирург-ортопед, специализирующийся на костных операциях. Уж он наверняка в таких делах разбирается.

Маквей с самого начала считал, что все убийства — дело рук одного человека. А что, если он уже выходил на этого человека, но упустил его?

* * *

Осборн проснулся и никак не мог понять, где находится. Потом вдруг увидел склонившееся над ним лицо Веры. Она сидела рядом, на постели, в черных слаксах и просторном свитере того же цвета. От этого ее кожа казалась белой и прозрачной, как тонкий фарфор.

— У тебя был жар, — сказала она, вытирая ему пот со лба. — По-моему, мне удалось его сбить.

В ее темных глазах мелькнула искорка — точь-в-точь как во время их первой встречи. Осборн с изумлением подумал, что это случилось всего девять дней назад.

— Долго я спал? — слабым голосом спросил он.

— Нет. Часа четыре.

Он хотел сесть, но в бедре так стрельнуло, что пришлось откинуться на подушку.

— Если б ты позволил отвезти тебя в больницу...

Пол смотрел в потолок. Он и не помнил, когда запретил ей везти его в госпиталь. Наверное, в бреду, когда проболтался и о Канараке, и о Пакаре, и об отце.

Вера положила компресс в тазик и отошла к окну какой-то странной клинообразной формы.

Осборн с удивлением осмотрелся. Это была совсем другая комната: справа дверь, слева еще одна — в маленькую ванную, стены к потолку сужаются. Похоже на мансарду.

— Мы на чердаке под самой крышей. Тут потайная квартирка, о которой мало кто знает. Ее оборудовали участники Сопротивления в сороковом году.

Вера снова села на кровать и придвинула поднос, на котором стояла тарелка с горячим бульоном.

— Тебе нужно поесть.

Осборн молча смотрел на нее.

— Приходила полиция, — пояснила она. — Поэтому я решила тебя переселить.

— Ты перетащила меня сама?

— Филипп помог. Это швейцар, он мой друг.

— Значит, они нашли Канарака.

Вера кивнула.

— И машину тоже. Я тебе говорила, что они придут. И через час после того, как ты уснул, явились полицейские. Хотели войти, но я сказала, что убегаю, и мы разговаривали в прихожей.

Осборн вздохнул и отвел взгляд.

Вера взяла ложку.

— Тебя покормить?

— На это у меня сил хватит, — усмехнулся он.

Взял ложку, начал есть. Больше всего ему понравилось, что бульон соленый. Он очистил тарелку в два счета, не останавливаясь, вытер губы салфеткой и снова лег.

— Я не в той форме, чтобы бегать от полиции.

— Это уж точно.

— Из-за меня у тебя будут неприятности.

— Ты убил Анри Канарака?

— Нет.

— Тогда почему у меня должны быть неприятности? — Вера встала и взяла со стола поднос. — Тебе нужно отдохнуть. Попозже я сменю тебе повязку.

— Дело не только в полиции.

— Что ты имеешь в виду?

— А как ты объяснишь все это своему... французику. Вера ловко вскинула поднос на плечо, как заправская официантка.

— А французика на сцене больше нет.

— Правда? — поразился Осборн.

— Правда, — чуть улыбнулась она.

— И с каких пор?

— С тех самых, как я тебя встретила. А теперь спи. Вернусь через два часа.

Она вышла, закрыв дверь, и Осборн остался один. Никогда в жизни он не испытывал такой усталости. Он взглянул на часы. Без двадцати пяти восемь. Вечер субботы. Время, когда весь Париж расслабляется и веселится.



Глава 44

Именно в это время, в двадцати трех милях от квартиры на острове Сен-Луи, самолет, на котором летел Маквей, приземлился в аэропорту Шарля де Голля. Через пятнадцать минут один из помощников Лебрюна уже вез его на машине по автостраде.

Маквею казалось, что он уже знает окрестности аэропорта как собственную ладонь. Суток не прошло с тех пор, как он был здесь последний раз.

Машина переехала через Сену и свернула к ля Порт д'Орлеан. Полицейский на ломаном английском объяснил, что инспектор ждет их на месте преступления.

Когда они остановились на улице, сплошь забитой пожарными машинами и осажденной зеваками, пошел дождь. Обугленный остов жилого здания, полицейское оцепление, дым, пожарники, шланги.

Крыша и весь верхний этаж дома выгорели дотла. Стальные пожарные лестницы, искореженные огнем, безвольно свисали со стен, того и гляди упадут. Сквозь пустые оконные проемы виднелись черные дыры, некогда бывшие квартирами. Над всем этим кошмаром витал запах паленого мяса.

Сопровождающий отвел Маквея на задний двор, где Лебрюн в компании Барраса и Мэтро беседовал с толстым мужчиной в комбинезоне пожарника.

— А, это вы, Маквей! — воскликнул инспектор. — Барраса и Мэтро вы знаете, а это капитан Шевалье, помощник командира пожарного батальона.

Маквей пожал капитану руку.

— Поджог? — спросил американец.

Шевалье быстро стал что-то объяснять по-французски.

— Безусловно, — стал переводить Лебрюн. — Горело быстро и очень сильно. Какая-то мудреная зажигательная бомба, очевидно, армейского образца. У жильцов не было ни единого шанса. Все двадцать два человека погибли.

Маквей долго молчал. Потом спросил:

— Гипотезы есть?

— Да, — зло кивнул Лебрюн. — Здесь жила женщина, которой принадлежал автомобиль. Тот самый, на котором ездил Мерримэн и в котором наследил ваш друг Осборн. Поэтому мы и здесь.

— Значит, так, — спокойно сказал Маквей. — Во-первых, Осборн мне не друг. Во-вторых, позволю себе предположить, что машина принадлежала женщине средних лет.

— Неплохо, — сказал по-английски Баррас.

— И звали ее Агнес Демблон, — закончил Маквей.

У Лебрюна взметнулись брови.

— Вы меня просто поражаете.

— Что есть об Осборне? — не отреагировал на комплимент Маквей.

— Мы нашли «пежо». Примерно в миле от отеля. На стекле три талона за просроченную стоянку. Из этого следует, что Осборн оставил там машину вчера в середине дня.

— И с тех пор его никто не видел.

— Объявлен розыск по всему городу. Полиция прочесывает местность в районе между местом, где найден автомобиль, и точкой, где обнаружен труп Мерримэна.

Двое пожарных пронесли мимо обгоревшую колыбельку и кинули ее в кучу мусора. Маквей проводил их взглядом и обернулся к Лебрюну.

— Едем туда, где нашли машину.

* * *

Желтый свет фар разрезал темноту. «Форд» Лебрюна ехал по дороге через парк, направляясь к месту, где нашли автомобиль Агнес Демблон.

— Взял имя Анри Канарак, — объяснял Лебрюн, прикуривая от зажигалки на приборной доске. — Десять последних лет работал в пекарне возле Северного вокзала. Там же работала Агнес Демблон, бухгалтером. Очевидно, что-то их связывало, причем с давних пор. Точнее суть отношений пока определить трудно. Дело в том, что Мерримэн был женат. На француженке, имя — Мишель Шальфур.

— Вы что же, думаете, что это ее работа?

— Все может быть. Надо найти ее и допросить. Впрочем, сомневаюсь, что домохозяйка могла раздобыть зажигательную бомбу.

* * *

Баррас и Мэтро тщательно обыскали квартиру Канарака на авеню Вердье и ничего примечательного не обнаружили. Вещей там вообще было на удивление мало: немного одежды, каталоги детских колясок и пеленок, несколько неоплаченных счетов, в холодильнике немного еды. Жильцы явно покинули квартиру в большой спешке.

Пока с полной уверенностью сказать можно было только одно: труп Мерримэна-Канарака находится в морге. Куда подевалась Мишель Канарак — непонятно. Проверка гостиниц, больниц, пансионатов, моргов ничего не дала. Ни на имя мадам Канарак, ни на имя мадемуазель Шальфур. У вдовы не было заграничного паспорта, водительских прав, даже читательского билета в библиотеке. Не удалось даже найти ее фотографию. Итак, кроме имени — ничего. Тем не менее Лебрюн объявил розыск по всей Франции. Может быть, полиция в провинции разыщет беглянку.

* * *

— Из чего стреляли в Мерримэна? — спросил Маквей, внимательно оглядывая парк и размокшую под дождем дорогу.

— Автомат «хеклер-и-кох». Модель МР-5К. Похоже, с глушителем.

Маквей скривился. Это оружие он хорошо знал — жуткая штука. Калибр девять миллиметров, магазин на тридцать патронов. Любимая игрушка террористов и крупных торговцев наркотиками.

— Автомат нашли?

Лебрюн сбросил скорость — дорога стала слишком уж ухабистой.

— Нет. Я сообщил вам результаты баллистической экспертизы. Водолазы прочесывают дно реки. Пока ничего. Здесь очень сильное течение, поэтому труп Мерримэна унесло так далеко.

Инспектор затормозил на опушке.

— Дальше пешком, — сказал он, доставая из-под сиденья фонарь большой мощности.

Дождь кончился, из-за облаков выглянула луна. Лебрюн и Маквей стали спускаться по щебенчатому съезду к реке. Вдали, на шоссе, мелькали огни автомобилей — субботний вечер продолжался.

— Смотрите под ноги. Скользко, — предупредил Лебрюн:

Он посветил на землю, показывая след, оставшийся от колес «ситроена». Сам автомобиль был отбуксирован на полицейскую стоянку.

— Все время шел дождь, — сказал Лебрюн. — Поэтому следы ног не сохранились.

— Вы позволите? — протянул руку к фонарю Маквей. Он посветил на реку, пытаясь определить на глаз скорость течения. Потом присел, разглядывая землю под ногами.

— Что это вы там ищете? — заинтересовался Лебрюн.

— Вот это.

Маквей подхватил горсть земли и посветил на ладонь фонарем.

— Глину?

— Qui, mon ami. Rouge terrain10Да, мой друг. Красную глину (фр.)..



Глава 45

По сравнению с помпезной встречей в аэропорту Клотен ужин в честь возвращения Элтона Либаргера выглядел по-домашнему: четыре больших стола, между ними пространство для танцев.

Но на Джоанну произвел впечатление не зал, а то, где этот зал находился: в кают-компании роскошной яхты, курсировавшей по просторам Цюрихского озера. Все это было похоже на фильм из великосветской жизни.

Она сидела рядом с Паскалем фон Хольденом, наряженным в синий смокинг и ослепительной белизны рубашку. Стол был накрыт на шесть персон. Джоанна по мере сил участвовала в общей беседе, вежливо улыбалась соседям, а сама не могла оторвать взгляд от чудесных пейзажей, сменявшихся за бортом. Близился час заката. На востоке, там, над живописными селениями, разбросанными по берегам у самой кромки воды, солнце высвечивало розовым предвечерним сиянием заснеженные вершины гор.

— Сентиментальный ландшафт, не правда ли? — улыбнулся фон Хольден.

— Сентиментальный? Да, это очень точное слово. Я бы, правда, сказала — прекрасный.

Джоанна посмотрела фон Хольдену в глаза и тут же отвела взгляд.

С другой от нее стороны сидела весьма привлекательная и, судя по всему, очень богатая молодая пара — Конрад и Маргарита Пейпер, из Мюнхена. Он возглавлял большую торговую компанию, а она каким-то образом была связана с шоу-бизнесом. Точнее понять было трудно, а спросить все не получалось — Маргарита Пейпер то и дело вступала с кем-то в переговоры по радиотелефону.

Напротив сидели брат и сестра — Хельмут и Берта Салеттл. Они прилетели из Австрии, обоим было за семьдесят.

Хельмут Салеттл был личным врачом Либаргера, он несколько раз наведывался в санаторий «Ранчо-де-Пиньон». Оба — и брат и сестра — в основном помалкивали, а если о чем-то и спрашивали, то только о состоянии здоровья и самочувствии Либаргера. Джоанне приходилось работать и с богатыми, и с знаменитыми — всякие люди приезжали лечиться в «Ранчо-де-Пиньон» от явных и тайных недугов (алкоголизма, наркомании, ожирения и т.д.), но с таким важным и надменным господином, как доктор Салеттл, никогда не сталкивалась. Однако вскоре Джоанна поняла: если не выходить за рамки профессионального разговора, проблем не возникнет — да и общение с доктором Салеттлом, слава Богу, всякий раз получалось непродолжительным.

Элтон Либаргер сидел за другим столом, разговаривал с толстухой, которая в аэропорту назвала его «дядюшкой». Очевидно, беспокойство по поводу семьи больше не мучило швейцарца. Он заметно повеселел, охотно болтал с теми, кто подходил пожелать ему скорейшего выздоровления.

Второй соседкой Либаргера была крупная некрасивая женщина лет под сорок. Джоанна выяснила, что это Гертруда Бирманн, активистка партии «зеленых», большая защитница мира и окружающей среды. Она постоянно перебивала тех, кто пытался поговорить с Либаргером, и явно стремилась монополизировать его внимание. Джоанне такая настырность не нравилась, она даже хотела подойти к фрау Бирманн и попросить ее не утомлять больного. Вообще-то странно, что в друзьях у него состоит деятельница радикального политического движения. Она не вписывалась в остальное его окружение, так или иначе представлявшее большой бизнес.

За третьим столом царствовала Юта Баур, «самая германская из немецких модельеров», как ее называла пресса. Юта Баур приобрела известность в начале семидесятых, на международных торговых ярмарках в Мюнхене и Дюссельдорфе. Теперь ей принадлежал целый концерн с филиалами в Париже, Милане й Нью-Йорке. Тощая, вся в черном, без малейшей косметики, белые волосы подстрижены «ежиком» — одним словом, сама Смерть, разве что без косы. Правда, жутковатое впечатление слегка развеивалось благодаря живому блеску в глазах и отчаянной жестикуляции. Как выяснилось, Юте Баур было семьдесят четыре года.

У дверей во фраках стояли двое молодцов, которых Джоанна уже видела в аэропорту, но тогда они были в ливреях. Оба худощавые, коротко подстриженные, с цепким взглядом, очень похожи на телохранителей. Она хотела спросить о них у фон Хольдена, но отвлек официант в альпийских кожаных шортах — спросил, можно ли убрать тарелку.

Джоанна благодарно кивнула. Главное блюдо называлось «жаркое по-бернски» и представляло собой целую гору кислой капусты, свиных отбивных, бекона, говядины, жареных колбасок, языков и ветчины. Тяжелое испытание, особенно если учесть, что при невысоком росте Джоанна таскала на себе двадцать фунтов лишнего веса и старалась соблюдать строжайшую диету. Особенно в последнее время, когда подружилась с велосипедистами, на которых не было лишнего грамма жира.

Своему единственному доверенному лицу, сенбернару Генри, Джоанна призналась, что с некоторых пор не может глаз оторвать от тесно облегающих велосипедных трусов своих друзей мужского пола.

Она выросла в маленьком техасском городке, в простой и набожной семье, где других детей не было. Мать работала библиотекарем и родила только в сорок два года. Отцу (он был почтальоном) и вовсе стукнуло пятьдесят. Они считали само собой разумеющимся, что их дочь вырастет такой же, как родители — заурядной, работящей, без претензий. Сначала все так и было: Джоанна пела в церковном хоре, ходила в кружок герлскаутов, училась не лучше и не хуже других, а получив школьный диплом, подала документы в училище для медсестер. Девочка росла обязательной, некрасивой, но в глубине души тлел в ней огонек бунта.

В восемнадцать лет она выкинула фокус — переспала с помощником пастора местной церкви. Сама перепугалась до смерти, решила, что беременна, и сбежала в штат Колорадо. Всем — родителям, друзьям, помощнику пастора — сказала, что ее приняли в другое медучилище, при Денверском университете. И первому (беременности), и второму (университету) свершиться было не суждено. Тем не менее Джоанна осталась в Колорадо, работала, грызла учебники и выучилась-таки на физиотерапевта. Когда заболел отец, она вернулась в Техас ухаживать за ним. Отец умер, через несколько недель за ним последовала мать, а Джоанна решила не оставаться в родном городе — перебралась в Нью-Мексико.

Первого октября, ровно за неделю до сегодняшнего вечера, Джоанне Марш исполнилось тридцать два. С той самой памятной ночи четырнадцать лет назад она ни разу не занималась любовью с мужчиной.

Под шум рукоплесканий двое официантов внесли огромный торт, утыканный целым лесом свечей, и водрузили его на стол перед Либаргером. В этот момент Паскаль фон Хольден положил руку Джоанне на локоть.

— Вы можете остаться? — спросил он.

Она удивленно взглянула на него.

— В каком смысле?

Фон Хольден улыбнулся, отчего по его загорелому лицу пробежали белые лучики морщин.

— Не могли бы вы задержаться в Швейцарии и поработать с мистером Либаргером еще?

Джоанна нервно провела рукой по волосам.

— Еще?

Он кивнул.

— Как долго?

— Неделю, две. Пока мистер Либаргер не акклиматизируется.

Предложение застало Джоанну врасплох. Весь вечер она поглядывала на часы, высчитывая, во сколько нужно вернуться в гостиницу, чтобы собрать все подарки и безделушки, купленные во время экскурсии по Цюриху. Да и спать нужно было бы лечь не поздно — утром самолет.

— А моя с-собака? — заикаясь, выговорила она. Нет, ей и в голову не приходило, что она может задержаться в Швейцарии, надолго оторваться от своего насиженного гнезда.

Фон Хольден улыбнулся.

— Ну, о вашей собаке, разумеется, позаботятся. А вы жили бы в отдельной квартире, в поместье мистера Либаргера.

Джоанна не знала, как быть. Послышались аплодисменты — это Либаргер задул свечи. Невидимый оркестр заиграл песню «Он отличный парень».

На десерт подавали кофе и ликеры с швейцарским шоколадом. Толстуха помогала Либаргеру нарезать торт, и официанты разнесли его по остальным столам.

Джоанна с удовольствием запивала кофе отменным коньяком. Ей стало тепло и уютно.

— Без вас, мисс Марш, ему будет плохо. Останьтесь, пожалуйста, а?

Фон Хольден сердечно улыбался ей, его просьба звучала так, словно это было нужно лично ему. Джоанна выпила еще коньяку и залилась румянцем.

— Хорошо, — услышала она собственный голос. — Если для мистера Либаргера это важно, я останусь.

Оркестр заиграл венский вальс, и молодая немецкая пара немедленно отправилась танцевать. Прочие приглашенные последовали ее примеру.

— А мы, Джоанна?

Фон Хольден стоял, придерживая спинку ее стула.

— Могу ли я пригласить вас на танец?

Ее лицо расплылось в широкой улыбке.

— Конечно. Почему нет?

Он вывел ее в центр открытой площадки, обхватил за талию, и они закружились в танце.



Глава 46

— Я всегда говорю детишкам, что это совсем не больно. Раз, два, и готово, — сказал Осборн, наблюдая за тем, как Вера набирает в шприц противостолбнячную сыворотку. — Бесстыдно вру, и дети это знают. Зачем обманывать маленьких?

Вера улыбнулась.

— Это твоя работа.

Она сняла иглу, шприц и пузырек с сывороткой завернула в салфетку и положила себе в карман.

— Рана чистая, заживает нормально. Завтра начнем разрабатывать мышцы.

— А что потом? Не могу же я здесь сидеть всю жизнь, — мрачно пробурчал Осборн.

— Как знать. Может, и придется. — Она бросила на кровать свежий выпуск «Фигаро». — Страница два.

Осборн развернул газету, прочел заголовок: «Американский врач подозревается в убийстве Альберта Мерримэна». И два снимка: фотография Осборна, сделанная в полиций, и накрытый простыней труп.

Стало быть, отпечатки пальцев уже идентифицированы. Удивляться нечему, он это предвидел.

— Что еще за Мерримэн?

— Это настоящее имя Канарака. Он американец. Ты знал об этом?

— Нет, но мог бы догадаться. Он говорил как настоящий американец.

— Он был профессиональный убийца.

— Да, я знаю.

Пол вспомнил полные ужаса глаза Канарака, когда он окунал его в воду. Услышал сдавленный голос: «Мне заплатили...»

Нет, все-таки в это невозможно поверить. Убийство отца — деловая операция?

Канарак назвал имя: Эрвин Шолл.

— Нет! — громко выкрикнул Осборн.

Вера в отчаянии смотрела на него. Осборн стиснул зубы, невидящий взгляд устремлен куда-то в пространство.

— Что с тобой, Пол?!

Он дернулся, сбросил ноги с кровати, встал. Пустой взгляд, бледное, без кровинки лицо, на лбу крупные капли пота. Сердце чуть не выпрыгивало из груди. Пол чувствовал, что сейчас сорвется, но ничего не мог с собой поделать.

— Все в порядке, Пол, все нормально, — повторяла Вера.

Он резко обернулся к ней, глаза его сузились. Она полоумная, ничего не понимает! Его никто не понимает!

— Что нормально? Что нормально?! — яростно закричал он, похожий сейчас на затравленного ребенка. — Разве мне с этим справиться? Да никогда!

— О чем ты? — тихо спросила она.

— Сама знаешь!

— Нет, не знаю.

— Не ври мне!

— Я не вру.

— Что, вслух проговорить, да?

— Что проговорить?

— Я... Я должен теперь разыскивать этого Эрвина Шолла, — еле выговорил он. — Не могу! Не хочу! Это свыше моих сил! Неужели все с нуля? Никогда со мной об этом не говори, поняла?! — Теперь он орал во все горло. — Никогда! Я не хочу этим заниматься!

Тут его взгляд упал на джинсы, висевшие на стуле возле окна. Осборн кинулся к ним, но раненая нога подвернулась, и он упал навзничь, со всей силы ударившись спиной об пол. Он лежал на полу, перед глазами все расплывалось, потом он услышал чей-то плач. Кто-то сказал:

— Домой. Хочу домой.

Странно — голос вроде его собственный, только уж больно молодой. Осборн повернул голову, но вместо Веры увидел только тусклый серый свет. Он испугался, что ослеп, и крикнул:

— Вера! Вера!

Какой-то непонятный частый стук. Потом чья-то рука провела по его волосам, и Пол понял, что его голова лежит у нее на груди, а непонятный стук — это биение ее сердца. Вера сидела на полу, гладя и успокаивая его. Но глаза его по-прежнему застилала какая-то пелена: До него не сразу дошло, что он плачет.

* * *

— Вы уверены?

— Да, месье.

— И вы тоже?

— Да.

Лебрюн отложил в сторону фотографии Осборна и посмотрел на Маквея.

Они возвращались из парка в город, когда по радиотелефону поступило какое-то донесение. Маквей только разобрал имена «Мерримэн» и «Осборн». Потом Лебрюн объяснил:

— Мы напечатали фото Осборна в газетах. Администратор одного гольф-клуба сообщил, что утром видел американца, похожего на того, что на снимке. В клубе ему предложили воспользоваться телефоном и напоили кофе — он был мокрый и весь в грязи.

И вот опознание состоялось. Мокрый и грязный тип, ввалившийся утром в этот клуб, не кто иной, как Осборн.

Пьер Левинь не хотел впутываться в эту историю, но друзья заставили, сказали, что речь идет об убийстве и что у него могут быть серьезные неприятности, если он утаит это от полиции.

— Где этот человек сейчас? Что с ним случилось? Куда он звонил? — неторопливо спросил Маквей. Лебрюн переводил.

Левинь упирался, но под нажимом друзей в конце концов сдался, поставив только одно условие — чтобы его имя не трепали в газетах.

— Я ничего не знаю. Знаю только, что его увезла какая-то женщина.

Администратора и прибывшего с ним коллегу поблагодарили за честно выполненный гражданский долг и отпустили. Как только за ними закрылась дверь, Маквей сказал Лебрюну:

— Вера Моннере.

Француз покачал головой.

— Баррас и Мэтро уже поговорили с ней. Она не видела Осборна. О Мерримэне и Анри Канараке в жизни не слыхивала.

— Не смешите меня, Лебрюн. А что еще она могла сказать, — хмыкнул Маквей. — Вы ее квартиру осмотрели?

Лебрюн пожал плечами.

— Нет. Она торопилась, и разговор происходил в прихожей.

Американец простонал и закатил глаза.

— Извините, если сую нос в вашу методику расследования, но вы меня поражаете. Полиция ищет Осборна чуть ли не по всей Франции, а вы даже не проверили квартиру его подружки!

Лебрюн предпочел не отвечать. Он снял трубку и приказал группе полицейских прочесать местность в районе гольф-клуба — не отыщется ли автомат. Потом угрюмо закурил.

— Ваши люди хоть спросили, куда она так торопится? — сдерживаясь, спросил Маквей.

Лебрюн недоуменно уставился на него.

— Вы сказали, она куда-то торопилась, — пояснил американец. — Куда, черт побери?

Инспектор тяжело вздохнул и закрыл глаза. Это столкновение двух культур, иначе не назовешь. Американцы не имеют ни малейшего понятия о тактичности и приличиях.

— Попробую объяснить вам, mon ami. Париж, субботний вечер. Мадемуазель Моннере куда-то спешит. Возможно, на свидание. К премьер-министру. Мои сотрудники сочли себя не вправе проявлять чрезмерное любопытство.

Настала очередь Маквея тяжело вздыхать. Он подошел к Лебрюну и саркастически сказал:

— Mon ami, я вполне понимаю вашу проблему.

Мятый пиджак американца был расстегнут, и Лебрюн увидел торчащую из кобуры рукоятку револьвера 38-го калибра. Поразительно — полицейские всего мира давным-давно перешли на удобные и легкие автоматические пистолеты с магазином на десять, если не пятнадцать патронов, а Маквей таскает на себе шестизарядный «смит-и-вессон». С ним все ясно: несмотря на почтенный возраст, он воображает себя каким-то ковбоем.

— При всем уважении к Франции и к вам лично, — говорил между тем «ковбой», — мне нужно взять Осборна. Хочу потолковать с ним о Мерримэне. О Жане Па-каре. О наших безголовых покойничках. Конечно, вы можете сказать: «У вас был шанс, и вы его упустили». Ничего, я хочу попробовать еще разок. Я все понимаю и про деликатность, и про тактичность, но добыть этого сукина сына Осборна можно только через Веру Моннере, и мне совершенно наплевать, с кем там она трахается! Compenez-vous?11Понятно? (фр.)



Глава 47

Полчаса спустя оба они сидели в неприметном «форде» Лебрюна, напротив дома № 18 по набережной Бетюн, где проживала Вера Моннере.

Даже в час пик от полицейского управления сюда можно было добраться за пять минут.

В полдвенадцатого (то есть четверть часа назад) Маквей и Лебрюн вошли в подъезд и поговорили с швейцаром. Он сказал, что мадемуазель Моннере ушла. Маквей спросил, могла ли она вернуться к себе каким-нибудь другим путем. Да, через черный ход, по лестнице для слуг, но это совершенно невероятно.

— Мадемуазель не пользуется лестницей для слуг, — с неподражаемым апломбом заявил швейцар.

— Спросите у него, могу ли я отсюда позвонить в ее квартиру? — попросил Маквей у своего коллеги.

— Можете, месье, — ответил швейцар по-английски. — У госпожи Моннере внутренний номер — 2-4-5.

Маквей набрал номер, подождал, потом повесил трубку.

— Нет дома или не подходит. Пойдем?

— Минутку. — Лебрюн протянул швейцару карточку. — Когда она вернется, пусть позвонит мне. Спасибо.

* * *

Маквей посмотрел на часы. Без пяти двенадцать. В окнах Веры Моннере света не было.

— По-моему, согласно вашим американским методам, нам следует туда вломиться, — усмехнулся Лебрюн. — Тихонечко подняться по черной лестнице, поковырять в замке булавкой, да?

Маквей взглянул на Лебрюна и очень серьезно спросил:

— В каких вы отношениях с Интерполом?

Настало время поговорить об информации, которую сообщил Бенни Гроссман.

— В таких же, как и вы, — улыбнулся Лебрюн. — Прикреплен от парижской полиции к делу об обезглавленных трупах.

— Дело Мерримэна-Канарака к этому отношения не имеет, так?

Лебрюн не понимал, к чему клонит Маквей.

— Так. В этом случае Интерпол просто помог нам обработать смазанный отпечаток пальца.

— После этого вы попросили меня связаться с нью-йоркской полицией, и там я получил очень странную информацию.

— О Мерримэне?

— Не только. Выяснилось, что Интерпол через свое вашингтонское представительство послал запрос на Мерримэна еще за пятнадцать часов до того, как вам сообщили о реставрированном отпечатке.

— Что-что?

— То, что слышали.

Лебрюн покачал головой.

— Штаб-квартире Интерпола досье Мерримэна ни к чему. Интерпол не ведет самостоятельных расследований, а лишь координирует действия и передает информацию.

— Я долго ломал над этим голову, пока добирался сюда из Лондона. Что же выходит? Интерпол запрашивает и получает конфиденциальную информацию еще до того, как сообщить следственной группе о реставрации отпечатка. При этом о полученных сведениях вам даже не говорят. А если бы мы сами не вышли на Мерримэна? Допустим, мне скажут, что у Интерпола свои методы работы. Или что им вздумалось проверить, насколько эффективно мы с вами действуем. Компьютер у них что-то напутал или я там не знаю что. Я бы принял это на веру и не стал бы задавать лишних вопросов. Если б не одно обстоятельство: мы выуживаем нашего Мерримэна, несостоявшегося покойника двадцатилетней давности, из Сены, и он буквально нашпигован свинцом. Непохоже, что ревнивая жена будет палить из автомата «хеклер-и-кох», а?

Лебрюн недоверчиво покачал головой.

— Неужели вы хотите сказать, что кто-то из сотрудников Интерпола узнал про Мерримэна раньше нас, выследил его и убрал?

— Пока я говорю лишь, что кто-то в Интерполе знал о Мерримэне почти за сутки до нас. Отпечаток вывел на имя, имя на досье. Возможно, какая-то хитрая компьютерная программа сопоставила покойника Мерримэна с живым и здоровым Канараком. Дальнейшее произошло очень быстро.

— Но зачем убивать человека, который и так давно считается мертвым? И к чему такая спешка?

— Это уж вы мне объясните. Мы находимся в вашей стране, не в моей.

Маквей мельком взглянул на окна — по-прежнему темно.

— Спешили, потому что боялись, не наболтает ли он нам лишнего, — сказал Лебрюн.

— Вот и я так думаю.

— Но через двадцать лет? Чего они так боялись? Может быть, Мерримэн располагал компрометирующими материалами на кого-то из больших людей?

— Возможно, я псих, но я все-таки скажу, — помолчав, начал Маквей. — Убийство произошло у нас под носом, в Париже. Возможно, убийство человека, которого мы искали, — чистое совпадение. Но я не исключаю, что это не первое убийство подобного рода. Предположим, существует некий список старых врагов какой-то организации. Всякий след, всякий отпечаток пальца пропускается через архив Интерпола, и если оказывается, что под колпак попал кто-то из списка — кому надо дают сигнал. Представляете, какой мощный источник информации Интерпол?

— Вы хотите сказать, что у некоего преступного синдиката есть свой человек в Интерполе?

— Я же говорю: возможно, я псих.

— И Осборн принадлежит к этому синдикату?

Маквей улыбнулся.

— Не поймаете. Я могу высказывать любые гипотезы, но обвинений без доказательств не выдвигаю. Пока у нас ничего конкретного нет.

— И все же хорошо было бы начать с Осборна.

— Именно поэтому мы тут и торчим.

— И еще неплохо бы установить, кто из сотрудников Интерпола послал запрос на досье Мерримэна, — чуть улыбнулся Лебрюн.

Маквей насторожился: на набережную свернула машина, светя желтыми фарами. Это было такси. Оно остановилось у подъезда, швейцар вышел навстречу с зонтом в руке. Из такси вылезла Вера Моннере, спряталась под зонт и вместе со швейцаром зашагала к подъезду.

— Идем? — спросил Лебрюн и сам себе ответил: — Да, идем.

Маквей положил ему руку на плечо.

— Mon ami, на свете много автоматов «хеклер-и-кох» и много парней, которые умеют ими пользоваться. Советую вам проявить максимум осторожности, запрашивая штаб-квартиру в Лионе.

— Альберт Мерримэн был преступник и по уши в грязи. Неужели вы думаете, что они осмелятся убить полицейского?

— На это я вам вот что скажу. Съездите в морг, пересчитайте дырки в трупе Мерримэна и тогда уж рассуждайте, осмелятся они или нет.



Глава 48

Вера ждала лифт, когда в вестибюле появились Маквей и Лебрюн.

— Вы, должно быть, инспектор Лебрюн, — сказала она мужчине с сигаретой. — Никто из американцев уже не курит. Швейцар передал мне вашу карточку. Чем могу помочь?

— Да, я Лебрюн. — Инспектор смущенно бросил сигарету в урну.

— Parlez-vous anglais?12Вы говорите по-английски? (фр.) — спросил Маквей. Ему было ясно, что дамочка отлично знает, кто они и зачем пришли, а время позднее, за полночь, пустую болтовню разводить некогда.

— Да, — ответила Вера, разглядывая американца.

Лебрюн представил его:

— Мистер Маквей из американской полиции, откомандирован в Париж.

— Очень приятно, — сказала она.

— Полагаю, вы знакомы с доктором Осборном, — сразу перешел к делу Маквей.

— Да.

— Когда вы видели его в последний раз?

Вера перевела взгляд с одного полицейского на другого.

— Я думаю, нам лучше поговорить у меня в квартире.

Лифт был старый, тесный, но зато весь выложен сияющей медью — как будто едешь в зеркальной шкатулке. Вера нажала кнопку, дверь закрылась, и кабина со скрипом поползла вверх. Все молчали. На Маквея не произвели впечатление ни красота, ни хладнокровие женщины. Чему тут удивляться, если она любовница премьер-министра? Должно быть, прошла неплохую выучку. Но то, что она сама пригласила их к себе, было смелым ходом. Давала им понять, что ей скрывать нечего. А это означает только одно: если Осборн и был здесь, то теперь его здесь нет.

Лифт поднялся до третьего этажа и остановился. Вера открыла дверь, первой вошла в коридор.

Четверть первого ночи. Сорок минут назад она накрыла одеялом обессиленного Осборна, включила электрокамин и покинула потайную квартирку. Узкая крутая лестница вывела ее на четвертый этаж, откуда открывалась неприметная дверца на черную лестницу.

Вера в нерешительности остановилась. Что, если полиция снова к ней наведается, ведь Осборна они так и не нашли? При первом их визите она сказала, что уходит, и вполне возможно, они установили за подъездом наблюдение. Что будет, если она вдруг чудодейственным образом вновь окажется дома? Полиция наверняка решит обыскать здание. Убежище достаточно хорошо замаскировано, но у полицейских могут оказаться родственники или знакомые, когда-то участвовавшие в Сопротивлении и знающие о подобных тайниках.

На всякий случай Вера решила проявить осторожность: вышла через черный ход и из автомата позвонила швейцару. Филипп подтвердил ее опасения и прочел по карточке имя и должность Лебрюна. Вера попросила его держать язык за зубами, а сама отправилась к ближайшей станции метро. Доехала одну остановку до Сюлли-Морлан, взяла такси и вернулась на набережную Бетюн. Операция заняла полчаса.

— Прошу, господа, входите, — сказала она, включая свет в прихожей, и пригласила их в гостиную.

Маквей осмотрелся. Слева, кажется, дверь в столовую; справа и впереди еще две двери. Повсюду антикварная мебель и восточные ковры. Даже дорожка в коридоре явно восточного происхождения.

Гостиная была просторная, вытянутая в длину. На стене огромная афиша в золотой раме в стиле модерн начала века. Сразу видно, что оригинал. Длинный белый диван, старинное кресло с резными ножками и подлокотниками цветного дерева, точно попавшие сюда из постановочного реквизита сказки «Алиса в стране чудес», только не бутафорские, а подлинные, настоящее произведение искусства.

Впрочем, невзирая на эту причудливую обстановку, вещей в комнате было немного. Роскошные обои — золото с серебром — непонятным образом сохранили свежесть, что в пыльном и загазованном городе почти невероятно. Потолок белый, недавно выкрашенный. У квартиры такой вид, будто за ней очень хорошо ухаживают.

Маквей подошел к окну, увидел внизу «форд» Лебрюна. Итак, из квартиры было отлично видно, как напротив подъезда останавливается автомобиль, из которого никто не выходит.

Вера включила несколько ламп и торшеров и вернулась к посетителям.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Если не возражаете, мисс Моннере, я бы хотел сразу перейти к делу, — сказал Маквей.

— Разумеется. Прошу садиться.

Лебрюн опустился на белый диван, Маквей остался стоять.

— Эта квартира принадлежит вам? — спросил он.

— Моей семье.

— Но вы живете одна?

— Да.

— Сегодня вы видели Пола Осборна. Вы забрали его из гольф-клуба под Верноном.

Вера сидела в своем разноцветном кресле и смотрела Маквею прямо в глаза. Он знал — она слишком умна, чтобы отпираться.

— Да, это так, — спокойно ответила Вера.

Молодая, красивая женщина, готовится к врачебной карьере. Зачем она рискует будущим, покрывая Осборна? Или здесь есть какие-то неизвестные Маквею обстоятельства, или она не на шутку влюблена.

— Когда полицейские задали вам тот же вопрос несколько ранее, вы ответили, что не видели Осборна.

— Ответила.

— Почему?

Вера посмотрела на Лебрюна, потом снова на Маквея.

— Честно говоря, я была напугана и не знала, как поступить.

— Он в это время находился в квартире, не так ли? — напирал Маквей.

— Нет, — холодно ответила Вера.

Им будет трудно уличить ее во лжи. А скажи она правду, пришлось бы отвечать на вопрос, где Осборн сейчас.

— Значит, можно осмотреть квартиру? — спросил Лебрюн.

— Ради Бога.

Она убрала все следы — окровавленные полотенца и простыню отнесла на чердак, инструменты простерилизовала и положила на место.

Лебрюн вышел из гостиной, закурив на ходу сигарету.

— И чем же вы были напуганы? — спросил Маквей, усаживаясь напротив Веры.

— Осборн был ранен. Он несколько часов провел в воде.

— А известно ли вам, что он убил человека по имени Альберт Мерримэн?

— Пол никого не убивал.

— Это он вам сказал?

— Я же говорю вам, он ранен. Огнестрельное ранение. Стрелял тот же человек, которой убил Мерримэна. Пуля вошла в верхнюю часть ноги, сзади.

— Это правда?

Вера выразительно посмотрела на него, потом встала и подошла к письменному столу. Вернулся Лебрюн и на вопросительный взгляд Маквея отрицательно покачал головой. Вера достала что-то из ящика и вернулась.

— Вот, смотрите. — Она дала Маквею пулю, извлеченную из раны.

Детектив взял пулю двумя пальцами.

— Кажется, девятимиллиметровая, с закругленным наконечником, — сказал он Лебрюну.

Тот кивнул. Пуля была похожа на те, которыми изрешетили Мерримэна.

— Где вы извлекли пулю? — спросил Маквей. Главное — не мудрить, чем проще, тем лучше, сказала себе Вера.

— На обочине дороги, когда мы ехали в Париж.

— Какой дороги?

— Не помню. Он истекал кровью, бредил, и я была очень встревожена.

— Где он сейчас?

— Не знаю.

— Я смотрю, вы вообще мало что знаете.

Вера выдержала его взгляд.

— Я хотела привезти его сюда, а еще лучше в больницу. Но он не согласился. Боялся, что убийца идет по его следу. В больнице убить человека было бы не слишком трудно. А ко мне он не хотел, чтобы не подвергать меня риску. Рана у него неопасная. Как врач Пол это понимает...

— Как же вы обошлись без воды? Без стерилизации?

— Я всегда вожу с собой кипяченую воду в термосе. Многие так делают. В Америке, насколько мне известно, тоже.

Маквей и Лебрюн выжидательно молчали.

— Я высадила его в четыре часа на Монпарнасе и очень об этом жалею.

— Куда он собирался отправиться? — спросил Маквей.

Вера пожала плечами.

— Этого вы тоже не знаете.

— Он не хотел мне говорить, не хотел впутывать меня еще больше.

— Он мог идти?

— У него палка. Самодельная, но идти с ней можно. Пол, в общем, чувствовал себя неплохо. Такие раны заживают быстро.

Маквей встал и подошел к окну.

— Где вы были сегодня вечером? — спросил он и резко обернулся к ней.

До этого момента американец держался деловито, но доброжелательно. Теперь его тон вдруг переменился, стал жестким, даже грубым, будто он поймал ее с поличным. Никто еще так не разговаривал с Верой. И это была реальность. Вере сделалось страшно.

Маквей специально не смотрел на своего напарника. И правильно делал, ибо Лебрюн замер от ужаса. По сути дела, американец требовал от девушки ответа, встречалась ли она сегодня с премьер-министром.

Вера заметила выражение ужаса на лице инспектора и поняла: полиция еще не знает о ее разрыве с Франсуа.

— Пожалуй, оставлю этот вопрос без ответа, — холодно сказала она и, закинув ногу на ногу, спросила: — Может, мне вызвать адвоката?

— Не стоит, мадемуазель, — быстро ответил Лебрюн. — Уже поздно, нам пора идти.

Маквей скептически посмотрел на коллегу, но решил уступить.

— Ладно, только задам еще один вопрос. — Обернувшись к Вере, спросил: — Осборн знает, кто стрелял?

— Нет.

— Но он видел убийцу?

— Только разглядел, что это высокий и худой мужчина.

— А раньше он его где-нибудь встречал?

— Не думаю.

Лебрюн качнул головой в сторону двери.

— Сейчас, инспектор. Еще один вопрос. Вам, мисс, известно, почему Осборну так нужен был этот Мерримэн, он же Канарак?

Вера ответила не сразу. Почему бы не сказать правду? Они бы перестали подозревать Пола, отнеслись бы к нему с пониманием и сочувствием. Если бы не найденный полицией сукцинилхолин... Они поймут, что Пол собирался отомстить убийце отца. У них появится повод еще раз осмотреть труп Мерримэна, и если они найдут следы уколов... Сейчас Пол просто скрывается от полиции, а тогда ему можно будет предъявить обвинение в покушении на убийство.

— Понятия не имею, — в конце концов сказала она.

— А река?

— Что «река»?

— Почему Осборн и Мерримэн оказались на реке?

Лебрюн заерзал на стуле, и Вера поняла, что он готов прийти ей на помощь, однако решила обойтись своими силами.

— Этого я тоже не знаю, — отрезала она.

Минуту спустя Вера уже запирала за ними дверь. Вернувшись в гостиную, она выключила свет и подошла к окну. Вот полицейские вышли из подъезда, сели в «форд», поехали. Вера глубоко вздохнула. Второй раз за вечер она соврала полиции.



Глава 49

Джоанна лежала в темноте не в силах унять трепет. Она и не представляла, что секс может быть таким. Ощущение блаженства не проходило, хоть Паскаль уже час как ушел. Но она все еще чувствовала запах его пота и одеколона. Ей очень хотелось, чтобы этот запах никогда не выветривался. Джоанна лежала и вспоминала, как все это было.

Яхта подошла к причалу, телохранители во фраках проверили, устойчив ли трап, и подогнали лимузины. Джоанна подошла к своему пациенту, чтобы порадовать его новостью — она остается.

Либаргер знаком велел откатить его в сторону. Джоанна оглянулась на фон Хольдена — ей хотелось побыстрее к нему вернуться. Он заметил ее взгляд и улыбнулся.

Когда Джоанна и Либаргер остались наедине, швейцарец крепко стиснул ей руку. Вид у него был усталый и какой-то испуганный. Она ласково улыбнулась, сказала, что задержится в Швейцарии, поможет ему акклиматизироваться. Тогда-то он и задал все тот же вопрос:

— Где моя семья? Где она?

— Здесь. Они ведь встретили вас в аэропорту. Они с вами, мистер Либаргер. Вы дома, в Швейцарии.

— Нет! — сердито воскликнул он. — Нет! Где моя семья?

В это время вернулись шоферы-телохранители. Пора было садиться по машинам. Джоанна сказала своему подопечному, что все в порядке, беспокоиться не о чем, они обо всем поговорят завтра.

Фон Хольден подошел, обнял ее за талию, а Либаргера посадили в машину и увезли на причал.

— Должно быть, вы очень устали, — сказал Паскаль. — Разница во времени и все такое.

— Да, устала, — с благодарной улыбкой призналась она.

— Проводить вас?

— Спасибо. Это было бы очень мило с вашей стороны. Никогда еще Джоанна не встречала такого обходительного и заботливого мужчину.

Поездку до отеля через Цюрих она почти не запомнила. Какие-то разноцветные огни, фон Хольден что-то говорил о машине, которая утром перевезет ее с вещами в поместье.

Потом она открывала дверь в номер, фон Хольден помогал ей снять плащ, они повернулись друг к другу в темноте, и его губы впились в нее поцелуем — нежно и в то же время властно.

Он раздел ее, ласкал и целовал груди, отчего соски напряглись и затвердели. Взял ее на руки, отнес на кровать и медленно, очень медленно стал снимать одежду: галстук, пиджак, туфли, рубашку. На груди у него росли волосы, такие же светлые, как на голове. У Джоанны ныли соски, она истекала влагой. Когда Паскаль расстегивал «молнию» на брюках, Джоанна не могла отвести глаз от его движений, хотя ей было очень стыдно.

Вспомнив" эту картину, она откинула голову и громко расхохоталась, не думая о позднем часе и тонких перегородках. Она вспомнила непристойную шутку, которую слышала от подружек еще в школе: «Мужские члены бывают трех размеров: маленькие, средние и ой-мамочка-помираю». Оказывается, так оно на самом деле и есть.



Глава 50

Париж, 3.30. Тот же отель, тот же номер, те же часы

Щелк. 3.31.

Почему-то всегда на этих чертовых часах четвертый час ночи. Маквей очень устал, но уснуть не мог. Процесс мышления доставлял физическую боль, но мозг ведь не отключишь.

Так было с самого первого его дела об убийстве, когда в переулке нашли труп с наполовину снесенным картечью черепом. Миллион мелких деталей, дорожка, ведущая от жертвы к убийце, — вот что не давало детективу спать по ночам.

Лебрюн послал на Монпарнас людей — попытаться найти след Осборна, хоть Маквей и говорил ему, что делать этого не стоит. Вера Моннере явно наврала. Она отвезла Осборна совсем в другое место и знает, где он.

Маквей говорил, что нужно наведаться к ней утром и увезти в управление на допрос. Интерьер служебного кабинета делает со свидетелями чудеса. Однако Лебрюн был непреклонен. Пусть Осборн подозревается в убийстве, любовница премьер-министра Франции тут ни при чем.

Тогда Маквей, мысленно сосчитав до десяти и немного успокоившись, предложил проверить ее на детекторе лжи. Конечно, детектор — не панацея, но дает зацепки для последующего допроса. Особенно, если оператор достаточно опытен, а проверяемый нервничает. В такой ситуации нервничают почти все.

Но Лебрюн отверг и эту идею. Наружное наблюдение в течение полутора суток — вот все, чего от него удалось добиться, и то инспектор долго ворчал по поводу расходов, нехватки людей и так далее. Тем не менее три смены по два агента в штатском были приставлены следить за Верой Моннере.

Щелк.

Маквей даже не посмотрел на часы. Выключил свет, откинулся на подушку, смотрел, как по потолку ползают неясные тени. Какое ему, в сущности, до всех них дело — и до Веры Моннере, и до Осборна, и до «высокого мужчины», который якобы застрелил Мерримэна и ранил Осборна, даже до замороженных трупов и таинственного доктора Франкенштейна? Возможно, это и есть Осборн, но куда важнее забыть обо всем и уснуть. Неужели сон так и не придет?

Щелк.

* * *

Прошло четыре часа. Маквей ехал на машине в прибрежный парк. Взошло солнце, пришлось опустить щиток, чтобы не слепило глаза. Ночью поспать так и не удалось.

Вот и деревья, за которыми въезд в парк. Травянистый луг, немощеная дорога, деревья с желтеющими кронами. След шин автомобиля, который подъехал к самому берегу и потом вернулся тем же путем. Должно быть, «форд» Лебрюна — ведь они были здесь уже после дождя.

Маквей медленно подъехал к спуску, остановил машину, вышел. На песке отпечатались следы двух человек — его и Лебрюна. Детектив представил себе белый «ситроен» Агнес Демблон, стоящий у самой кромки воды. Что здесь делали Осборн и Мерримэн? Кто они, сообщники? Зачем нужно было съезжать к реке? Разгружали что-нибудь? Наркотики? Хотели утопить машину? Разобрать на запчасти? Маловероятно. Осборн — явно человек обеспеченный. Что-то здесь не складывается.

Если предположить, что обувь Осборна была испачкана именно этой красной глиной, получается, что врач наведывался сюда за день до убийства Мерримэна. В салоне «ситроена» обнаружены отпечатки пальцев троих человек — Осборна, Мерримэна и Агнес Демблон. Маквей был почти уверен, что место на реке выбрал Осборн и привез сюда Мерримэна тоже он.

Как установил Лебрюн, Агнес Демблон работала всю пятницу и в момент убийства еще находилась в булочной.

Хотя пулю, предъявленную Верой Моннере и якобы извлеченную из ноги Осборна, еще не вернули с баллистической экспертизы, Маквей был склонен поверить в историю с высоким мужчиной. Скорее всего предполагаемый убийца приехал на другой машине, хотя не исключено, что он был в перчатках и просто не наследил в «ситроене». Нет, не может этого быть — ведь «ситроен» остался на месте, а убийце надо было как-то отсюда выбираться. Если он все же приехал вместе с Мерримэном и Осборном, значит, его ждал другой автомобиль. Автобусы тут не ходят, пешком до города далеко, а голосовать на шоссе человек с автоматом, только что совершивший убийство, не стал бы — зачем лишние свидетели?

Если кто-то через Интерпол вышел на след Мерримэна, то при чем здесь Осборн? Охотились-то явно на Мерримэна. Может быть, Осборн связан с высоким мужчиной и тот решил заодно избавиться от ставшего ненужным помощника? Или убийца следил за Мерримэном, а когда тот встретился с Осборном, последовал за ними обоими?

Если развивать гипотезу и предположить, что дом Агнес Демблон был взорван с единственной целью — убрать подругу Мерримэна, напрашивается вывод: убийца получил задание уничтожить не только Мерримэна, но и всех близких ему людей.

— Господи, жена! — вслух пробормотал Маквей.

Он поспешно зашагал к машине. Где здесь ближайший телефон-автомат? Черт бы подрал Интерпол, выделивший ему автомобиль без связи. Надо немедленно предупредить Лебрюна, что жизнь вдовы Мерримэна в опасности.

Когда до «опеля» было рукой подать, Маквей остановился и развернулся. Обратно он шел другим путем — не через поляну, а через рощицу, чтобы срезать путь. Именно так поступил бы и убийца. Люди Лебрюна не исследовали эту зону, потому что не искали третьего — они были уверены, что стрелял Осборн. Поиски ограничились лугом и берегом.

Воскресное утро выдалось ясным и солнечным после целой недели дождей. Маквей боялся, что через пару часов в парк нахлынет толпа парижан и затопчет все следы, если таковые имеются. С тяжелым сердцем детектив решил отложить поиски телефона. Раз люди Лебрюна не могли найти беглую мадам Канарак, то и убийце наверняка придется попотеть. Нужно осмотреть почву.

Маквей очень медленно двинулся в сторону берега. Земля была покрыта толстым слоем мокрых сосновых иголок. Хвоя образовала подобие ковра, мягко пружинившего под ногами. Следов человеческих ног здесь остаться не могло.

Дойдя до реки, Маквей повернул обратно, прошел весь путь еще раз. Ничего. Тогда он немного расширил зону поиска и вскоре сделал первую находку. На земле, едва видимая среди иголок, лежала сломанная зубочистка. Маквей осторожно, обернув пальцы платком, поднял ее и поднес к глазам. Место перелома светлое — зубочистку сломали недавно. Положив находку в карман, Маквей еще медленнее двинулся дальше. У самой опушки он заметил нечто примечательное и опустился на корточки.

Хвоя на земле была чуть светлее, чем в других местах. Под дождем это, вероятно, не было заметно, но теперь, когда утреннее солнце немного подсушило их, видно, что иголки рассыпаны здесь специально. Маквей осторожно разгреб хвою и поначалу ничего не заметил. Он на всякий случай копнул поглубже и вдруг увидел нечто, напоминающее отпечаток шины. Маквей двинулся по предполагаемой траектории и чуть дальше обнаружил довольно четкий след на твердом песке. Картина вырисовывалась. Некто припарковал здесь, под деревьями, машину. Потом, перед отъездом, решил скрыть следы, для чего и присыпал колею хвоей. Но место стоянки машины (на песке) замаскировать не сообразил. Потом пошел дождь и помог убийце, однако здесь, под густой кроной дерева, след все же сохранился. Совсем небольшой — каких-нибудь четыре дюйма. Но для экспертов хватит и этого.



Глава 51

— Шолл! — прошептал Осборн, спуская воду в туалете.

Морщась от боли, он оперся на палку и заковылял назад в комнату. Каждый шаг давался с трудом, но Пол понимал, что это последствия не столько огнестрельного ранения, сколько отека и мышечной травмы. Рана заживала неплохо.

Комната показалась ему еще меньше. Единственное окошко плотно занавешено, отчего в комнате темно и душно, пахнет антисептиком. Осборн отдернул занавеску, и в помещение хлынул яркий солнечный свет. Не удержавшись. Пол открыл раму и высунулся. Море крыш, над ними — залитые солнцем башни Нотр-Дам. Над Сеной гулял свежий утренний ветерок, и Пол вдохнул воздух полной грудью.

Ночью заходила Вера — сменить повязку. Она пыталась что-то ему сказать, но Пол был в полубессознательном состоянии и ничего не понял. Проснувшись, он стал думать про высокого мужчину и про полицию. Теперь же его мысли вдруг переключились на Эрвина Шолла. Канарак клялся, что именно этот человек поручил ему убить Осборна-старшего. Сразу после этого из темноты возник человек с автоматом и открыл огонь.

Эрвин Шолл. Канарак успел сказать, где жил этот человек.

Осборн дохромал до кровати, расправил скомканное одеяло, сел. Небольшая прогулка по комнате изрядно его утомила. Он сидел на краю постели, тяжело дыша.

Кто такой Эрвин Шолл? Зачем ему понадобилось убивать отца?

Пол закрыл глаза. Тот же самый вопрос он задает себе уже почти тридцать лет. Боль в ноге — пустяк по сравнению с душевными муками. Он вспомнил, как сжалось у него сердце, когда Канарак сказал, что убийство было заказным. Щемящее одиночество, боль, гнев сменились недоумением. Случайно столкнувшись с Канараком, а потом сумев разыскать его адрес и место работы, Пол был уверен, ему помог сам Бог — решил избавить от многолетних страданий. Но ничего подобного. Он опять остался на нулевой отметке.

Лучше бы ему утонуть в реке — все какой-то исход. А теперь снова предстоит жить без отдыха и покоя, в ярости и злобе, теряя тех, кого любишь. Злой дух не исчез, а лишь сменил обличье. Анри Канарак превратился в какого-то Эрвина Шолла. На сей раз не лицо, а имя. Неужели придется потратить на поиски еще тридцать лет? Даже если хватит мужества и выдержки, что потом? Еще одна дверь в неизвестность?

Звук, идущий из-за стены, заставил Осборна встрепенуться.

Кто-то идет! Пол быстро огляделся — прятаться некуда. Куда Вера дела пистолет Канарака? Ручка двери повернулась. Осборн схватился за палку, свое единственное оружие.

В дверях появилась Вера.

— Доброе утро, — весело сказала она. — Вот зашла перед работой.

Она держала поднос: горячий кофе, круассаны, тарелка с фруктами, сыр, хлеб.

— Как ты?

Осборн облегченно вздохнул.

— Отлично. Особенно теперь, когда я вижу, кто пришел.

Вера поставила поднос на столик и подсела к нему.

— Ночью снова приходила полиция. Там был американец, который очень тобой интересовался.

— Маквей! — ахнул Осборн. — Он вернулся!

— Я вижу, ты его знаешь, — злорадно улыбнулась Вера, словно вся история доставляла ей удовольствие.

— Чего они хотели?

— Они знают, что я забрала тебя из гольф-клуба. Я призналась, что извлекла пулю. Они тебя ищут. Я сказала, что высадила тебя на Монпарнасе и не знаю, каковы твои планы. Сомневаюсь, что они мне поверили.

— Маквей наверняка установил за тобой слежку, ждет, когда ты со мной встретишься.

— Знаю. Поэтому и отправляюсь на тридцатишестичасовое дежурство. Надеюсь, у них не хватит терпения.

— А если хватит? Если они решат воспользоваться твоим отсутствием, чтобы обшарить квартиру и дом?

Осборну стало страшно. Он чувствовал себя загнанным в угол. Дело не только в раненой ноге. Даже если он мог бы ходить, то далеко бы не ушел — сцапали бы прямо у подъезда. А если полиция решит обыскать дом, ему тоже конец.

— Больше мы ничего сделать не можем, — невозмутимо сказала Вера. Она всем своим видом давала понять, что целиком на его стороне и не дрогнет. — В ванной есть вода, еды тоже достаточно. Начинай делать упражнения. Тяни ногу, поднимай кверху. Раз в четыре часа устраивай прогулку по комнате. Нужно поскорее встать на ноги. Если зажигаешь свет, занавешивай окно. Снизу окно не видно, но из соседних домов могут заметить. Вот. — Она протянула ему ключ. — Это от моей квартиры. Если я тебе срочно понадоблюсь. Номер телефона я там оставила. Спускаешься по лесенке на один этаж, там дверца в нишу. Потом по черной лестнице на третий. — Поколебавшись, Вера добавила: — Не мне тебе объяснять: будь осторожен.

— А я не буду тебе объяснять, что ты еще можешь уйти в сторону. Уезжай к бабушке и на все вопросы отвечай: знать ничего не знаю, ведать не ведаю.

— Нет, — отрезала она и повернулась к двери.

— Вера!

Она обернулась.

— Что?

— Где пистолет?

По ее лицу Осборн понял, что она недовольна.

— Вера... Если тот человек найдет меня, должен же я как-то защищаться.

— Ну как он тебя найдет. Он и обо мне-то не знает. Ни кто я, ни где живу.

— О Мерримэне он тоже не должен был знать. А где теперь Мерримэн?

Вера колебалась.

— Пожалуйста. Пистолет нужен мне для самозащиты, а не для того, чтобы палить в полицейских.

— Ладно, — нехотя кивнула она. — Пистолет в ящике стола.



Глава 52

Марсель

Марианна Шальфур-Руже была вынуждена уйти с мессы через десять минут после ее начала — сестра начала громко всхлипывать, и прихожане стали бросать на нее любопытные взгляды. Мишель Канарак прожила у сестры двое суток, и почти все это время глаза у нее были на мокром месте.

Марианна была на три года старше, имела пятерых детей, и старшему уже стукнуло четырнадцать. Жан-Люк, ее муж, занимался ловом рыбы, подолгу отсутствовал дома, и благополучие семьи целиком зависело от его улова. Зато когда Жан-Люк возвращался на берег, он все время проводил только с женой и детьми. От жены он вообще не отходил, ибо обладал ненасытным сексуальным аппетитом, чего нисколько не стеснялся. Ему ничего не стоило, как только приспичит, подхватить жену на руки, уволочь в спальню и часами заниматься с ней любовью. Крики, скрип кровати, а квартира-то маленькая, всего три комнаты.

Жан-Люк никак не мог взять в толк, почему Мишель приехала к ним. Ну, поругалась с мужем — эка невидаль. Рассосется само собой, а нет, так кюре поможет. Поэтому Жан-Люк был уверен, что со дня на день появится Анри, попросит у жены прощения и увезет ее в Париж. Но рыдающая Мишель знала: Анри не приедет. Две ночи она провела на кушетке в кухне, а днем ее осаждала куча ребятишек, которые ссорились из-за маленького черно-белого телевизора, какую программу смотреть. Тем временем из спальни доносился шум любовных баталий, однако это никого, кроме «тети Мишель», не смущало.

К воскресенью Мишель так надоела свояку бесконечными рыданиями, что он заявил Марианне: уведи ее в церковь, пусть утешится. Если Бог ей не поможет, так священник совет даст.

Не сработало. И вот они шли домой под теплым средиземноморским солнцем. Свернули на Афинский бульвар. Марианна взяла сестру за руку.

— Мишель, ты не единственная женщина на свете, кого бросил муж. Да и беременность тоже не Бог весть какое чудо. Я понимаю, что тебе тяжело. Но жизнь-то продолжается. Мы тебе поможем. Найдешь работу, родишь. Потом найдешь себе нового мужа.

Мишель посмотрела на сестру, потом опустила взгляд на землю. Конечно же, Марианна права. Но это не снимало боль, не ослабляло страха остаться в одиночестве, ощущения пустоты. Раздумья не останавливали слез — только время способно залечивать раны.

Марианна затащила сестру на рынок — купить курицу и свежих овощей на обед. Народу было полно, шум, гам, рев моторов с набережной.

Вдруг Марианна услышала непонятный чмокающий звук. Она обернулась к сестре. Та вела себя очень странно — навалилась на прилавок с дынями, лицо у нее было очень удивленное. На горле под белым воротником появилось ярко-красное пятно. Марианна почувствовала, что за спиной у нее кто-то стоит. Она повернулась и увидела высокого мужчину. Он улыбнулся, поднял руку, и снова раздался чмокающий звук. Потом быстро шмыгнул в толпу и был таков. Вокруг потемнело. Марианна посмотрела налево, направо, и тут почему-то мир померк.



Глава 53

Бернард Овен мог бы вернуться в Париж тоже самолетом, но решил не облегчать полиции работу — имена авиапассажиров регистрируются и легко сопоставить день прилета, день отлета и день убийства. Поэтому он сел на экспресс «Гран Витесс», шедший от Марселя до столицы четыре часа сорок пять минут. Можно отдохнуть в купе первого класса, а заодно оценить ситуацию и сопоставить план действий на будущее.

Поиски Мишель Канарак проблемы не составили. В ту ночь, когда она покинула дом, Овен проследил за ней до вокзала и посмотрел, на какой поезд она берет билет. Остальное выяснила Организация — женщину встретили в Марселе, проследили, по какому адресу она отправилась, да и в последующие дни не спускали с нее глаз, чтобы понять, с кем она может откровенничать. Вылетая в Марсель, Овен уже располагал всей нужной информацией. В аэропорту Прованс его ждал взятый напрокат автомобиль. В запасном колесе лежал автоматический пистолет CZ 22-го калибра чешского производства, патроны и глушитель.

— Добрый день. Ваш билет, пожалуйста.

Овен немного поболтал с контролером, чтобы поддержать имидж преуспевающего, беззаботного бизнесмена, и стал смотреть на зеленые пейзажи Ронской долины. Поезд несся со скоростью 180 миль в час.

Хорошо, что удалось подловить обеих женщин в сутолоке рынка. Дома могли бы возникнуть проблемы — крик, шум, истерика. Конечно, он убрал мужа и пятерых детей довольно аккуратно, без лишней крови, но все равно зрелище не из приятных. Марианна и Мишель подняли бы такой крик, что все соседи сбежались бы.

Мужа и детей, конечно, обнаружат, поднимется шум — политики, полицейские, пресса. Это некстати, но что было делать? Муж собирался в кафе на встречу с приятелями. Лови его потом. Пришлось бы ждать до вечера, пока соберется вся семья, а это лишняя задержка. В Париже ждет неотложное дело, Организация в нем пока ничем помочь не смогла.

Телеканал «Антенн-2» передал интервью с администратором гольф-клуба, расположенного под Верноном. Врач из Калифорнии, которого подозревают в убийстве Альберта Мерримэна, вылез из Сены в субботу утром, добрался до клуба, а позднее был увезен молодой темноволосой женщиной.

Всех связанных с Мерримэном удалось убрать быстро и без помех. Но этому самому Полу Осборну чудом повезло. А теперь еще и какая-то темноволосая женщина встряла. Надо добраться до них быстрее, чем это сделает полиция. Все бы ничего, да время поджимает. Уже девятое октября, сроку остается до четырнадцатого. Всего пять дней.

* * *

— Видели ли вы мистера Либаргера совсем раздетым, мисс Марш?

— Нет, — удивилась Джоанна. — В этом не было необходимости.

Доктор Салеттл нравился ей все меньше и меньше. Он был так строг и высокомерен, что она даже побаивалась его.

— Итак, голым вы его не видели.

— Нет.

— А в нижнем белье?

— Доктор Салеттл, я не понимаю, чего вы от меня хотите.

В семь утра ее разбудил звонок фон Хольдена. Никаких нежностей — сухой и деловитый тон. Она должна была собрать вещи, через сорок пять минут за ней заедет машина и отвезет в поместье. Удивленная такой официальностью, Джоанна сказала, что будет готова, и спросила, позаботится ли кто-нибудь о ее собаке.

— Вопрос решен, — ответил фон Хольден и повесил трубку.

Через час, слегка одуревшая от разницы во времени, вчерашней выпивки и марафонского секса, Джоанна подъезжала в знакомом «мерседесе» к стальным воротам. Шофер нажал на кнопку, опуская стекла, чтобы охранник мог заглянуть в салон. Потом лимузин зашелестел по длинной аллее к дому, вернее к целому замку.

Пожилая экономка, ласково улыбаясь, отвела гостью в отведенные ей апартаменты: большую комнату с отдельной ванной и видом на лужайку, за которой начиналась лесная чаща.

Вскоре та же женщина постучала в дверь и сопроводила американку в соседнее здание, где на втором этаже находился кабинет доктора Салеттла.

— Я читал ваши отчеты и вижу, что на вас произвела впечатление быстрота, с которой мистер Либаргер оправился после удара.

— Да. — Джоанна твердо решила, что не позволит старикашке запугать себя. — Когда я приступала к работе, пациент почти не мог контролировать свои двигательные функции, не мог ясно мыслить. Но процесс реабилитации произошел на удивление быстро. У мистера Либаргера очень сильная воля.

— Да и телосложение крепкое.

— Вы правы.

— Он легко общается с людьми. Чувствует себя с ними раскованно, вступает в достаточно сложные беседы.

Джоанна хотела было сказать о навязчивой идее Либаргера, но заколебалась.

— У вас иное мнение? — спросил Салеттл.

Нет, пожалуй, не стоит. Пусть это будет их с Либаргером маленький секрет. Возможно, это следствие усталости. Когда пациент был в хорошей физической форме, он о семье не спрашивал.

— Он довольно быстро устает, — сказала Джоанна. — Вот почему я попросила, чтобы с яхты его вывезли на каталке...

— Скажите, — перебил ее Салеттл, записывая что-то в блокнот, — может ли он ходить без палки?

— Он привык к ней.

— Отвечайте на вопрос. Может или нет?

— Да, но...

— Что «но»?

— Не очень уверенно и недалеко.

— Он одевается без посторонней помощи, сам бреется, сам пользуется таулетом. Так?

— Да. — Джоанна начинала жалеть, что согласилась задержаться в Швейцарии.

— Может держать ручку, писать?

— Да, и довольно неплохо, — попыталась улыбнуться она.

— А другие функции?

— Что вы имеете в виду?

— Есть ли у него эрекция? Способен ли он иметь половые сношения?

— Н-не знаю, — смутилась Джоанна. Ей еще никогда не задавали таких вопросов по поводу пациентов. — Полагаю, это вопрос не ко мне.

Салеттл минуту помолчал, разглядывая ее, потом предложил:

— Как вы думаете, сколько понадобится времени, чтобы он стопроцентно восстановил здоровье и мог жить так же, как до инсульта?

— Ну... если говорить об основных моторных функциях: ходьба, беседа и тому подобное... Функция, о которой вы спрашивали, в мою компетенцию не входит.

— Да-да, основные моторные функции. Так сколько?

— Не могу точно сказать.

— Ну приблизительно.

— Нет... Не знаю.

— Это не ответ. — Салеттл разговаривал с ней так, словно она была не физиотерапевтом, а каким-то капризничающим ребенком.

— Я давно работаю с мистером Либаргером... Процесс выздоровления идет неплохо. Может быть, понадобится еще месяц. Но это очень произвольно. Всё будет зависеть...

— Вот что, я поставлю перед вами конкретную задачу. Через неделю он должен ходить без палки.

— Не знаю, возможно ли это.

Вместо ответа Салеттл нажал на кнопку интеркома и сказал:

— Отведите мисс Марш к мистеру Либаргеру.



Глава 54

Маквей сидел в кабинете Лебрюна и смотрел в окно. Пятый этаж, внизу площадь дю Парви, толпы туристов, напротив — громада Нотр-Дам. Бабье лето, тепло, солнечно. Время — половина двенадцатого.

— Восемь трупов. Пятеро детей. По одной пуле в голову. Пистолет двадцать второго калибра. Никто не видел и не слышал. Ни соседи, ни покупатели на рынке.

Лебрюн швырнул на стол переданное по факсу сообщение и потянулся к термосу.

— Профессионал. Работал с глушителем. — Маквей даже не пытался скрыть гнев. — Еще восемь человек на счету нашего «высокого мужчины».

— Если это он.

— А кто? — рявкнул американец. — Вдова Мерримэна?

— Да, mon ami, вы, вероятно, правы, — спокойно ответил Лебрюн.

Утром, еще восьми не было, Маквей вернулся из парка в отель и сразу позвонил Лебрюну. Тот немедленно передал в полицейские управления всей страны, что жизнь Мишель Канарак под угрозой. Оставался сущий пустяк — найти ее. А как ее искать, если кроме словесного портрета, данного соседями по подъезду, полиция ничем не располагала? Нельзя защитить того, кто бесследно исчез.

— Ну откуда вы могли знать? — пожал плечами Лебрюн. — Ведь мои люди обшарили парк за целые сутки до вас и не обнаружили никаких следов третьего.

Лебрюн попытался его утешить, но Маквей все равно не мог избавиться от горечи и чувства вины. Если бы они, полицейские, лучше делали свою работу, этих восьми смертей не было бы. Мишель Канарак была убита буквально через несколько минут после того, как Маквей сообщил Лебрюну об угрожавшей ей опасности. Если бы он сделал это на три, четыре часа раньше, может быть, все повернулось бы иначе. Хотя кто знает. Непросто найти иголку в стогу сена.

На черно-белой эмблеме лос-анджелесской полиции девиз — «Служить и защищать». Сколько шуток отпускалось по этому поводу. Что такое «служить» — по-собачьи, что ли? Но зато слово «защищать» вопросов ни у кого не вызывало. И Маквей умел это делать. Если произошел сбой и кто-то пострадал, то виновата в этом не полиция, а лично ты. И Маквею в таких случаях было по-настоящему больно. Он не говорил об этом никому — лишь самому себе, за бутылкой. И высокие идеалы тут ни при чем. Маквей раз и навсегда забыл обо всяких идеалах, как только впервые увидел труп с изуродованным лицом. Проколы в работе полиции стоят слишком дорого. Мишель Канарак и ее родственники — не сломавшийся видеомагнитофон, который можно починить. Жильцы дома Агнес Демблон — не севший аккумулятор. Полиция работает с людьми, и если произойдет ошибка, ее уже не поправишь.

— Кофе? — спросил Маквей, кивнув на термос.

— Да.

— Черный, пожалуйста. Как сегодняшний день.

В полдесятого в парк прибыла бригада экспертов, которые сняли слепок со следа шины и причесали парк потщательнее.

Без четверти одиннадцать Маквей и Лебрюн отправились в лабораторию за результатом. Лаборантка сушила гипсовый слепок феном для волос. Пять минут этой несложной процедуры, и можно получить отпечаток протектора.

Затем последовало изучение типов и моделей шин. Через пятнадцать минут было установлено, что шина изготовлена итальянской компанией «Пирелли», модель P205/70R14, предназначена для колеса с оболом четырнадцать, на пять с половиной дюймов. Завтра утром должен был приехать эксперт фирмы, чтобы дать более точные сведения.

На обратном пути Маквей спросил про зубочистку.

— Это займет больше времени, — сказал Лебрюн, — результат будет завтра, а то и послезавтра. Честно говоря, сомневаюсь, что это нам пригодится.

— Пригодится, если повезет. На зубочистке могут быть микрочастицы крови. А может быть, у него есть какое-нибудь заболевание, связанное со слюнным трактом. Нам нужна хоть какая-то зацепка.

— Но мы даже не знаем, он ли выбросил зубочистку. Может, это был Мерримэн, Осборн или вообще кто-то посторонний.

— Если кто-то посторонний, значит, у нас, возможно, есть свидетель.

— Я об этом не подумал. Но идея мне нравится. В этот момент и вошел полицейский с донесением из Марселя.

* * *

Маквей залпом выпил кофе и принялся расхаживать по комнате. На доске для объявлений была прикреплена страница «Фигаро» с фотографией Левиня и подробным интервью. Детектив сердито ткнул пальцем в газету.

— Что-то не пойму я этого типа. То он не хочет, чтобы его имя попало в прессу, то вдруг сам проявляет такую прыть. Взял и сообщил всему свету, что свидетель убийства жив.

Он отвернулся, поскреб в затылке.

— Плохи наши дела, Лебрюн. Вы вспомните, что мы не смогли найти Мишель Канарак, а убийца смог. Откуда он знал, что она в Марселе? Как он ее там разыскал?

Лебрюн сжал пальцы в кулак.

— Вы думаете об Интерполе? Тот, кто выследил Мерримэна, мог выйти и на его вдову.

— Да, именно это я и имел в виду.

Инспектор отставил чашку, зажег сигарету и посмотрел на часы.

— Чтобы вы знали, я сегодня беру отгул. Хочу съездить в Лион, развеяться. Никто об этом не знает, даже жена.

— Не понимаю, — нахмурился Маквей. — Вы что же, думаете, все так просто? Приедете, зададите пару вопросов, и нехороший человек сразу скажет: «Вот он я, берите меня»? Лучше уж созвать пресс-конференцию.

— Друг мой, — улыбнулся француз, — я же не говорил, что еду в штаб-квартиру Интерпола. Просто хочу поужинать с одним старым другом.

— Так-так, — кивнул Маквей.

— Группа "Д", которой поручено расследование дела об обезглавленных трупах, подчиняется второму отделу Интерпола. Это отдел, занимающийся сбором и аналитической обработкой информации. Улавливаете? Интересующий нас человек наверняка является одним из сотрудников отдела, и не исключено — одним из высокопоставленных. В Интерполе есть и первый отдел, в компетенцию которого входят общее управление, кадровые вопросы, финансирование, материальное обеспечение и прочее, и прочее. Среди «прочего» существует и подотдел безопасности, отвечающий за все, что происходит в организации. Начальнику этого подотдела совсем нетрудно установить, кто именно послал запрос на досье Мерримэна.

И Лебрюн улыбнулся, весьма собой довольный. Но Маквей все еще был настроен скептически.

— Не сочтите меня безнадежным занудой, mon ami, но представьте себе, что запрос послал именно тот старый друг, с которым вы собираетесь поужинать? Ведь для них было крайне важно, чтобы информация о Мерримэне попала к вам как можно позднее. Они должны были успеть разыскать его и убрать. Вы все еще считаете, что они не способны пойти на убийство полицейского? Прочтите-ка еще раз донесение из Марселя.

— О, как убедительны ваши доводы, — засмеялся Лебрюн, гася сигарету. — Ценю вашу заботу, дружище. При иных обстоятельствах я признал бы свою неправоту. Но не думаю, что шеф службы безопасности, мой очень старый друг, захочет причинить мне зло. Как-никак я довожусь ему старшим братом.



Глава 55

Новый темно-зеленый «форд-сьерра» с шинами «пирелли P205/70R14» медленно выехал на набережную Битюн, проследовал мимо дома № 18 и припарковался у моста Сюлли, сразу за белым «ягуаром». Дверь открылась, вышел мужчина высокого роста. День выдался теплый, но мужчина все равно был в перчатках — желтых, тонких, похожих на хирургические.

Поезд «Марсель — Париж» прибыл на Лионский вокзал в 12.15. Оттуда Овен на такси доехал до аэропорта Орли, где оставил на стоянке «форд». Без десяти три он уже находился возле дома Веры Моннере. Еще семнадцать минут спустя Овен беззвучно открыл дверь ее квартиры и проскользнул внутрь. Действовал он так: заранее заготовленным ключом открыл черный ход (вокруг не было ни души), быстро поднялся на третий этаж и проник в квартиру.

Большинство французов, видевших интервью по телевизору "с администратором гольф-клуба, сочли историю о темноволосой красавице загадочной и романтической. Какие только версии ни выдвигались: и об американском преступнике, и о его подруге. Одни уверяли, что она — кинозвезда, другие, что кинорежиссер и сценарист, третьи, что звезда тенниса, четвертые, что американская рок-певица в черном парике, очень хорошо говорящая по-французски. Про американца тоже болтали всякое. Мол, никакой он не доктор, да и фото в газете не его. На самом деле он голливудский актер, затеявший всю эту шумиху, чтобы разрекламировать свой будущий фильм. Нет, говорили другие, он — американский сенатор, ставший жертвой трагических обстоятельств.

Зато в «форде», в отделении для перчаток, Бернарда Овена ждал пакет: карточка с именем и адресом Веры Моннере, а также ключи от черного хода и квартиры. За пять часов, проведенные Овеном в дороге. Организация доказала, на что она способна. Как и в случае с Альбертом Мерримэном.

* * *

Антикварные часы на столике у кровати мерно тикали. Одиннадцать минут четвертого.

Овен знал, что Вера Моннере в семь утра ушла на дежурство, которое продлится тридцать шесть часов. Значит, никто ему не помешает как следует обыскать квартиру — разве что домработница какая-нибудь нагрянет. Если повезет, американец будет здесь. Один.

Нет, американца в квартире не было. Пусто, и никаких следов. Овен вышел, аккуратно запер дверь на замок, спустился по черной лестнице, но не на первый этаж, а ниже, в подвал.

Включил свет, огляделся. Длинный узкий коридор с многочисленными дверями кладовок. Мусорные баки, куда попадают отходы из мусоропроводов каждой квартиры. Милая привычка парижских буржуа — у каждого семейства персональный мусоропровод, а на баках, что тоже кстати, номера квартир. Найти тот, что относился к квартире Веры Моннере, было несложно. Овен разложил на полу припасенную газету и стал вынимать из бака мусор. Четыре бутылки из-под диетической кока-колы. Пузырек из-под шампуня. Пульверизатор из-под лака для волос. Коробочка из-под мятных конфет. Коробочка из-под противозачаточных пилюль. Четыре бутылки из-под пива «Амстель». Журнал «Пипл». Не до конца опорожненная банка говяжьего бульона. Пузырек из-под жидкого мыла «Джой». В пузырьке что-то звякнуло.

Овен собирался отвернуть колпачок, но в это время на лестнице раздались шаги. Овен выключил свет и спрятался в угол, выхватив из-за пояса «вальтер» 22-го калибра.

В подвал вошла толстая уборщица в накрахмаленной черно-белой униформе, с пластиковым мешком для мусора в руке. Включив свет, она открыла один из баков, бросила туда мешок и повернулась уходить, но тут ее взгляд упал на разложенную газету с вываленным на нее мусором. Уборщица сердито пробурчала что-то, свернула газету с мусором и бросила в ближайший бак. Громко хлопнула крышкой, погасила свет и вышла.

Овен подождал, пока стихнут шаги на лестнице, потом спрятал «вальтер» и вновь включил свет. Сунул руку в бак, извлек оттуда пузырек, отвернул крышечку, перевернул пузырек и потряс. Оттуда ничего не выпало, хоть что-то внутри явно звякало. Тогда Овен достал из рукава длинный узкий нож и разрезал пузырек вдоль, вымазав руки в жидком мыле. Аккуратно вытер пальцы и рассмотрел находку. Маленькая аптекарская склянка с наклейкой «Tetanus toxoid 0,5 ml».

По лицу Овена скользнула довольная улыбка. Вера Моннере — врач-ординатор. В ее распоряжении любые лекарства, уколы делать она тоже умеет. Раненому человеку, проведшему несколько часов в грязной речной воде, необходимо было сделать противостолбнячную инъекцию. Вряд ли Вера Моннере стала бы делать укол в одном месте, а потом тащить пустую склянку до дома, чтобы спрятать ее в пустой пузырек из-под мыла. Нет, раненый был у нее в квартире. Сейчас его там нет, но далеко уйти он не мог. Прячется где-нибудь в соседнем здании, а то и прямо в этом.

* * *

Пятью с половиной этажами выше Пол Осборн сидел у окна и смотрел, как послеполуденное солнце высвечивает торчащие над крышами башни Нотр-Дам.

Весь день он или спал, или прохаживался по комнате, тренируя раненую ногу, или невидящим взглядом смотрел в окно, пытаясь разобраться в собственных мыслях.

Некоторые факты представлялись очевидными и неоспоримыми.

Первое: полиция разыскивает его в связи с убийством Мерримэна. Они нашли сукцинилхолин у него в номере и забрали с собой. Если выяснят, что это за препарат, наверняка еще раз тщательно осмотрят труп Мерримэна (ему по привычке хотелось назвать его Канараком). Обнаружатся следы уколов. Возможно, уже обнаружили. Ему предъявят обвинение в покушении на убийство. Доказательств у них достаточно. Итог — энное количество лет во французской тюрьме плюс потеря врачебной лицензии.

Второе: люди видели его после того, как он выбрался из реки. Это значит, что убийца будет его разыскивать.

Третье: даже если удастся выбраться из Парижа, без паспорта из страны не уедешь. Он не сможет вернуться в Штаты.

Четвертое, и самое скверное (эта мысль мучила его больше всего): смерть Мерримэна ровным счетом ничего не изменила. Преследовавший его демон стал еще более таинственным и неуловимым. А ведь казалось, что таинственнее некуда...

Все существо протестовало против такого поворота событий. Неужели предстоят новые поиски? Куда ведет дверь с огненными буквами «ЭРВИН ШОЛЛ»? Скорее всего к другой двери. А оттуда уже прямая дорога в сумасшедший дом. Если, конечно, останешься жив. Лучше скажи себе сразу: ответа на мучающий тебя вопрос не будет. Такова твоя судьба — постичь на собственном опыте, что в этой жизни нам не дано получить ответы на свои вопросы. Смирись, и тогда в следующей жизни обретешь мир и покой. Измени себя, признай очевидное.

Но Пол знал, что эта кажущаяся логичность обманчива, за ней — малодушие. Да и не может он изменить себя, как и во все минувшие годы. Смерть Канарака Мерримэна была для него страшным эмоциональным потрясением. Но благодаря ему будущее стало чуточку яснее. Раньше у Пола было только лицо, теперь только имя. Если Эрвин Шолл выведет его еще на кого-то, так тому и быть. Любой ценой пройти этот путь до конца, чтобы узнать правду о гибели отца. Иначе не будет ни Веры, ни счастья, ни жизни. Так было с самого детства. Мир и покой должны достаться ему еще в этой жизни. Или никогда. Вот истина, вот его карма.

Нотр-Дам погрузился в тень. Скоро зажгут фонари. Пора занавешивать окно и выключать свет.

Пол лег в кровать, чувствуя, что решимость вновь его покидает.

— Почему это случилось именно с моим отцом, со мной? — спросил он вслух. Сколько раз повторял он этот вопрос: мальчиком, подростком, молодым человеком, преуспевающим хирургом. Иногда мысленно, иногда в беседе с психоаналитиком, иногда громогласно, пугая своей яростью жену, друга или незнакомца.

Осборн вынул из-под подушки пистолет, повернул дулом к себе. Из черной дыры на него смотрела смерть. Просто, соблазнительно, наверняка. И больше никто не будет страшен — ни полиция; ни высокий мужчина. Кончится боль...

Как эта мысль не пришла ему в голову раньше?



Глава 56

Без четверти шесть Бернард Овен позвонил в парадный подъезд дома № 18. Он решил начать поиски с этого здания, а потом осмотреть и соседние.

Щелкнула задвижка, и швейцар в зеленой униформе открыл дверь, застегивая пуговицу на воротнике.

— Добрый вечер, месье. Извините, что заставил ждать.

— У меня посылка из аптеки госпиталя Святой Анны от доктора Моннере. Срочная, — сказал Овен на чистом французском.

— Кому? — удивился Филипп.

— Полагаю, вам. Велено отдать швейцару.

— Из аптеки?

— Ну, конечно, из аптеки. Послушайте, я не курьер какой-нибудь, а заместитель управляющего. Несся сюда со всех ног, потому что мне сказали, дело срочное. Стал бы я в воскресенье вечером...

Филипп замялся. Вчера он помог Вере отнести Осборна из автомобиля в квартиру (со двора, по черной лестнице). Потом они перенесли раненого в потайную комнату на чердак.

Может быть, тому человеку стало хуже? Наверняка, иначе не прислали бы человека из аптеки.

— Благодарю вас, месье, — сказал он.

— Распишитесь вот здесь. — Овен протянул ему квитанцию и ручку.

— Хорошо.

Филипп расписался.

— До свидания, — кивнул Овен и пошел прочь.

Швейцар сосредоточенно посмотрел на сверток, направился к столу и стал звонить в больницу. Через пять минут Бернард Овен был уже в подвале, возле щита телефонного коммутатора. Он быстро снял щит и нажал на кнопку заранее установленного магнитофона. Разговор швейцара с Верой Моннере отличнейшим образом записался.

После объяснений швейцара встревоженный женский голос воскликнул:

— Филипп! Я никого не посылала. Немедленно вскрой сверток.

Шелест бумаги, потом голос швейцара:

— Пузырек. Обычный, медицинский.

— Прочти этикетку.

Овен улыбнулся, услышав в ее голосе страх.

— Сейчас... Очки надену. — Пауза. — Тут написано: «Те-та-нус то-ксо-ид».

— О Боже! — ахнула Вера.

— Что-нибудь не так?

— Филипп, ты хорошо разглядел этого человека? Как по-твоему, он полицейский?

— Ни в коем случае.

— Высокий?

— Да, очень.

— Выбрось пузырек в мусор. Я сейчас выезжаю. Мне понадобится твоя помощь.

— Хорошо, мадемуазель.

Щелчок, разговор закончился.

Овен спокойно отсоединил магнитофон, закрыл щит коммутатора, выключил свет и вышел. Дальнейшее проще простого: немного терпения, и дело будет сделано.

* * *

В это время Маквей сидел один за столиком в открытом кафе на площади Виктора Гюго. Справа от него сидела молодая женщина в джинсах, с маленькой собачкой у ног, и мечтательно смотрела куда-то поверх нетронутого бокала вина. Слева оживленно болтали две пожилые и явно состоятельные дамы. Вид у них был такой, будто они приходят сюда пить чай по меньшей мере уже лет пятьдесят.

Потягивая бордо, Маквей подумал, что это хорошая старость — богатство даже и не обязательно, главное — жить весело, в ладу с собой и окружающим миром.

Мимо, взвыв сиреной, промчался полицейский автомобиль, и мысли детектива вернулись к Полу Осборну. Про грязь на кроссовках он наврал. Наверное, видел, что вокруг Эйфелевой башни все разрыто, но не знал, что состав почвы там иной.

На самом деле в тот вечер — неужели прошло всего четыре дня? — Осборн ездил в прибрежный парк, где назавтра разыграется трагедия.

Врач составил какой-то план, который был сорван. То ли сам собирался прикончить Мерримэна, то ли действовал в сговоре с долговязым. Допустим, хотел убить Мерримэна сам. При чем здесь тогда третий? А если работал в паре с долговязым, почему схлопотал пулю? Зачем вообще преуспевающему врачу из Калифорнии такие приключения?

Теперь еще этот препарат, который нашли у него в номере, сукцинилхолин.

Доктор Ричмен из Лондона объяснил, что это анестетик, применяемый во время операции для релаксации мускулов. Препарат довольно опасный, пользоваться им может только специалист. Если неверно рассчитать дозу, оперируемый может задохнуться.

— Это нормально, если хирург возит сукцинилхолин с собой? — спросил Маквей.

— Возит с собой? Во время отдыха? Очень странно, — ответил доктор.

Маквей немного подумал и задал почти гениальный вопрос:

— А может он пригодиться, если речь идет об ампутации головы?

— Не исключено. Но в сочетании с другими анестезирующими средствами.

— И при заморозке тоже?

— Маквей, ни я, ни мои коллеги такими вещами никогда не занимались. Я понятия не имею, как человеку отрезают голову.

— Доктор, не в службу, а в дружбу. Осмотрите с Майклсом трупы еще разок.

— Если вы надеетесь обнаружить следы сукцинилхолина, то напрасно. Этот препарат рассасывается бесследно уже через несколько минут после инъекции.

— А следы уколов? Они-то должны остаться.

Ричмен признал его правоту, на этом разговор и закончился.

Вдруг Маквей так дернулся, что собачка за соседним столиком испуганно залаяла.

— Ах ты, сука! — возопил детектив, и пожилые дамы, явно понимавшие по-английски, одарили его неодобрительными взглядами.

— Пардон, — сказал им Маквей, а собаке: — Ты тоже извини.

Бросил на стол двадцатифранковую бумажку и вышел из кафе.

Спускаясь в метро, Маквей вел мысленный диалог с Лебрюном. «Mon ami, как же мы с вами не сложили два и два?» Перед схемой метро пришлось остановиться, чтобы сообразить, где делать пересадку. Воображаемая беседа с французским коллегой шла своим чередом.

«Мы вышли на Мерримэна благодаря отпечатку пальца, оставленному в квартире Жана Пакара, так? Мы знали, что Пакар разыскивал кого-то для Осборна. Врач сказал, что его интересовал загадочный любовник мисс Моннере, и я ему поверил. Но что, если Осборн наврал, как и про грязь на кроссовках? Вдруг он искал Мерримэна? Как мы с вами могли так опростоволоситься?!»

Маквей трясся в вагоне, держась за поручень. Его злила собственная тупость, а мысль между тем спешила дальше.

«Осборн увидел Мерримэна в кафе — вероятно, по чистой случайности — и узнал его. Хотел схватить, но вмешались официанты, и Мерримэн убежал. Осборн погнался за ним, угодил в полицию. Там сочинил историю о нападении в аэропорту, и ему поверили. А почему бы и нет? Потом наш доктор связался с сыскным агентством, которое послало к нему Пакара. Вместе они сумели разыскать Мерримэна, жившего под именем Анри Канарак».

Поезд замедлил ход и остановился у перрона. Маквей посторонился, пропуская группу шумных подростков. Внутренний диалог, а точнее монолог, продолжался.

«Держу пари, что Мерримэн сумел обнаружить слежку и взял инициативу в свои руки, желая выяснить, что происходит. С Пакаром, бывшим наемником, ему пришлось повозиться, но он взял верх. Если, конечно, не считать маленькой оплошности — отпечатка. Тут-то все и завертелось. Как конкретно развивались события, пока неясно. Но соль гипотезы в том, что человек, на которого в кафе набросился Осборн, — это Мерримэн. Ведь личность жертвы „хулиганского нападения“ осталась неустановленной, верно? Ее установил Жан Пакар. Теперь наша задача — проделать ту же работу. Если это был Мерримэн, если мы узнаем, почему на него накинулся Осборн, мы выйдем и на долговязого».

Снова станция. Маквей прочитал название: «Шарль де Голль — Этуаль». Здесь нужно сделать пересадку.

Он пробился сквозь толпу, поднялся по лестнице, снова спустился, повернул направо и оказался на другой платформе.

Еще через двадцать минут Маквей вышел на станции «Сен-Поль» в сторону улицы Сент-Антуан. Отсюда было рукой подать до кафе «Стелла».

Время: десять минут восьмого. Воскресенье, 9 октября.



Глава 57

Бернард Овен стоял в темной спальне Веры Моннере и следил за улицей. Подъехало такси, оттуда вышла женщина и скрылась в подъезде. Из-за угла бесшумно выплыл «пежо» с выключенными фарами и остановился у тротуара. Овен достал из кармана монокуляр и подкрутил фокус. На переднем сиденье темнели две фигуры. Наверняка полицейские.

Стало быть, полиция тоже следит за девчонкой, надеясь выйти на Осборна. Когда она неожиданно сбежала с дежурства, ей сразу сели на «хвост». Надо было это предвидеть.

Один из полицейских поднес ко рту микрофон. Очевидно, запрашивал инструкций у начальства. Овен ехидно улыбнулся — он тоже был в курсе интимной жизни премьер-министра. Организация давно об этом знала, с первого же вступления Франсуа Кристиана в высокую должность. Вряд ли полицейским разрешат проследовать за любовницей премьер-министра внутрь дома. Или останутся торчать на улице, или дождутся приезда начальства. Так или иначе, времени хватит.

Он быстро прошел на кухню, и сразу вслед за этим открылась входная дверь. В гостиной зажегся свет, раздались голоса. Говорили двое. Слов было не слышно, но голоса он узнал: Моннере и швейцар.

Послышался звук приближающихся шагов. Овен отступил в буфетную и вынул из-за пояса «вальтер».

Вера и Филлип вошли, зажегся свет. Они направились к двери, ведущей из кухни на черную лестницу.

Вдруг Вера остановилась.

— В чем дело, мадемуазель? — спросил швейцар.

— Я дура, Филипп. Полиция меня перехитрила. Они нашли пузырек и передали тебе, правильно рассчитав, что ты позвонишь мне и я тут же примчусь. Они уверены, что я знаю, где прячется Пол. Послали рослого инспектора, чтобы я приняла его за убийцу, напугалась и вывела их на Пола.

— Вряд ли, — покачал головой Филипп. — Никто не видел длинного вблизи, даже месье Осборн. Да и не похож был этот тип на полицейского.

— А ты что, всех парижских полицейских знаешь? Не думаю.

— Мадемуазель, а если это все-таки был убийца?

Овен услышал, что шаги удаляются. Свет в кухне погас.

— Надо бы сообщить об этом месье Кристиану, — сказал Филипп, когда они вошли в гостиную.

— Нет, — твердо ответила Вера.

Никто кроме Осборна еще не знал, что с Франсуа покончено. Надо будет подумать, как лучше подать эту весть тем, кто в курсе ее личной жизни. Ведь речь идет о престиже Франсуа, а его, наряду с еще двумя кандидатами, прочат в президенты. И так уже на каждого из них политические противники льют ушаты помоев. Тем более ни к чему ему скандальная история с убийством, в которой замешана его любовница. Она слишком уважает Франсуа, чтобы так его подвести.

— Подожди здесь.

Вера одна зашла в спальню.

Филипп смотрел ей вслед. Он твердо знал свое задание: помогать мадемуазель, а если понадобится, защищать ее. Ну, может быть, не ценой собственной жизни, но всеми доступными средствами. Согласно инструкции, в случае чего он должен был немедленно позвонить господину премьер-министру по личному телефону.

— Филипп, иди сюда, — раздался ее голос из темноты.

Она стояла у окна.

— Вот, полюбуйся.

Внизу, у тротуара, стоял «пежо» с потушенными фарами. Свет уличных фонарей позволял разглядеть на переднем сиденье два силуэта.

— Иди на свое рабочее место и веди себя так, будто ничего не произошло. Через несколько минут вызовешь для меня такси — до больницы. Если полиция будет задавать вопросы, скажешь, что я заезжала ненадолго, потому что неважно себя почувствовала. Потом мне стало лучше, и я вернулась на работу.

— Хорошо, мадемуазель.

Овен увидел, что швейцар направляется по коридору в его сторону, и молниеносно выхватил «вальтер». Однако, не доходя до кухни, Филипп свернул в прихожую. Щелкнула дверь, и стало тихо.

Итак, девчонка осталась в квартире одна.



Глава 58

Инспекторы Баррас и Мэтро увидели, что в окнах гостиной зажегся свет. Инструкции, полученные от Лебрюна, были точны: следить за объектом, но в контакт не вступать — разве что в случае крайней необходимости. Под «крайней необходимостью» подразумевалось появление на сцене Осборна или кого-то, кто мог вывести их на него. На руках у них имелся ордер на арест Осборна.

Следить за Верой Моннере оказалось делом нехлопотным. В воскресенье утром она поехала из дома в больницу Святой Анны, куда прибыла без пяти семь. В четыре дня Баррас и Мэтро приняли смену у напарников и до шести пятнадцати просто сидели в машине. Потом к больнице подъехало такси, в него села Вера Моннере. Баррас тут же связался с управлением и попросил выслать вторую машину для подстраховки — объект куда-то направляется.

Но ничего интересного не произошло, такси прибыло к дому № 18 на набережной Бетюн. Оставалось сидеть, смотреть на освещенные окна и ждать дальнейших событий.

Вера опустила штору спальни и посмотрела на часы. Двадцать минут восьмого. Она закончила дежурство больше часа назад — сослалась на менструальные боли и сказала, что если будет очень нужна, то сразу же приедет.

Ах, если бы проблема была только в парижской полиции. Лебрюн явно нервничал, когда американский детектив пытался загнать ее в угол своими вопросами. Но с Маквеем шутки плохи. Это она поняла сразу, достаточно было заглянуть ему в глаза. Опасно иметь такого человека в качестве противника. Хоть он и иностранец, французские полицейские ему буквально в рот смотрят, делают все, что он скажет. Наверняка длинный тип с пузырьком — затея Маквея. Хочет нагнать на нее страху, надеется, что она сама выведет их на Осборна. Полицейские в машине — доказательство того, что это предположение верно.

Зазвонил телефон.

— Да?.. Спасибо, Филипп.

Такси у подъезда.

Вера зашла в ванную, достала из коробки «тампакса» тампон, спустила в унитаз, а обертку швырнула в корзинку. На всякий случай — в подтверждение легенды о менструальных болях. Пусть полиция проверяет, если захочет. Вряд ли она станет слишком уж углубляться в эту тему.

Глядя в зеркало, она поправила прическу и вдруг подумала: странно, но все происходящее кажется ей совершенно естественным и нормальным. С того самого момента, как она впервые увидела Пола на трибуне конгресса, у нее возникло чувство, что в судьбе и жизни вот-вот свершится некий коренной поворот. Первая ночь, проведенная с Осборном, не оставила в душе никакого осадка, словно она вовсе и не изменила своему Франсуа. Но что бы она себе ни говорила, факт остается фактом: она променяла Франсуа на Пола. А раз так, она ведет себя правильно. Ее возлюбленный попал в беду, и как к этому отнесется закон, значения не имеет.

Вера выключила свет в ванной, еще раз заглянула в спальню. Полицейская машина стояла все там же, рядом ждало такси.

Она взяла сумочку, вошла в коридор и замерла. В квартире было темно, по потолку бегали блики от уличного освещения. Стоп. Разве она выключила свет в гостиной? Нет. И Филипп тоже не выключал. Лампочка перегорела? Ну конечно, просто перегорела лампочка. А вдруг она ошиблась? В машине никакие не полицейские, а друзья, любовники, какие-нибудь деловые партнеры. И «аптекарь» был не полицейский, а убийца, нашедший пузырек из-под противостолбнячной сыворотки. Что, если первоначальный ее вывод был правильным? Это убийца хочет через нее добраться до Осборна, а не полиция.

Боже! Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Где сейчас убийца? В доме? Или уже в квартире? Нельзя было отпускать Филиппа! Надо позвонить ему. Скорей!

Она протянула руку к выключателю. В этот момент чья-то сильная ладонь зажала ей рот, и в горло уперлось что-то острое и холодное.

— Не хочу делать вам больно, — сказал спокойный голос с легким немецким или голландским акцентом. — Но если будете дергаться, придется. Это понятно?

Охваченная ужасом, Вера утратила всякую способность мыслить.

— Я спросил, вы поняли?

Острие ножа кольнуло чуть сильнее, и Вера поспешно кивнула.

— Хорошо. Мы выходим, спускаемся по черной лестнице. Я уберу руку с вашего рта, но один звук — горло будет перерезано. Понятно?

Он говорил очень четко, как автомат.

Думай, думай! Если пойти с ним, он заставит тебя выдать убежище Пола. Таксист! Он не станет долго ждать. Надо потянуть время, и Филипп позвонит снова, а когда телефон не ответит, поднимется в квартиру.

Вдруг совсем рядом, за входной дверью, послышался шум. Убийца насторожился и снова приставил ей к горлу нож. Дверь распахнулась, и Вера замычала, пытаясь крикнуть.

В освещенном проеме стоял Осборн: в одной руке ключ от квартиры, в другой — пистолет Канарака. Осборн был на свету, Вера и убийца в темноте, но Пол сразу увидел их.

Овен удовлетворенно улыбнулся. Резким движением толкнув Веру в сторону, взмахнул рукой с ножом. Осборн вскинул пистолет, крикнув Вере: «Ложись!» Клинок молнией метнулся к его горлу — Осборн инстинктивно выставил левую ладонь, и стилет пригвоздил его к двери.

Взвыв от боли, Осборн нажал на спусковой крючок. Убийца отшвырнул с дороги Веру, нырнул в сторону, одновременно выхватывая из-за пояса «вальтер». Крик Веры утонул в грохоте выстрела. Овен покатился по полу, не давая Полу прицелиться. Пригвожденный к двери Осборн выстрелил еще трижды. Длинные сполохи пламени прорезали темноту, в ушах заложило от грохота.

Сжавшаяся в углу Вера увидела, как Овен метнулся в кухню. Осборн рывком высвободил руку и заковылял следом.

— Не вставай! — рявкнул он.

— Пол, не надо!

Овен, опрокидывая в буфетной сковороды и кастрюли, рванулся к двери черного хода. По его лицу текла кровь.

Через несколько секунд до той же двери добрался Осборн, высунулся в тускло освещенный лестничный колодец и прислушался. Тишина. Задрав голову, посмотрел наверх. Ничего.

Куда он подевался? Осборн затаил дыхание. Осторожность, главное — осторожность.

Внизу скрипнула ступень. Кажется, открылась и закрылась дверь на улицу. Или это была дверь подвала? Осборн смотрел вниз, но там было темно.

Хромая, он двинулся вниз. Глаза прищурены, вглядываются в полумрак. В выставленной вперед руке пистолет.

Где этот тип — на улице или в подвале? Может быть, затаился и ждет?

Левая рука была холодной и липкой. Оказывается, стилет все еще торчал из ладони. Вынимать его пока нельзя — истечешь кровью. Придется потерпеть.

Еще ступенька, и Пол оказался у двери на улицу. Посмотрел вниз, в подвал. Потом скосил глаза на дверь. По пальцам стекала кровь, в раненой руке началась сильная пульсация. Скоро шок кончится и начнется боль. Решившись, Пол сделал шаг вниз. Он не знал, сколько ступенек до подвала — свет внизу не горел. Может быть, удастся услышать дыхание?

В это время с улицы донесся рев мотора и визг шин. Осборн отчаянным прыжком выскочил на улицу. Его ослепил свет фар, и Пол, не целясь, выстрелил. Скрежетнули тормоза, и автомобиль скрылся за углом.

Рука с пистолетом безвольно упала. За спиной Осборна раздался скрип двери, и он, как ужаленный, развернулся, готовый стрелять.

— Это я!

В проеме стояла Вера.

Господи, он чуть не выстрелил в нее!

Где-то выла полицейская сирена. Вера за руку втащила его внутрь и захлопнула дверь.

— У подъезда дежурили полицейские.

Осборн качнулся, и она увидела, что из его ладони торчит нож.

— Пол! — вскрикнула Вера.

Наверху хлопнула дверь, по лестнице загремели шаги.

— Мадемуазель Моннере! — крикнул мужской голос.

Осборн торопливо сунул пистолет под мышку, схватился правой рукой за рукоятку ножа и дернул. Кровь брызнула фонтаном.

— Мадемуазель, где вы? — снова крикнул Баррас.

Голос звучал ближе. Судя по шагам, спускался не один человек.

Вера сдернула с шеи шелковый шарфик и туго перетянула раненую руку.

— Дай пистолет, — шепнула она. — И живо в подвал.

Шаги были уже совсем близко. Инспекторы остановитесь площадкой выше, вглядываясь в темноту.

Секунду поколебавшись, Осборн сунул Вере пистолет, хотел что-то сказать, но не смог. Он боялся, что никогда ее больше не увидит.

— Ну же! — шепнула она.

Он кивнул и бесшумно захромал вниз.

Через пару секунд Баррас и Мэтро уже спустились к Вере.

— Вы в порядке, мадемуазель?

Вера молча смотрела на них, держа в руке пистолет.



Глава 59

Маквей узнал о произошедшем только в десятом часу. Его визит в кафе «Стелла» начался весьма неудачно и едва не привел к полному фиаско, но в итоге закончился триумфом, хотя времени занял довольно много.

Детектив прибыл на улицу Сент-Антуан в четверть восьмого и увидел, что мест в кафе нет. Официанты сбивались с ног, а метрдотель, с грехом пополам объяснившийся по-английски, сказал, что ждать столика придется минимум час. Маквей пытался объяснить, что ему нужен не столик, а управляющий, но метрдотель только замахал руками, сказав, что даже управляющий сегодня не сможет помочь месье со столиком. Такой день, такой день! Владелец устроил прием для своих друзей, и весь главный зал занят. Ничего более не слушая, метрдотель скрылся.

Маквей остался стоять как дурак с портретом Альберта Мерримэна в руке. Вид у детектива, должно быть, был довольно растерянный, потому что одна из подруг хозяина, маленькая и не вполне трезвая дамочка в красном платье, сжалилась над ним: взяла за руку, отвела в банкетный зал и отрекомендовала гостям как своего «американского друга». Маквей пытался вежливо ретироваться, но его уже взяли в оборот. Кто-то спросил на ломаном английском, откуда он. Маквей сказал, что из Лос-Анджелеса. Еще двое гостей оказались в курсе успехов лос-анджелесской бейсбольной команды. Потом вспомнили про лос-анджелесский университет. Очень тощая девица, похожая на манекенщицу, взяла Маквея под руку и, кокетливо улыбаясь, спросила, не знает ли он кого-нибудь из Голливуда. Перевел ее вопрос какой-то негр. Еще девицу интересовала футбольная команда «Доджерс». Маквей хотел только одного — унести ноги, но все же промямлил, что знаком с менеджером команды Томми Ласордой. Это было сущей правдой — Ласорда участвовал в программе благотворительной помощи полиции, и они были приятелями. Услышав это имя, какой-то мужчина на отличном английском сказал:

— Я тоже знаком с Томми.

Это и был владелец кафе. Пятнадцать минут спустя Маквей уже беседовал с официантами, которые оттаскивали Осборна от его жертвы. Рассмотрев полицейский портрет Мерримэна, первый сразу же сказал:

— Да, это он.

Второй немного поизучал рисунок, потом тоже кивнул:

— Точно, он.

* * *

Лос-Анджелес. Управление полиции. Звонок.

— Алло. Отдел по расследованию убийств. Детектив Эрнандес, — сказал женский голос.

Рита Эрнандес была молода и очень хороша собой. Пожалуй, чересчур сексапильна для детектива. В двадцать пять лет успела обзавестись мужем (будущим адвокатом), тремя детьми и репутацией юного дарования по части сыска.

— Buenas tardes13Добрый день (исп)., Рита, — сказал Маквей.

— Маквей! Где тебя черти носят? — пропела Рита.

— Черти носят меня по Парижу. Это во Франции, — в тон ответил Маквей, стягивая с ноги ботинок. Он сидел на кровати у себя в номере. В Париже было без четверти девять, в Лос-Анджелесе, стало быть, без четверти час дня.

— В Париже? Ой, я хочу к тебе! Брошу мужа, детей, все-превсе, только свистни. Ну пожалуйста!

— Тебе здесь не понравится.

— Почему?

— Тортильями14Тортилья — вид омлета. не кормят. Во всяком случае, такими, какие готовишь ты.

— К черту тортильи, я согласна на бриоши15Бриошь — сдобная булочка..

— Слушайте, детектив Эрнандес, мне нужна исчерпывающая информация об одном хирурге из Пасифик-Палисейдс. Сделаешь?

— Если привезешь мне бриошей.

* * *

Было без пяти девять, когда Маквей закончил разговор, открыл ключом бар и нашел то, что искал, — бутылочку «сансерра», запомнившегося ему по прошлому разу. Французское вино, увы, начинало проникать в душу.

Он открыл бутылку, налил стакан до половины, снял второй ботинок и растянулся на постели.

В чем же разгадка? Почему Осборн не удовлетворился мордобитием, а нанял частного сыщика, чтобы выследить Мерримэна?

Возможно, Мерримэн чем-то насолил Осборну здесь, в Париже. Осборн говорил, что человек из кафе пытался в аэропорту стащить у него бумажник. Может, так оно и было. Хотя вряд ли — слишком уж свирепо накинулся врач на мелкого воришку. Конечно, характер у Осборна, судя по всему, вспыльчивый, но не до такой же степени, чтобы он, врач, бросался с кулаками на человека в общественном месте, да еще в чужой стране? И за что? За попытку стащить бумажник.

Нет, причина в чем-то другом. Маквею подсказывал это профессиональный инстинкт. Ниточка должна тянуться в прошлое.

Какая может быть связь между респектабельным лос-анджелесским хирургом и профессиональным киллером, который инсценировал собственную гибель и почти тридцать лет скрывался, причем последнее десятилетие прожил во Франции. Насколько выяснил Лебрюн, ни в чем криминальном за этот период Анри Канарак замечен не был. Стало быть, ниточка тянется в далекое прошлое; в американский период жизни Мерримэна?

Маквей встал, подошел к столику и открыл портфель, где хранились записи, которые он делал во время разговора с Бенни Гроссманом. Когда там убили псевдо-Мерримэна?

— В шестьдесят седьмом?! — ахнул Маквей.

Отпил вина, подлил еще. Осборну наверняка и сорока нет. В шестьдесят седьмом он был мальчишкой.

Скептически скривившись. Маквей поразмышлял над тем, не папа ли они с сыном. Допустим, папаша бросил семью, детей. Нет, ерунда. Не в тринадцать же лет Мерримэн стал отцом. Между ними какая-то другая связь.

Он стал думать о препарате, сукцинилхолине. Связан ли он с делом Осборна — Мерримэна?

Что-то не звонит комиссар Нобл? За двадцать четыре часа, которые прошли со времени отъезда Маквея из Лондона, Скотленд-Ярд должен был успеть проверить все институты и медицинские факультеты Южной Англии на предмет изысканий в области криохирургии. Другое направление поиска — пропавшие без вести за минувшие годы — может занять любое количество времени. Но зато, если повезет, удастся установить личность человека с металлической пластиной в черепе.

И еще он просил Ричмена и Майклса проверить трупы на следы уколов — для версии с сукцинилхолином.

Вообще-то все это Маквею не нравилось. Он предпочитал работать один, ни на кого не полагаясь и действуя по собственному графику. Но на коллег в этом деле жаловаться было грех, Нобл и его люди в Англии работали на совесть, да и Лебрюн тоже. Бенни Гроссман помог из Нью-Йорка, а теперь еще и Рита Эрнандес из Лос-Анджелеса внесет свою лепту — соберет досье на Осборна. Глядишь, и прояснится, откуда он знает Мерримэна.

Однако остается главная проблема. Вроде бы Осборн, Мерримэн, Жан Пакар, долговязый киллер и нечистая игра в штаб-квартире Интерпола — один клубок, а обезглавленные тела, голова из Лондона, безумные эксперименты с замораживанием — совсем другая история.

Чутье подсказывало Маквею, что эти два дела связаны, каким-то образом сплетены одно с другим. И почему-то казалось, что узел, связывающий их, — это Осборн.

Нет, Маквею вся эта головоломка совсем не нравилась. Он не поспевал за ходом событий.

— Раскуси загадку Осборн — Мерримэн, и дело будет в шляпе, — сказал он вслух.

Оказывается, на левом носке дырка. На душе вдруг стало одиноко — впервые за долгое время.

В дверь постучали. Маквей удивленно отпер задвижку и увидел полицейского в форме.

— Полицейский Сико из первого управления, — отрапортовал сержант. — В квартире Веры Моннере была перестрелка.



Глава 60

Маквей рассматривал револьвер 45-го калибра, аккуратно лежавший на льняной салфетке посередине обеденного стола. Детектив сунул в дуло шариковую ручку и приподнял револьвер. Кольт американского производства десяти-, а то и пятнадцатилетней давности.

Маквей сидел в столовой Веры Моннере. Вокруг трудилась целая свора полицейских экспертов, невзирая на воскресный вечер.

В углу Баррас и Мэтро допрашивали хозяйку, рядом стояла сотрудница полиции в форме. В разноцветном сказочном кресле сидел швейцар, которого все называли просто Филиппом.

Маквей вышел в коридор. Тощий очкарик из экспертной бригады соскребал со стены следы крови. Плешивый фотограф вовсю щелкал камерой. Еще один эксперт с телосложением борца аккуратно извлекал пулю из столешницы вишневого дерева.

В результате всех этих действий можно будет более или менее точно восстановить картину происшедшего. Но пока мысли Маквея были заняты кольтом.

Он мог бы понять, если б это был какой-нибудь дамский пистолетик размером с ладонь — «вальтер» 25-го калибра или «беретта» 32-го. А еще вероятнее — французский «маб». Именно такую игрушку большой глава французского правительства подарил бы своей любовнице для самозащиты. Но кольт 45-го калибра — оружие мужское. Большое, тяжелое, с мошной отдачей. Что-то здесь не так.

Обойдя фотографа, снимавшего дверь, Маквей заглянул в комнату. В ответ на какой-то вопрос Барраса мадемуазель Моннере отрицательно качала головой. Она встретилась глазами с Маквеем и тут же отвернулась.

Первым делом, когда Маквей прибыл на место. Баррас сообщил ему, что полиция известила премьер-министра о случившемся. Тот пожелал лично побеседовать с Верой Моннере по телефону, однако сам приезжать сюда не намерен.

Тем самым инспектор давал американцу понять, что речь идет о важных персонах и особенно наседать на мадемуазель Моннере не следует.

Будь здесь Лебрюн, вероятно, можно было бы договориться. Но Лебрюн исчез. Баррас сказал, что его начальник куда-то уехал, причем даже жене не сказал, куда именно. Маквея позвали на место происшествия, но явно без особой охоты. Ведь Баррас и Мэтро с самого начала оказались здесь, а американца пригласили лишь два часа спустя.

Маквей не обиделся. Полицейские всех стран одинаковы — чужакам не доверяют. К фактам если и допускают, то в последнюю очередь. Внешне все очень любезно, но чувствуешь себя как бы лишним.

Маквей прошел в кухню. На весь Париж был объявлен розыск светловолосого мужчины ростом шесть футов четыре дюйма, в серых слаксах, темной куртке, говорит с легким немецким или голландским акцентом. Немного, но лучше, чем ничего. Если мисс Моннере не выдумала всю эту историю (что маловероятно), долговязый действительно существует.

Через кухню Маквей спустился по лестнице черного хода. Там тоже работали эксперты. Тремя этажами ниже был выход на улицу. У двери черного хода дежурили полицейские в форме.

Вера рассказала Баррасу и Мэтро такую историю. Она вернулась домой из-за сильных менструальных колик. Приняла болеутоляющее, немного полежала. Потом ей полегчало, и она решила вернуться на дежурство. Филипп вызвал для нее такси. Она вышла с сумочкой в коридор и тут заметила, что в гостиной погас свет. В этот самый момент на нее сзади набросился какой-то мужчина.

Она вырвалась, бросилась в столовую, где хранился пистолет, подарок Франсуа. Развернулась и несколько раз выстрелила — сколько именно, не помнит. Мужчина, худой, высокого роста, выбежал из квартиры через черный ход. Она побежала следом, боясь, что он ранен. Там-то и нашли ее Баррас и Мэтро. Она слышала рев автомобильного мотора, но саму машину не видела.

Маквей обошел людей в штатском, измерявших четкие следы шин на асфальте — кто-то резко рванул здесь машину с места.

Немного пройдясь по переулку в том направлении, куда умчался автомобиль, Маквей присел на корточки и стал внимательно разглядывать освещенный электрическим светом фонарей асфальт. Ничего примечательного, асфальт как асфальт — черный и блестит. Он прошел еще ярдов пять и заметил, как на земле вспыхнула искорка. Осколок зеркала, причем явно автомобильного. Маквей положил находку в нагрудный карман и вернулся к черному ходу в дом № 18. Во всех окнах дома напротив горел свет, жильцы с любопытством наблюдали за работой полиции.

Детектив вновь отошел в дальний конец переулка. Здесь тоже был дом, но окна в нем не светились, лишь горел уличный фонарь. Стараясь не коснуться прутьев свежевыкрашенной металлической изгороди, детектив стал осматривать кирпичную стену. Примерно сюда попала бы пуля, если бы кто-то стрелял от дома № 18 вслед отъезжающей машине. Но нет, стена была совершенно гладкой. Может, он ошибается и осколок зеркала валялся там уже давно?

Эксперты закончили обрабатывать мостовую и скрылись за дверью. Маквей двинулся было следом, за ними, но вдруг его взгляд упал на верхушку металлической ограды. Одного из наконечников на прутьях не хватало. Маквей вошел в ворота и стал шарить по земле. Наконечник лежал в густой тени, возле лужи. Металл перебит резким ударом, в месте разлома блестела сталь.



Глава 61

Бернард Овен принял единственно правильное решение. Первый выстрел американца оцарапал ему скулу. Повезло. Если б не нож в ладони, Осборн всадил бы ему пулю точнехонько между глаз. Жаль, что у самого Бернарда в руке оказался нож, а не «вальтер», а то он спокойно ухлопал бы и американца, и девчонку.

Правильно сделал, что ретировался. Если бы затеял перестрелку, то не успел бы уйти от полиции. Не хватало еще оказаться зажатым между рассвирепевшим Ос-борном с пистолетом и полицейскими.

Американца он, конечно, уложил бы, но полицейские наверняка его зацапали бы или, во всяком случае, подстрелили. А окажись он за решеткой, жить ему — максимум сутки. Организация в два счета устранила бы эту маленькую проблему. Так что поступил он вполне разумно.

Правда, возникли осложнения. Его лицо видели по меньшей мере двое. Полиция будет искать высокого мужчину со светлыми волосами и бровями.

Было половина десятого, после перестрелки миновало два часа. Овен решительно поднялся (до этого момента он сидел на стуле в спальне своей двухкомнатной квартиры на улице де Л'Эглиз), подошел к шкафу и вынул оттуда джинсы. Потом снял серые брюки, аккуратно повесил их на вешалку. Натянул джинсы, которые были ему явно коротки, и сделал следующее: отстегнул обе ноги и отложил в сторону. Ноги оказались протезами, крепившимися к культям чуть ниже колена.

Овен подтянул к себе пластиковый футляр и достал оттуда другую пару протезов — точно таких же, но на шесть дюймов короче. Пристегнул их, надел белые спортивные носки, высокие кроссовки «Рибок» и отправился в ванную, где занялся волосами. Надел темный парик, брови подкрасил в тот же цвет.

Через несколько минут из дома на улице де Л'Эглиз вышел брюнет среднего роста с пластырем на скуле и прогулочным шагом направился на соседнюю улицу, в ресторанчик Джо Гольденберга (улица Розье, дом 7). Там он сел у окна и заказал фирменное блюдо — мясо и рис в виноградных листьях, а к нему бутылочку израильского вина.

* * *

Пол Осборн, скрючившись в три погибели, лежал на старом котле отопления в подвале. Единственное преимущество этой позиции заключалось в том, что с пола его было не видно. Прямо над головой темнел пыльный потолок, с которого, едва не касаясь лица, свешивалась паутина. Пол забился сюда с самого начала и вот уже три часа боялся пошевелиться — повсюду крутились полицейские. Сначала он считал, сколько раз мимо пробегали крысы, поглядывая на него злобными красными глазками. Потом бросил. Слава Богу, ночь выдалась теплая, а то кто-нибудь из жильцов вздумал бы включить отопление.

Полиция прорыскала по подвалу, наверное, часа два — агенты в штатском, полицейские, инспекторы. Одни уходили, другие приходили, громко болтали по-французски, смеялись каким-то шуткам. Хорошо еще, служебных собак, не привели.

Кровотечение прекратилось, но ладонь горела огнем. Все тело затекло и ужасно хотелось пить. Несколько раз Осборн впадал в забытье, но очередное появление полиции приводило его в чувство.

И вот уже довольно долго в подвал никто не заглядывал. Наверняка полиция еще в доме — иначе Вера пришла бы его разыскивать, А что, если она не может? Вдруг полиция приставила к ней охрану, чтобы защитить от киллера? Если так, то рано или поздно придется выбираться отсюда самому.

Вдруг раздался скрип двери. Вера? Сердце заколотилось, и Пол приподнялся на локте. Шаги. Подать голос или не надо? Шаги замерли. Конечно, это Вера. Разве стал бы кто-то из полицейских спускаться сюда один? Или кто-нибудь из обслуги проверяет, все ли в порядке после нашествия полиции.

Снова шаги. Слишком тяжелые — не женские.

Неужели убийца вернулся?

Вдруг он, дождавшись ухода полиции, решил закончить свое дело? В ужасе Осборн посмотрел по сторонам. Хоть бы какое-нибудь оружие!

Шаги приближались. Пол затаил дыхание. Глаза у него были устремлены на нижние ступеньки лестницы — выше обзор был закрыт.

Появилась мужская нога, потом вторая, затем туловище. Маквей.

Осборн прижался лицом к поверхности котла. Шаги приближались, потом стихли. Маквей остановился, постоял и двинулся в противоположный конец подвала.

Несколько секунд тишины, потом щелчок, зажегся свет. Еще щелчок, и свет стал ярче. Осборн уже успел налюбоваться на подвал во время предыдущих визитов полиции: вдоль стен кладовки, полные всякой рухляди, больше ничего примечательного. Коридор уходил куда-то в темноту. Вот бы туда добраться, подумал Осборн. Возможно, там есть еще один выход.

Шорох где-то рядом, и на грудь Осборну прыгнула крыса. Жирная, теплая. Она осторожно прошествовала Осборну по животу, царапая кожу острыми коготками.

С интересом потыкалась носом в заскорузлый от крови Верин шарфик.

— Доктор Осборн! — прогремел на весь подвал голос Маквея.

Осборн дернулся, и крыса слетела на пол. Маквей увидел метнувшуюся тварь и прокричал:

— Терпеть не могу крыс! А вы? Знаете, что загнанная в угол крыса может здорово покусать?

Чуть приподнявшись, Пол увидел, что детектив стоит примерно посередине коридора. На фоне пыльных сундуков и разломанной мебели, завернутой в чехлы, как привидения — в простыни, он выглядел совсем маленьким.

— Следственная группа уехала, — продолжал Маквей. — Остались только постовые у парадного и черного хода. Мисс Моннере уехала в управление — ей будут показывать фотографии преступников, вдруг опознает долговязого. Если Париж такой же крутой город, как наш с вами Лос-Анджелес, эта процедура может здорово затянуться.

Маквей цепким взглядом огляделся по сторонам.

— Давайте я расскажу вам, доктор, что мне известно. — Он медленно двинулся по коридору, весь обратившись в слух — вдруг Осборн, если он здесь, как-то себя выдаст. — Мисс Моннере соврала, когда сказала, что это она палила в долговязого. Такая образованная, великосветская девица, дипломированный врач? Даже если у нее хватило сил поднять кольт сорок пятого калибра, сомневаюсь, что она гонялась по темной лестнице за профессиональным убийцей, да еще стреляла вслед его автомобилю.

Маквей быстро оглянулся, потом двинулся дальше, продолжая громко говорить, чтобы его было слышно во всем подвале. Он постепенно приближался к убежищу Осборна.

— Она сказала, что слышала, как отъезжает машина, но не видела ее. Как же тогда ей удалось одним выстрелом расколоть зеркало заднего вида, а другим — срезать верхушку изгороди дома напротив?

Маквей знал, что французы обшарили весь подвал. Вряд ли Осборн здесь, но попытка не пытка.

— На входной двери квартиры изнутри следы крови. На полу кухни и на черной лестнице тоже. В парижской полиции отличные эксперты. Они сразу определили, что кровь принадлежит двум разным людям. На мисс Моннере ни царапинки. Следовательно, кровь ваша и долговязого, группа 0 и группа Б. Сильно ли вы ранены?

Теперь он стоял прямо под котлом. Осборн нервно улыбнулся. Если б Маквей был в шляпе, как детективы из старых голливудских фильмов, запросто можно было бы сдернуть котелок с его головы. Вот была бы сцена.

— Между прочим, лос-анджелесская полиция сейчас собирает на вас досье. Когда я вернусь в отель, меня наверняка будет дожидаться факс. Ваша группа крови тоже будет указана.

Маквей немного выждал, повернул и медленно зашагал в обратном направлении. Вдруг Осборн все-таки здесь?

— Кстати говоря, нам неизвестно, кто этот долговязый и что он замышляет. Однако сообщаю для вашего сведения, что этот человек убивает всех, кто хоть как-то связан с Альбертом Мерримэном, известным вам под именем Анри Канарака. В доме, где жила подруга Мерримэна (ее звали Агнес Демблон), он устроил взрыв. Погибли двадцать два человека, двое детей. Никто из них в жизни не слыхивал о Мерримэне. Потом наш приятель отправился в Марсель и убил жену Мерримэна, ее сестру, мужа сестры и пятерых детей. По одной пуле на каждого.

Маквей щелкнул выключателем, убавив освещение.

— А гонится он в первую очередь за вами. Мисс Моннере была ему не нужна. Но теперь она знает его в лицо, и он этого так не оставит.

Еще один щелчок, и свет погас. Шаги в темноте.

— Честно говоря, Осборн, вы угодили в нешуточную передрягу. Вы нужны мне, нужны французской полиции и нужны долговязому. Если вас зацапает полиция, вы окажетесь в тюрьме, а там долговязый или его дружки в два счета до вас доберутся. Потом настанет черед мисс Моннере. Это произойдет не сразу, ведь поначалу к ней будет приставлена охрана. Но пройдет время, и однажды в магазине, в метро, в больничном буфете...

Маквей остановился возле отопительного котла и оглянулся назад.

— Никто не знает о нашем разговоре. Нам нужно потолковать по душам и, может быть, я смогу вам помочь. Подумайте об этом, ладно?

Наступила тишина. Осборн затаил дыхание, зная, что детектив прислушивается. Прошло секунд сорок, прежде чем Маквей двинулся к выходу. У лестницы он остановился еще раз и сказал:

— Я живу в дешевой гостинице «Вьё Пари» на улице Гит ле Кёр. Номер маленький, но с французским шармом. Дайте знать, если захотите встретиться. Обещаю, что приду один. Поговорим с глазу на глаз. Позвоните, можете не называться своим именем. Скажите, что звонил Томми Ласорда, назовите время и место встречи.

Маквей пошел вверх по лестнице, хлопнула дверь. Снова наступила тишина.



Глава 62

Их звали Эрик и Эдвард. Никогда еще Джоанна Марш не видела таких совершенных представителей человеческой породы. Обоим было по двадцать четыре, идеально сложены, рост пять футов одиннадцать дюймов, вес сто шестьдесят семь фунтов.

Впервые она увидела братьев, когда работала с Либаргером в мелкой части крытого бассейна (в поместье имелся собственный спорткомплекс). Бассейн был олимпийского стандарта: пятьдесят метров в длину, двадцать пять в ширину.. Эрик и Эдвард отрабатывали плавание баттерфляем. Джоанна знала, что долго баттерфляем не поплаваешь — слишком изматывает. На краю бассейна был автоматический счетчик, регистрировавший количество заплывов от бортика к бортику.

Когда Джоанна и Либаргер появились в бассейне, молодые люди, судя по счетчику, уже успели отмахать восемь дистанций. Все время, пока Джоанна и ее подопечный занимались оздоровительными процедурами, атлеты продолжали заплыв. Счетчик показывал шестьдесят две дистанции, то есть около четырех миль. И это баттерфляем! Кто бы другой рассказал, Джоанна просто не поверила бы, но тут она видела это собственными глазами.

Через час, когда она и фон Хольден вели Либаргера к логопеду, им снова повстречались близнецы. Эрик и Эдвард наконец кончили плавать и направлялись в лес, на пробежку.

— Это племянники мистера Либаргера, — представил их фон Хольден. — Они учились в восточногерманском институте физкультуры. После объединения страны институт закрылся, и они вернулись.

Молодые люди очень вежливо поздоровались и побежали дальше.

Джоанна спросила, уж не готовятся ли они к Олимпийским играм.

— Нет-нет, — рассмеялся Паскаль. — Их ждет не спортивная карьера, а политическая. Мистер Либаргер воспитывал их с детства, после того, как умер их отец. Он знал, что Германия рано или поздно объединится, и готовил своих воспитанников к большому будущему.

— А разве мистер Либаргер не швейцарец?

— Он немец. Родился в индустриальном Эссене.

* * *

Ровно в семь члены семьи и гости уселись за стол в главном зале, который назывался «Анлегеплатц», то есть «Пристань» — мол, где ты ни плавай в течение дня, обязательно сюда причалишь.

Джоанна переоделась в вечернее платье, которое специально для нее сшила сама знаменитая Юта Баур.

Работала она. Имея на руках только фотографию американки, но платье сидело как влитое. Выяснилось, что Юта тоже гостит в замке. Ее творение было настоящим чудом — оно не акцентировало полноту Джоанны, а убирало ее, придавало фигуре стройность и элегантность. Носить платье полагалось безо всякого нижнего белья, чтобы не нарушалась четкость линий, и от этого вид получался эротично вызывающий. Черный бархат, глубокий вырез на груди, искусная ажурная вышивка из золотой нити, издали похожая на экзотическое боа. На плечах прикреплены крошечные золотые кисточки.

Сначала Джоанна не решалась надеть этакий наряд. Но она не захватила с собой ничего приличного, а в «Анлегеплатц» полагалось являться при полном параде, поэтому пришлось смириться.

В роскошном платье с ней произошла волшебная метаморфоза. Плюс косметика, высокая прическа — эффект был поистине поразителен: из некрасивой провинциальной толстушки Джоанна моментально превратилась в светскую даму невозможной элегантности.

* * *

В обеденном зале запросто можно было бы снимать фильм из рыцарской жизни. Двенадцать участников трапезы сидели в резных деревянных креслах с высокими спинками за узким и длинным столом, где спокойно могли бы поместиться человек тридцать. Полдюжины официантов обслуживали стол. Зал был с высоченным потолком, стены из сплошного камня. Повсюду развешаны штандарты с гербами аристократических родов, словно здесь и в самом деле пируют короли и рыцари.

Элтон Либаргер восседал во главе стола. Справа — Юта Баур, так оживленно беседовавшая с хозяином, словно больше в зале никого не было. Знаменитая кутюрье всегда одевалась в черное. На сей раз она обрядилась в черные кожаные сапоги до колен, облегающие черные рейтузы, черный блейзер с одной-единственной пуговицей. Кожа лица, рук и шеи была мертвенно-бледная, словно ее никогда не касались лучи солнца. Маленькие груди, видневшиеся в разрезе блейзера, были того же неестественного молочного оттенка, но с голубыми прожилками, похожими на трещинки в благородном фарфоре. Белые волосы коротко подстрижены, брови выщипаны тонкими дугами. Ни косметики, ни драгоценностей. Юта Баур производила впечатление и без дополнительных аксессуаров.

Ужин продолжался долго. Несмотря на то что Джоанна знала уже всех присутствующих — и доктора Салеттла, и близнецов, и прочих, — она все время разговаривала только с фон Хольденом, который рассказал ей о швейцарской истории и географии, о местной системе железных дорог и так далее. Он хорошо разбирался во всем этом, но Джоанна с не меньшим удовольствием выслушивала бы от него любую чушь. Когда утром он холодно поговорил с ней по телефону, у Джоанны упало сердце — он счел ее уродливой, дешевой шлюхой, потерял к ней всякий интерес! Но днем, когда они встретились в саду, Паскаль опять был мил и любезен. Джоанна сидела с ним рядом и буквально млела.

После ужина гости отправились в библиотеку — пить кофе и слушать, как Эрик и Эдвард в четыре руки играют на рояле. Фон Хольден и Джоанна гостями не являлись, поэтому в библиотеку их не позвали.

Глядя на то, как Юта Баур помогает Либаргеру подниматься по лестнице, Джоанна сказала:

— Доктор Салеттл хочет, чтобы к пятнице мистер Либаргер мог ходить без палки.

— Ну и как, получится? — спросил Паскаль.

— Надеюсь, но это зависит от самого мистера Либаргера. А почему именно к пятнице? Двумя днями раньше или позже — какая разница.

— Хочу вам кое-что показать, — сказал фон Хольден, оставив ее вопрос без ответа.

Он повел ее куда-то через дверь в углу зала. Они спустились по лестнице и оказались в узком коридоре.

— Куда мы идем? — тихо спросила Джоанна.

Он не ответил, и у нее взволнованно забилось сердце. Паскаль был из того разряда мужчин, перед которым не устоит ни одна женщина. Он жил среди богатых и красивых людей, почти что царственных особ. На собственный счет Джоанна иллюзий не испытывала: заурядна, некрасива, да еще с кошмарным юго-западным прононсом. Ну, переспал он с ней — так для него это не более чем каприз. Неужели это счастье повторится? Куда он ее ведет?

Снова лестница, но на сей раз вверх. Фон Хольден открыл дверь и пропустил Джоанну вперед.

Она стояла разинув рот. Все помещение было занято огромным водяным колесом, которое вращал быстрый ручей. — Это маленькая гидроэлектростанция, снабжающая замок энергией, — пояснил фон Хольден. — Осторожно, здесь скользко.

Он взял ее за руку и провел к следующей двери. За ней оказалась небольшая комнатка, облицованная деревом и камнем. Посередине — маленький бассейн спузырящейся водой, вокруг каменные скамьи.

— Это сауна, — сказал Паскаль. — Очень полезна для здоровья.

Джоанна покраснела, чувствуя, что возбуждается.

— Но я без купальника, — пролепетала она. Фон Хольден улыбнулся.

— А для чего же, по-вашему, созданы платья Юты Баур?

— Я вас не понимаю...

— Их носят без нижнего белья, так ведь?

Джоанна покраснела еще сильней.

— Это весьма функционально. — Паскаль коснулся золотой кисточки на ее плече. — Какое очаровательное украшение. И удобное.

— В каком смысле? — недоумевала Джоанна.

— Достаточно слегка дернуть...

Внезапно платье соскользнуло с ее тела и изящно, словно театральный занавес, опустилось на пол.

— Очень удобно для сауны.

Фон Хольден сделал шаг назад и оценивающе посмотрел на нее.

Джоанна почувствовала нестерпимое желание — еще более сильное, чем ночью, хоть в это трудно было поверить. Она и не представляла себе, что одно присутствие мужчины может вызвать такой острый приступ вожделения. Сейчас она не задумываясь сделала бы для Паскаля все, что он пожелает.

— Хотите раздеть меня? — спросил он. — Чтобы по-честному, а?

— Да... — выдохнула Джоанна. — Еще как хочу.

Фон Хольден погладил ее, она стала снимать с него одежду, и потом они долго занимались любовью — на каменных скамьях и в бассейне.

Утомившись, они устроили себе отдых, а потом фон Хольден взялся за нее вновь, да так изощренно, что Джоанна и не догадывалась о существовании подобных фокусов. Глядя в зеркала, которыми здесь был покрыт весь потолок, Джоанна счастливо засмеялась. Оказывается, она привлекательна, желанна! Фон Хольден дал ей сполна насладиться этим блаженным состоянием. Времени было предостаточно.

* * *

На втором этаже главного здания, в кабинете, обшитом темным деревом, сидели двое — Юта Баур и доктор Салеттл, внимательно наблюдая за большим экраном, на котором проецировалось происходящее в сауне. За зеркалами там было установлено несколько камер с дистанционным управлением. Смотреть можно было с нескольких ракурсов.

Оба наблюдателя не испытывали ни малейшего эротического возбуждения. Не потому, что им было за семьдесят, а потому что цель сеанса являлась чисто медицинской.

Фон Хольден их не интересовал, он был всего лишь инструментом, зато поведение Джоанны Марш изучалось крайне внимательно.

Наконец Юта нажала длинным пальцем на кнопку, и экран погас.

— Да, — сказала Юта. — Думаю, что да.

Оба вышли из комнаты.



Глава 63

Осборн посмотрел на часы. Одиннадцать минут третьего. Уже понедельник, 10 октября.

Полчаса назад он кое-как добрался до своего чердачного убежища. Первым делом напился воды из крана. Потом размотал окровавленный шарф и обработал рану. Было очень больно, кулак сначала никак не желал разжиматься. Но боль свидетельствовала о том, что основные сухожилия и нервы не повреждены. Стилет пронзил мягкие ткани между костями второго и третьего пальцев руки.

Ладонь сжималась и разжималась, а это главное. Но все же хорошо бы сделать рентген. Если повреждена кость, понадобится операция и уж во всяком случае гипс. Запускать травму нельзя — кость срастется неправильно, и будет он хирург с одной полноценной рукой. Если, конечно, ему еще предстоит заниматься хирургией...

Пол обработал ладонь антисептической мазью, оставшейся от лечения прежней раны, наложил повязку. Потом сел на кровать, снял ботинки, лег.

После ухода Маквея он проторчал на котле еще целый час и лишь потом осмелился покинуть свое укрытие. Поднимался по ступенькам, ожидая, что из-за каждого угла выскочит полицейский с пистолетом. Но этого не произошло — очевидно, посты были, оставлены только снаружи.

Маквей прав. Если французская полиция его схватит и посадит, ему не жить. Долговязый убьет сначала его, а потом и Веру. Положение казалось тупиковым.

Расстегнув рубашку, Осборн погасил свет. Нога от переутомления одеревенела. Боль в ладони стала меньше, когда он положил раненую руку на подушку. Очень хотелось спать, но недавние события все стояли перед глазами. Убийцу в Вериной квартире он застал по чистой случайности. Был уверен, что Вера на дежурстве, и просто хотел воспользоваться телефоном. После нескольких часов мучительных раздумий Пол решил пойти по самому простому и логичному пути: позвонить в американское посольство и попросить о помощи. Пусть заботу о нем возьмут на себя американские власти. Может быть, в посольстве отнесутся к нему с пониманием и защитят от французской полиции. Ведь он, в конце концов, никого не убивал. Главное же — такой ход сконцентрировал бы все внимание на нем и позволил бы Вере избежать скандала, губительного для ее карьеры. Ведь это его личная, персональная война, продолжающаяся без малого тридцать лет. Вера тут ни при чем, он не вправе из-за своих комплексов портить ей жизнь.

А потом он открыл дверь в ее квартиру, на всякий случай держа пистолет наготове, и увидел киллера и нож, который тот держал у горла Веры. От простого и логичного плана в момент не осталось камня на камне. Хочет он того или нет, Веру из этой истории уже не вытащить. Теперь посольство не поможет. Максимум — возьмет под свою защиту, а что толку? После перестрелки пресса, связав это событие с убийством Мерримэна-Канарака, пустится во все тяжкие. С помощью репортеров киллеру и его хозяевам будет очень просто выяснить, где находятся Осборн и Вера. Сначала уберут его, потом ее. Да, Маквей совершенно прав.

Осборн лежал в своей «голубятне» и размышлял о предложении Маквея. Сомнений было много. Неизвестно, можно ли доверять этому человеку. Вполне возможно, что он в сговоре с французской полицией. Но, похоже, другого выхода нет...

Было раннее утро. Маквей лежал в пижаме, тщетно пытаясь уснуть.

В подвале он произнес речь, обращенную к Осборну, не особенно надеясь на то, что врач его слышит. Все равно он слонялся без дела — потолковать с Верой Моннере ему бы все равно не дали. Да и вряд ли бы это что-то дало, поскольку девица очень ловко пользовалась связью с премьер-министром.

Даже если она не соврала, сказав, что воевала с долговязым в одиночку (чего не сделаешь в состоянии аффекта), насчет машины все равно говорит неправду. Она не только видела отъезжающий автомобиль, но и стреляла в него. Или не она, а кто-то другой.

Эксперты обнаружили пятна крови двух разных групп. Вера Моннере не ранена. Следовательно, в момент перестрелки в квартире было минимум трое. Один уехал на машине, девица осталась. Где же третий?

После первого выстрела Баррас и Мэтро насторожились, после второго сообщили в центр и бросились в подъезд. У киллера был очень мощный автомобиль — буквально через несколько секунд улицу заблокировали, но птичка успела упорхнуть. Полиция прочесала все здания, дворы, закоулки, припаркованные машины в радиусе трех кварталов. Даже на баржи заглянули — вдруг кто прыгнул с набережной или с моста.

Никого не нашли, а это значит, что третий был где-то здесь. Скорее всего в подвале, так как полиция прибыла на место в считанные секунды, а больше в доме спрятаться вроде бы негде.

Да, в подвале тоже искали, но без служебной собаки. По опыту Маквей знал, что в отчаянной ситуации человеку свойственно проявлять чудеса изобретательности. Кроме того, может просто повезти. Вот почему он решил произнести свой монолог в подвале.

* * *

Без десяти семь Маквей открыл один глаз и горестно вздохнул. Четыре с половиной часа он провалялся в постели, а спал не больше двух. Когда-нибудь он отоспится всласть. Интересно только когда?

В семь начнутся звонки. Лебрюн позвонит из Лиона, Нобл и Ричмен из Лондона. И еще два звонка из Лос-Анджелеса: от Риты Эрнандес, которой он звонил сам в два ночи, потому что факс так и не пришел, и от водопроводчика. Риты Эрнандес на месте не оказалось и никто не знал, где она. А водопроводчик должен был сообщить, во сколько обойдется замена автополива на газоне вокруг дома Маквея. Дело в том, что в его отсутствие поливка сломалась, и соседи вызвали мастера. Придется все переделывать: к старой системе — он сам ее устанавливал двадцать лет назад — теперь уж не подберешь запчастей.

И еще было бы очень хорошо, если бы позвонил Осборн. Подвал был большой, разветвленный, укромных местечек сколько угодно. Впрочем, возможно, он все-таки беседовал с воздухом.

6.52. Еще восемь минут можно отдыхать. Надо расслабиться, ни о чем не думать. Именно в этот момент и зазвонил телефон.

— Маквей? Это инспектор Баррас. Извините, что беспокою.

— Ничего. Что стряслось?

— Подстрелили инспектора Лебрюна.



Глава 64

Это случилось в Лионе, на железнодорожном вокзале, в самом начале седьмого. Лебрюн вышел из такси и входил в здание вокзала, когда какой-то мотоциклист дал очередь из автомата и был таков. Трое случайных прохожих тоже были скошены. Двое скончались на месте, третий находился в реанимации.

Лебрюн получил две пули — в горло и в грудь. Его доставили в больницу ля Пар-Дьё. Врачи сообщали, что состояние критическое, но надежда есть.

Маквей выслушал все эти подробности, попросил держать его в курсе и впредь и быстро попрощался. Потом немедленно позвонил в Лондон комиссару Ноблу.

Тот как раз пришел на работу и пил свой утренний чай. Англичанин сразу понял по тону Маквея, что тот осторожничает, взвешивает каждое слово.

Детектив уже не знал, кому можно доверять, а кому нет. Вряд ли долговязый сразу после перестрелки в квартире Веры Моннере отправился в Лион охотиться на Лебрюна — он должен был понимать, что полиция объявит розыск. Стало быть, у его хозяев под рукой имелось неограниченное количество наемных киллеров, а действия полиции сразу становились им известны. Про поездку Лебрюна в Лион не знал никто, кроме Маквея, однако для друзей долговязого секретов, похоже, не существовало — они даже знали, каким именно поездом Лебрюн будет возвращаться в Париж.

Что это за люди? Чем они занимаются? Какую цель преследуют? Но несомненно одно: если они в курсе того, что Лебрюн раскопал их лионский контакт, они наверняка знают и о Маквее. До сих пор Маквея не трогали, но уж телефон несомненно прослушивают. Поэтому в разговоре с Ноблом детектив не сказал ничего лишнего: Лебрюн тяжело ранен, находится в лионской больнице, а он, Маквей, сейчас наскоро побреется, позавтракает и поспешит в полицейское управление. Будут новости — позвонит.

Айан Нобл положил трубку и задумчиво потер пальцы. Американец явно давал понять, что его телефон прослушивается. Значит, попытается позвонить из автомата.

Звонок раздался десять минут спустя.

— В штаб-квартире Интерпола перевертыш, — сказал Маквей. Он звонил из маленького кафе. — Это связано с убийством Мерримэна. Лебрюн отправился в Лион, чтобы попытаться кое-что выяснить. Как только они узнают, что он еще жив, немедленно добьют его.

— Ясно.

— Может, забрать его в Лондон?

— Сделаю все, что в моих силах...

— Значит, можете.

* * *

Через два часа и семнадцать минут транспортный реактивный самолет королевских ВВС приземлялся на лионском аэродроме Брон. Навстречу ему с включенной сиреной уже мчалась «скорая помощь». В ней нахолился некий британский дипломат, сраженный внезапным инфарктом.

Еще четверть часа спустя Лебрюн вылетел в Англию.

* * *

В начале восьмого у дома № 18 по набережной Бетюн остановился автомобиль. Из него вылез Филипп, еле державшийся на ногах после бессонной ночи, на протяжении которой он тщетно изучал фотографии преступников. Высокого мужчины среди них не было. Филипп кивнул четверым полицейским, дежурившим у подъезда, и вошел в вестибюль.

— Привет, Морис, — поздоровался он с ночным швейцаром и попросил его посидеть еще часок — надо побриться и хоть немного отдохнуть после такой ночки.

Затем Филипп спустился по черной лестнице в полуподвал — там находилась его скромная квартирка. Когда он доставал ключ, сзади кто-то окликнул его по имени. Швейцар испуганно обернулся, ожидая увидеть у себя за спиной убийцу с пистолетом в руке.

— А, это вы, месье Осборн, — облегченно вздохнул он.

Американец стоял за дверью, которая вела в квартиру.

— Зря вы здесь разгуливаете, — сказал Филипп. — Повсюду полицейские.

Его взгляд упал на туго перемотанную бинтом руку Осборна.

— Где Вера? — нетерпеливо спросил тот. — Дома ее нет. Где она?

Вид у него был такой, словно он тоже в эту ночь не сомкнул глаз. И еще американец явно был напуган.

— Прошу вас, войдите, — пригласил его Филипп.

Он повернул ключ, и они вошли внутрь.

— Полицейские отвезли мадемуазель на работу. Она велела мне проведать вас. Я только хотел зайти в туалет. Она тоже о вас очень беспокоится.

— Мне нужно с ней поговорить. Где у вас телефон?

— Думаю, ее номер прослушивает полиция. Они сразу узнают, что звонили отсюда.

Швейцар был прав.

— Тогда позвоните ей вы. Скажите, что тревожитесь за нее, боитесь, что ее найдет убийца. Пусть полицейские, приставленные к ней для охраны, отвезут ее к бабушке, в Кале. Пусть остается там до тех пор, пока...

— Пока что?

— Не знаю... Пока опасность не минует.



Глава 65

— Включаю антипрослушивание, — сказал Маквей, нажимая на красную кнопку громоздкого «безопасного телефона», установленного в кабинете Лебрюна. Зажегся огонек, свидетельствуя, что линия чиста. — Вы меня хорошо слышите?

— Да, — ответил Нобл, принявший аналогичные предосторожности у себя в центре связи Скотленд-Ярда. — Итак, Лебрюна доставили в Лондон сорок минут назад. Спасибо ВВС. Он помещен в Вестминстерскую больницу под вымышленным именем.

— Говорить может?

— Пока нет. Но он приходил в себя и накарябал на листке бумаги два имени: «Класс» и «Антуан». Последнее с вопросительным знаком.

Хуго Класс, специалист по дактилоскопии, работающий в штаб-квартире Интерпола!

— Это означает, что досье Мерримэна из Нью-Йорка затребовал доктор Класс, — объяснил Маквей. — А второй — это Антуан Лебрюн, брат нашего инспектора, шеф службы безопасности Интерпола.

Что может означать вопросительный знак? То ли Антуан замешан в этой истории, то ли раненый предупреждает, что брат в опасности.

— У меня тоже есть для вас информация, — сказал англичанин. — Удалось идентифицировать голову.

— Неужели?

А Маквей уже начал было думать, что удача отвернулась от него на вечные времена.

— Тимоти Эшфорд, маляр из Клэфем-Саута. Это такой рабочий район в южной части Лондона. Жил один, постоянной работы не имел. Единственная родственница — сестра в Чикаго, но они между собой не общались. Исчез без малого два года назад. В полицию сообщила квартирная хозяйка. Несколько недель не видела своего жильца, а он задолжал за квартиру. Вещи его она вынесла, квартиру сдала, но не знала, как поступить с барахлом бывшего квартиранта. Металлическая пластина в черепе — последствие пьяной драки. Получил в пабе кием по голове. К счастью, перед этим успел стукнуть полицейского, в результате чего эпизод попал в наши архивы.

— Значит, должны быть и отпечатки пальцев?

— Так-то оно так. Но тела ведь мы не нашли, только голову.

Раздался звонок, и Маквей услышал, как комиссар говорит по другому аппарату:

— Хорошо, Элизабет. Спасибо... Маквей, — снова зазвучал в трубке его голос. — Это Каду из Лиона.

— Он звонит по «безопасному телефону»?

— Нет.

— Айан, прежде чем беседовать с ним, скажите мне, можно ли ему доверять? — тихо спросил Маквей. — Только без всяких сантиментов.

— Можно, — твердо ответил комиссар.

— Тогда дайте ему как-нибудь понять, что он должен найти телефон-автомат и перезвонить. Еще раз проверьте линию и подключите к разговору меня.

* * *

Каду повторно вышел на связь через пятнадцать минут.

— Ив, — сказал ему Нобл, — к нам подсоединен Маквей, он в Париже. Выслушайте его.

— Здравствуйте, Каду, — вступил в разговор Маквей. — Лебрюн находится в Лондоне. Мы переправили его туда из соображений безопасности.

— Так я и подумал. Хотя должен сказать, что служба безопасности больницы и лионская полиция вне себя от негодования. Как у него дела?

— Выживет. Слушайте меня внимательно. У вас в штаб-квартире сидит перевертыш. Доктор Хуго Класс.

— Класс?! — ахнул Каду. — Но он один из наших лучших экспертов! Это он восстановил отпечаток пальца Мерримэна. С какой стати он стал бы...

— Этого мы не знаем, — перебил его Маквей. Он так и видел перед собой дородного француза, с трудом впихнувшегося в тесную телефонную будку и растерянно крутящего свои пышные усы. — Зато мы знаем, что Класс еще за пятнадцать часов до того, как сообщить Лебрюну об отпечатке, связался с вашим вашингтонским представительством и попросил раздобыть в нью-йоркском управлении полиции досье на Альберта Мерримэна. Через сутки Мерримэна убили. Затем прикончили его подругу, жену, родственников жены. Класс каким-то образом узнал, зачем Лебрюн приехал в Лион. После этого стреляли в Лебрюна.

— Так-так. Теперь начинаю понимать.

— Вы о чем? — спросил Нобл.

— Антуан Лебрюн, начальник нашей службы безопасности, обнаружен мертвым. Решили, что это самоубийство.

Маквей мысленно выругался. Бедный Лебрюн. Мало ему своих бед, так теперь еще и брата убили.

— Каду, это никакое не самоубийство. Вокруг Мерримэна закрутилась какая-то нешуточная история, которая неизвестно куда выведет. Дело уже дошло до того, что убивают полицейских.

— Ив, я бы посоветовал немедленно арестовать Класса, — сказал Нобл.

— Извините, Айан, — вмешался Маквей, — но я против. — Каду, найдите людей, которым вы полностью доверяете. Если понадобится, вызовите из другого города. Класс еще не знает, что мы его раскололи. Прослушивайте, его разговоры, установите за ним слежку. Нам нужно знать, с кем он встречается, кому звонит. И еще попробуйте прокрутить назад линию Антуана. Что произошло с момента их вчерашней встречи с Лебрюном до момента убийства. Мы ведь не знаем, на чьей стороне был ваш шеф безопасности. Далее. Выясните, причем как можно осторожнее, кто конкретно в Вашингтоне принял и выполнил запрос Класса.

— Понял, — коротко сказал француз.

— И берегите себя, капитан, — добавил Маквей.

— Непременно. Спасибо и до свидания.

Каду разъединился.

— Кто такой этот Класс? — задумчиво спросил Нобл.

— Вы имеете в виду на самом деле? Не знаю.

— Свяжусь с Интеллидженс сервис. Может быть, удастся что-нибудь разузнать.

Нобл попрощался, и Маквей еще некоторое время просто угрюмо смотрел на стену перед собой, злясь, что никак не может ухватить суть происходящего. Прямо какая-то профессиональная импотенция! В дверь кабинета постучали, заглянул полицейский и сказал, что звонит консьерж из гостиницы месье Маквея.

— По второму аппарату.

— Мерси, — кивнул детектив и снял трубку обычного телефона. — Маквей слушает.

— Это Дейв Гиффорд из отеля «Вьё Пари».

Утром перед уходом из гостиницы Маквей попросил консьержа, офранцузившегося американца, сообщать ему обо всех телефонных звонках. Просьбу подкрепил двухсотфранковой бумажкой.

— Что, факс из Лос-Анджелеса?

— Нет, сэр.

Интересно, почему Рита столько времени возится с досье на Осборна? Пешком, что ли, она его в Париж несет? Маквей взял блокнот, ручку и приготовился слушать. Два раза, с интервалом в один час, звонил инспектор Баррас. Потом позвонил водопроводчик из Лос-Анджелеса, сказал, что" автополивочная система заменена, но ему нужно знать, какой режим работы ей следует задать.

— О Господи, — вздохнул Маквей.

— И еще звонил какой-то шутник, причем целых три раза. Хотел говорить с мистером Маквеем лично. Голос какой-то нервный, а назвался Томми Ласордой.



Глава 66

У Джоанны было такое ощущение, словно она очнулась после тягостного кошмара.

Когда марафонский сексуальный заплыв в сауне с зеркалами завершился, фон Хольден пригласил ее прокатиться по Цюриху. Сначала Джоанна и слышать об этом не хотела — она буквально валилась с ног. Семь часов в поте лица проработала с мистером Либаргером, учила его ходить без палки. А все из-за идиотского указания доктора Салеттла во что бы то ни стало успеть к пятнице. Физиотерапевтический сеанс закончился в полчетвертого. Джоанна надеялась, что ее пациент отдохнет и пораньше ляжет спать после такого трудного дня, но за ужином он оказался на своем обычном месте, принаряженный, оживленный. Терпеливо слушал трескотню Юты Баур, а потом еще отправился внимать фортепьянным эксерсисам Эрика и Эдварда.

Вон мистер Либаргер каким молодцом, поддразнил ее Паскаль, так неужто она слабее? В Цюрихе она сможет полакомиться знаменитым швейцарским шоколадом, да и время детское — десяти еще нет.

Сначала они заглянули на Рами-штрассе, в любимое кафе Джеймса Джойса16Джойс Джеймс (1882 — 1941) — ирландский писатель., выпили кофе с шоколадом. Потом фон Хольден сводил ее в развеселый ночной бар на Мунцплац, рядом с вокзалом. Еще они побывали в шампань-баре отеля «Централ Плаца» и пабе на Пеликан-штрассе. Экскурсия завершилась прогулкой при лунном свете вдоль озера.

— Хочешь посмотреть, как я живу? — с хитрым видом осведомился Паскаль, бросив в озеро монетку — на счастье.

— Ты шутишь! — охнула Джоанна, еле державшаяся на ногах.

— Вовсе нет. — Он провел рукой по ее волосам.

Невероятно, но Джоанна почувствовала, что загорается вновь. Она хихикнула и недоверчиво покачала головой.

— Что тебя развеселило?

— Так, ничего.

— Ну тогда вперед!

— Ты негодяй, — улыбнулась она.

— Что правда, то правда.

Они посидели на террасе его квартиры, откуда открывался чудесный вид на Старый Город. Паскаль рассказывал ей о своем детстве, проведенном на огромном скотоводческом ранчо в Аргентине. Потом они отправились в постель.

Джоанна сбилась со счета, столько раз они занимались любовью. В какой-то момент Паскаль встал перед ней и, смущенно улыбаясь, спросил, не возражает ли она, если он привяжет ее запястья и щиколотки к стойкам кровати. Он сам не знает почему, но ему всегда хотелось проделать это с женщиной. Это ужасно его возбуждает. Джоанна увидела несомненное тому доказательство и, фыркнув, сказала, что охотно пойдет ему навстречу.

Фон Хольден в два счета достал из кармана бархатные ремни и прикрутил ее руки и ноги к кровати. Он пробормотал, что ни с одной женщиной ему не было так хорошо, как с Джоанной. Потом он полил ее груди коньяком и стал вылизывать, похожий на охваченного похотью Чеширского кота. Джоанна только извивалась в сладкой муке, привязанная к стойкам кровати. Покончив с коньяком, фон Хольден лег с ней рядом. Яркие искры замелькали перед глазами Джоанны, а в голове все странным образом закружилось и завертелось. На нее навалилось тяжелое тело, он задвигался внутри нее. Теперь вокруг повсюду вспыхивали искорки, поплыли какие-то разноцветные облака, фантастические узоры. Она находилась в самом эпицентре этого волшебного калейдоскопа, совершенно внем затерявшись, и все же ей показалось, что место Паскаля занял кто-то другой. Сбросив забытье, Джоанна попробовала открыть глаза, но лишь еще глубже провалилась в чудесный мир цветов и красок.

Проснулась она после полудня и с изумлением увидела, что лежит у себя в комнате. Вчерашнее платье было аккуратно сложено на стуле. Неужели все это было сном?

Однако, стоя под душем, она заметила на бедрах царапины. Подошла к зеркалу, повернулась и увидела такие же царапины на ягодицах, словно бегала голышом среди терновых кустов. В памяти что-то смутно зашевелилось. Вот она, совершенно голая, выбегает из квартиры фон Хольдена, бежит вниз по лестнице. Ей очень страшно. Сад, розовые кусты, фон Хольден догоняет ее, куда-то тащит.

Джоанне стало дурно. Бросило в жар, потом в холод. Задыхаясь, она метнулась к унитазу и ее стошнило.



Глава 67

Было без двадцати три. Осборн уже трижды звонил Маквею в гостиницу, но безрезультатно. Месье ушел, а когда вернется — неизвестно. От тревоги Осборн не находил себе места. Решение далось ему с таким трудом, а теперь этот чертов Маквей куда-то запропастился! И умом и сердцем Пол уже был готов к тому, чтобы прибегнуть к помощи детектива. Альтернатива была такая: или понимание и поддержка, или экскурсия во французскую тюрьму. Осборн чувствовал себя воздушным шариком, прилипшим к потолку, — вроде лети куда хочешь, а в то же время не разлетишься. Хоть бы кто-нибудь за ниточку потянул.

Пол помылся и побрился у Филиппа. Надо было как-то действовать дальше. Вера в сопровождении полицейского эскорта уже ехала в Кале. Осборн надеялся, что она поняла: это он говорил устами Филиппа, и что руководила им не только забота о ее безопасности, но и любовь.

Филипп выдал ему чистые полотенца, мыло, бритвенные принадлежности, сказал, что содержимое холодильника полностью в его распоряжении, после чего, повязав галстук, отправился на свое рабочее место. Если полиция затеет что-нибудь новенькое, он будет в курсе и сразу же позвонит.

Филипп вел себя как сущий ангел-спаситель. Но он очень устал и мог в любой момент сойти с катушек — слишком много событий за такой короткий срок, событий, от которых у кого угодно нервы не выдержат. В конце концов, он ведь был всего лишь швейцаром и без конца рисковать своей шкурой не его профессия. Куда податься? На чердак? Долговязый запросто может обвести полицию вокруг пальца и заявиться туда.

Осборн понял, что выход у него только один. Позвонил Филиппу, спросил, не ушли ли полицейские.

— Нет, месье, двое у парадного и еще двое у черного хода.

— А есть ли еще какой-нибудь выход из здания?

— Да, месье. Из моей квартиры, через кухню. Лестница ведет в переулок. Но зачем вам уходить? У меня безопасно, и к тому же...

— Спасибо, Филипп. Спасибо за все.

Он еще раз позвонил в отель «Вьё Пари». Маквея все еще не было, но Осборн оставил ему послание: время и место встречи.

В семь часов вечера, на террасе кафе «Ля Куполь», бульвар Монпарнас. Именно там он последний раз встречался с Жаном Пакаром. В семь часов в «Ля Куполь» всегда полно народу, что создаст для киллера кое-какие трудности, вздумай он там появиться.

Через пять минут Осборн был уже в переулке. День был ясен и свеж, по Сене медленно плыли баржи. У черного хода маячили полицейские. Осборн отвернулся и захромал в противоположном направлении.

* * *

5.20. Осборн вышел из дорогого универмага «О Труа Картье» на бульваре Мадлен и медленно зашагал к ближайшей станции метро. Он был аккуратно подстрижен, одет в голубой костюм, свежую рубашку, галстук — одним словом, никак не похож на скрывающегося преступника.

Перед универмагом он зашел на улицу де Бассано, возле Триумфальной арки, где находился кабинет доктора Алена Шейсона, уролога, с которым он сидел за одним столом во время женевского конгресса. Они успели подружиться, обменялись визитными карточками и пообещали при случае заглянуть друг к другу в гости. Осборн вспомнил об этом мимолетном знакомстве только сейчас и решил им воспользоваться — беспокоила раненая рука.

— Что с вами стряслось? — спросил Шейсон, когда ассистентка принесла ему готовый рентгеновский снимок.

— Предпочитаю умолчать, — ответил Пол, изображая таинственную улыбку.

— Ну-ну, — понимающе улыбнулся Шейсон, меняя повязку. — Рана ножевая, но вам повезло. Легко отделались.

— Это уж точно...

* * *

Без десяти шесть Осборн вышел из метро на бульваре Монпарнас. До кафе было рукой подать. Оставался целый час, чтобы как следует все обдумать и проверить, нет ли ловушки. Он позвонил из автомата в «Вьё Пари», и там сказали, что его послание передано месье Маквею. Поблагодарив, Пол отправился дальше. Темнело, по тротуарам текла река людей, высыпавших на улицу после окончания рабочего дня. На той стороне показались огни «Ля Куполь». Очень кстати рядом оказалось маленькое кафе, откуда отлично просматривался вход в «Ля Куполь». Пол вошел, сел у окна и заказал бокал белого вина.

Итак, с раной ему повезло. Рентген ничего серьезного не обнаружил. Конечно, Шейсон уролог, а не травматолог, но он был абсолютно уверен, что беспокоиться не из-за чего. Пол хотел заплатить за визит, но француз замахал руками.

— Дружище, — подмигнув, сказал он, — когда меня будет разыскивать лос-анджелесская полиция, я обращусь к вам. И вы тоже поможете мне, ничего не записывая в регистрационную книгу.

Оказывается, Шейсон с самого начала знал, кому помогает, но не побоялся риска и не подал виду. Они обнялись и даже поцеловались — на французский манер. Шейсон пожелал Полу удачи, а на слова благодарности сказал, что для соседа по столу он еще бы и не то сделал.

Осборн замер, не донеся бокал до рта. У дверей «Ля, Куполь» остановился полицейский автомобиль, оттуда выскочили двое полицейских, вбежали в кафе и через полминуты вывели оттуда весьма прилично одетого мужчину в наручниках. Он орал, пьяно размахивал руками и еле держался на ногах. Прохожие с любопытством смотрели, как буяна запихивают в машину. Один полицейский сел за руль, другой рядом с задержанным, и автомобиль отъехал, включив мигалку и сирену.

Полиция работала быстро.

Осборн отпил вина и посмотрел на часы. Четверть седьмого.



Глава 68

Без десяти семь Маквей сидел в такси, угодив в затор на улице. Слава Богу на «опеле» не поехал, а то, плохо зная Париж, застрял бы еще хуже.

Он достал потрепанный блокнот, еще раз перечитал последнюю запись: «Осборн. „Ля Куполь“, бульв. Монпарнас, 7». Чуть выше — наскоро переписанные данные экспертизы по шине «пирелли». Представитель фирмы изучил отпечаток колеса, снятый в прибрежном парке. Оказалось, что это покрышка из специальной партии, поставленной во Францию по контракту крупной компанией оптовой торговли. Такие шины используются для комплектации «фордов-сьерра». Всего компания выставила на продажу двести автомобилей этой серии, проданы из них на сегодняшний день восемьдесят семь. Список покупателей будет готов завтра к утру. Осколок зеркала, обнаруженный на мостовой после перестрелки, тоже с машины марки «форд», но точнее определить невозможно. Дорожной полиции приказано обращать особое внимание на машины с разбитым зеркалом заднего вида.

Еще в блокноте была запись о результатах лабораторного исследования сломанной зубочистки. Человек, воспользовавшийся ею, оказался «секретором», как, впрочем, шестьдесят процентов всего человечества. Это означает, что по любой секреции людей этого типа — по слюне, семени, моче — можно определить группу крови. Тип оказался тот же, что в квартире Моннере — нулевой.

Наконец такси доползло до «Ля Куполь». Маквей расплатился и вышел.

В банкетном зале, расположенном в глубине кафе, было пустовато — время ужина еще не началось, но зато на застекленной террасе буквально яблоку было негде упасть. Детектив осмотрелся, протиснулся через компанию бизнесменов и сел к свободному столику у стены. Пусть будет видно, что он пришел один.

* * *

У Организации были длинные и весьма разветвленные щупальца, простиравшиеся далеко за пределы формального членства. Как и подобает серьезной корпорации, Организация широко использовала систему субподряда и «внештатного» найма. Многие из помощников и не подозревали, на кого работают.

Именно к этому типу агентов относились Колетт и Сами, две школьницы из богатых семей, пристрастившиеся к наркотикам. Завербовать их было очень просто — во-первых, они постоянно нуждались в новой дозе, а во-вторых, боялись разоблачения перед родителями. Достаточно было только свистнуть, и девочки тут же прибегали, готовые выполнить любое задание.

В понедельник задание оказалось несложным. Нужно было подежурить у входа из одного дома по набережной Бетюн. Остальные выходы почему-то охранялись полицией, а этот — нет. Если выйдет симпатичный мужчина лет тридцати пяти, следовало кое-кому позвонить, а потом незаметно проследить, куда мужчина отправится.

Школьницы сопровождали Осборна до кабинета доктора Шейсона. В универмаге Сами, раззадорившись, даже немного с ним пококетничала — попросила выбрать галстук, якобы дяде в подарок. Колетт довела американца до кафе на бульваре Монпарнас, после чего ее отпустили домой.

Девочку сменил Бернард Овен. Он появился без пяти семь, когда американец вдруг поднялся, пересек улицу и вошел в «Ля Куполь».

Высокий блондин бесследно исчез. Вместо него за Осборном неторопливо шел среднего роста брюнет в джинсах, кожаной куртке и с алмазной серьгой в ухе. В кармане куртки лежал пистолет 22-го калибра с глушителем, так отлично зарекомендовавший себя в Марселе.

* * *

Осборн наблюдал за Маквеем минут двадцать. Потом, более или менее успокоенный, поднялся и направился к детективу, осторожно держа перед собой забинтованную руку.

Маквей мельком взглянул на бинт и жестом пригласил доктора садиться.

— Я один, как обещал, — сказал он вместо приветствия.

— Вы говорили, что можете мне помочь. Что вы имели в виду?

Маквей давно уже заметил его за столиком у окна. Новая прическа и костюм не слишком изменили внешность Осборна. Не отвечая на вопрос, Маквей поинтересовался:

— Какая у вас группа крови?

Осборн помолчал, потом заметил:

— Вы же собирались затребовать на меня досье.

— Хочу услышать это от вас.

У столика остановился официант в белой рубашке и черных брюках. Маквей отрицательно покачал головой, а Осборн попросил чашечку кофе.

— Группа Б, — сказал он. — А что?

Предварительные сведения о докторе Поле Осборне пришли по факсу, когда Маквей уже собирался уходить из полицейского управления. Была там и группа крови — действительно Б.

Значит, Осборн не настроен врать. А кроме того, у долговязого группа крови 0, это можно считать установленным.

— Теперь расскажите мне о докторе Хуго Классе.

— Не знаю я никакого Хуго Класса, — сердито буркнул Осборн, нервно оглядываясь по сторонам — нет ли вокруг полицейских в штатском, ожидающих от Маквея условного сигнала.

— А он вас знает, — с нажимом произнес Маквей.

— Да? Что-то не припомню. Он специалист в какой области медицины?

То ли невиновен, то ли классно притворяется, подумал Маквей. Но про грязь на кроссовках он тоже врал очень ловко.

— Это приятель Тимоти Эшфорда, — сказал он, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

— Кого?

— Да ладно вам. Неужели не помните Тимоти Эшфорда, маляра из Южного Лондона. Красивый такой парень. Ему было всего двадцать четыре года.

— Впервые про такого слышу.

— Да?

— Да.

Маквей, повысив голос, сказал:

— Его голова так и лежит в морозилке, в Лондоне.

Пожилая дама за соседним столиком ахнула. Маквей намеренно сделал этот ход, желая проверить реакцию Осборна. Но тот прореагировал гораздо спокойнее, чем дама, — даже глазом не моргнул.

— Доктор, один раз вы меня уже обманули. Вы хотите, чтобы я вам помог. Но сначала докажите, что я могу вам верить.

Официант принес кофе и поставил на стол. Маквей ждал, пока они останутся вдвоем, а тем временем осматривал зал. Его взгляд задержался на мужчине в кожаной куртке. Тот сидел за столиком уже десять минут, но так ничего и не заказал. В левой руке сигарета, в ухе алмазная серьга. Официант уже подходил к нему, но был отослан. Мужчина скользнул по Маквею взглядом, подозвал официанта и что-то сказал ему.

Успокоившись, детектив обернулся к собеседнику.

— Что вы все ерзаете, доктор? Вам здесь не нравится? Мы можем пойти куда-нибудь еще.

Осборн не знал, что и думать. Как и во время первой встречи, детектив задавал ему какие-то непонятные вопросы, подозревал его в чем-то таком, к чему он не имел ни малейшего отношения. Это усложняло задачу. Что бы он ни говорил, Маквей будет воспринимать его слова как увертки и отговорки.

— Честное слово, я понятия не имею об этих людях. Если б я что-то знал, то непременно сказал бы.

Маквей потянул себя за мочку уха, отвел взгляд, потом снова посмотрел на Осборна.

— Ладно. Попробуем зайти с другого бока. Зачем вы накачали Мерримэна этим вашим сук-ци-нил-хо-лином? Я правильно произнес это слово?

Осборн ничуть не испугался, зная, что Маквей докопается до этого — слишком уж он умен.

— А французская полиция об этом знает?

— Извольте ответить на вопрос.

— Альберт Мерримэн убил моего отца.

— Что-что?

Маквей удивился. Как это он раньше не сообразил, что речь может идти о личной мести?

— И вы наняли долговязого, чтобы расквитаться с Мерримэном?

— Нет. Я не знаю, откуда он взялся.

— А когда Мерримэн убил вашего отца?

— Когда мне было десять лет.

— Десять?

— Это было в Бостоне, на улице. У меня на глазах. Я запомнил лицо убийцы на всю жизнь. А на прошлой неделе здесь, в Париже, вдруг его встретил...

Все сходится, подумал Маквей.

— Так-так. Местной полиции вы ничего не сказали, потому что решили разобраться с ним самостоятельно. Наняли Пакара, чтобы найти Мерримэна. Потом подыскали подходящее местечко у реки. Пара укольчиков, тело в воду, и все дела... Течение там быстрое, препарат следов не оставляет. Труп, когда его выловят, так распухнет, что точек от уколов не обнаружат. Вы так все задумали, да?

— Не совсем.

— Что это значит?

— Главное — я хотел выяснить, почему он убил отца.

— Ну и как, выяснили?

Маквей смотрел в сторону. Мужчина в кожаной куртке переместился ближе и сидел теперь всего за два столика — в левой руке по-прежнему сигарета, правой руки не видно.

Осборн тоже хотел обернуться, но детектив процедил:

— Быстро вставайте и идите к двери. Впереди меня. Вопросы потом. — После чего проворно поднялся и встал между Осборном и незнакомцем.

Пол, ничего не понимая, поднялся, проследил за взглядом Маквея и вскрикнул:

— Это он! Длинный!

Детектив развернулся вокруг собственной оси, выхватывая из кобуры револьвер. Бернард Овен уже вскидывал руку с бесшумным чешским пистолетом. Рядом кто-то пронзительно взвизгнул.

Овен так и не понял, чем старый американец двинул его в грудь, да еще два раза. Просто вдруг оказался лежащим на асфальте, за выбитой витриной — только ноги зацепились за край рамы; Повсюду лежали мелкие стеклянные осколки. Почему-то кричали люди. Овен недоуменно посмотрел по сторонам и увидел, что американец стоит над ним, направив ему прямо в сердце «смит-и-вессон» 38-го калибра. Овен удивленно покачал головой, а потом все вокруг стало расплываться.

Пол наклонился над лежащим и пощупал артерию. В кафе и на тротуаре творилось нечто невообразимое — все кричали, визжали, размахивали руками. Кое-кто, правда, стоял молча и с любопытством наблюдал за происходящим. Одни в ужасе протискивались через толпу прочь, другие, наоборот, работали локтями, чтобы разглядеть все получше.

— Мертв, — сказал Осборн.

— Вы уверены, что это длинный?

— Абсолютно.

У Маквея в голове одновременно крутились две мысли. Первая: где-то неподалеку должен быть припаркован «форд-сьерра» с разбитым зеркалом. И вторая: в этом человеке никак не шесть футов четыре дюйма.

Он присел на корточки и задрал на убитом штанину.

— Протез, — ахнул Осборн.

— Такого фокуса я еще не видел, — хмыкнул детектив.

— Вы думаете, он сделал это специально?!

— В смысле, ампутировал ноги, чтобы произвольно менять рост?

Маквей осторожно, обернув пальцы платком, взял пистолет с глушителем. Рукоятка обмотана изолентой, серийный номер стерт. Оружие профессионального киллера.

— Очень может быть, — ответил он Осборну. — Такой мог отрезать себе ноги специально.



Глава 69

Маквей выпрямился и сказал Осборну:

— Прикройте его чем-нибудь, ладно?

Потом, чтобы успокоить толпу, продемонстрировал полицейский жетон и попросил официантов вызвать патрульную машину, а также освободить место происшествия от зевак.

Осборн стащил с ближайшего стола скатерть и накрыл ею труп. Маквей, не обнаружив в карманах убитого никаких документов, оторвал от своего блокнота картонную обложку, взял Овена за руку, обмакнул большой палец в кровь и сделал на картоне отпечаток.

— Все, теперь уходим, — сказал он Осборну.

Они быстро вошли в кафе, свернули в кухню и через служебный вход оказались в переулке. С Монмартра донеслось завывание полицейской сирены.

— Вон туда, — приказал Маквей, сам толком не зная, куда идти. Он сосредоточенно размышлял о произошедшем. Сначала детектив решил, что убийца охотился на Осборна. Но с тем же успехом мишенью мог быть и он, Маквей. Они вышли на Монпарнас и двинулись в сторону бульвара Распай. Долговязый убил Мерримэна через несколько часов после того, как выяснилось, что мнимый покойник жив и обретается в Париже. Также быстро убийца расправился с подругой Мерримэна, его женой, родственниками жены. Причем последних убрал в Марселе, в четырехстах пятидесяти милях от Парижа. Потом опять оказался в столице и нагрянул в квартиру Веры Моннере.

Как ему удавалось так моментально выходить на нужный след? Полиция всей страны сбивалась с ног, разыскивая Мишель Канарак, и все без толку. Как убийце удалось установить, что «загадочная дама» из гольф-клуба — Вера Моннере? Пресса об этом еще не знала, только следственная группа была в курсе. А покушение на Лебрюна в Лионе? Убийство Антуана? Хотя в Лионе наверняка действовал не долговязый, а кто-то другой — невозможно одновременно находиться в двух местах.

События развивались с бешеным ускорением, круг смертей сужался. Долговязый сошел со сцены, но это вряд ли что-нибудь изменит. Он не мог действовать вне контакта с мошной, прекрасно организованной и очень влиятельной организацией. Раз у них свои люди в Интерполе, то почему бы и не в парижской полиции?

Мимо один за другим пронеслись полицейские автомобили. Теперь вой сирен несся отовсюду.

— Откуда он узнал, где мы встречаемся? — нарушил молчание Осборн, останавливаясь.

— Не стойте, вперед! — прикрикнул на него Маквей. Полицейские начинали устанавливать кордоны по обе стороны квартала.

— Не доверяете полиции, да? — спросил Осборн.

Маквей не ответил.

На бульваре Распай они свернули направо, к станции метро, но в последний момент Маквей передумал. Оба зашагали дальше.

— Почему вы, полицейский, не доверяете полиции? — допытывался Осборн.

У перекрестка, который они только что миновали, резко затормозил сине-черный грузовик, и из кузова на тротуар посыпались солдаты из спецотряда по борьбе с терроризмом — в маскировочных костюмах и пуленепробиваемых жилетах.

Маквей вполголоса выругался и осмотрелся по сторонам. Рядом было маленькое кафе.

— Туда, — сказал он Осборну, подталкивая его в бок.

Посетители собрались у окна, пытаясь разобраться в происходящем. На вошедших никто и не взглянул.

Маквей и Осборн сели к стойке.

— Белого вина, — сказал детектив по-французски, показывая два пальца.

Пол откинулся назад и спросил:

— Так вы мне все-таки объясните, что происходит?

Бармен поставил на стойку два бокала, налил в них белого вина.

— Мерси, — поблагодарил Маквей, сделал глоток и посмотрел на Осборна.

— То же самое могу спросить у вас. Откуда он знал, что мы встречаемся в кафе? Ответьте-ка. А очень просто: за вами или за мной следили. Или подключились к телефону моего отеля и решили выяснить, кто такой Томми Ласорда? Моего друга, французского детектива, сегодня утром тяжело ранили. Его брата, тоже полицейского, убили. А они всего лишь пытались выяснить, кого еще, кроме вас, интересовал Альберт Мерримэн через четверть века после своего исчезновения. Возможно, в полиции сидит информатор, не знаю. Но мне ясно одно — сейчас очень опасно иметь хоть какое-то, даже самое отдаленное отношение к Альберту Мерримэну. Похоже, самыми близкими друзьями покойного на сегодняшний день являемся мы с вами. Так что разумнее всего залечь на дно.

— Маквей... — Осборн побледнел. — Есть еще один человек, который в курсе всего...

— Вера Моннере! — договорил за него детектив. Под лавиной событий он совсем про нее забыл.

Осборн был в панике.

— Это была моя идея, чтобы она отправилась к бабушке в Кале под присмотром парней из парижской полиции, которые охраняли ее здесь!



Глава 70

— Вы договорились? — с сомнением спросил Маквей.

Осборн не ответил. Он поставил стакан на стойку бара и направился по тускло освещенному коридору, мимо туалетов, к телефону-автомату в фойе. Он был уже почти у цели, когда Маквей догнал его.

— Вы собираетесь звонить ей?

— Да. — Осборн не замедлял шага. Он еще не придумал, что, собственно, скажет Вере. Главное знать, что у нее все в порядке.

— Осборн! — Маквей крепко схватил его за руку и заставил повернуться к себе лицом. — Если она там, значит, все в порядке. Ведь ее телефон наверняка прослушивается. Полиция вычислит, откуда звонок, и мы с вами носа не успеем отсюда высунуть. — Маквей кивнул в сторону входа. — А если ее там нет, сейчас вы все равно ничем ей не поможете.

Осборн разозлился:

— Да поймите же, я долженубедиться, что у нее все в порядке!

— Каким образом?

На сей раз Осборн быстро нашелся:

— Филипп!

Он позвонит Филиппу и попросит его связаться с Верой. Полицейским этот ребус не разгадать.

— Вы имеете в виду швейцара в ее доме?

Осборн кивнул.

— Это он помог вам выбраться из дома?

— Да.

— Но ведь не исключено, что именно он потом навел на ваш след?

— О нет, Филипп не такой... Он...

— Что он? Сообщил же кто-то долговязому, что Вера и есть та самая таинственная девушка, и дал ее адрес. Почему не Филипп? Так что, Осборн, пока вам этот камень с души не снять. — Маквей подкрепил свои слова выразительным взглядом, повернулся и, уже не оглядываясь на Осборна, пошел назад.

* * *

Через час Маквей и Осборн сняли номер из двух комнат в гостинице «Сен-Жак» на авеню Сен-Жак, в миле от «Ля Куполь» и бульвара Монпарнас. Маквей расплатился наличными, дал хорошие чаевые и наплел что-то о багаже, потерянном на вокзале.

Двое американцев, да еще без багажа, не могут не вызвать подозрения, поэтому Маквей решил воспользоваться традиционной французской терпимостью ко всем видам любви. Он дал коридорному сверхщедрые чаевые и смущенно, но в то же время доверительно попросил их не беспокоить.

— Oui, monsieur17Хорошо, месье (фр.)., — ответил коридорный и с понимаюшей ухмылочкой притворил за собой дверь.

— Я спущусь вниз, надо кое-куда позвонить. Из номера звонить не хочу, боюсь наследить. А когда вернусь, вы расскажете мне вашу историю с начала и до конца — все, что можете припомнить об Альберте Мерримэне, с того самого момента, как он убил вашего отца, и до эпизода у реки.

Сунув руку в карман пиджака, Маквей достал маленький револьвер и протянул его Осборну.

— Не спрашиваю, умеете ли вы с ним обращаться. Ответ очевиден, — резко произнес он, в упор глядя на Осборна, повернулся и пошел к двери. — В номер никого не впускайте. Кроме меня, никто не должен сюда входить, ни под каким видом.

Слегка приоткрыв дверь, Маквей выглянул в коридор. Убедившись, что там пусто, он направился к лифту.

В вестибюле была только группа японских туристов, сгрудившихся вокруг гида с бело-зеленым флажком в руках.

Маквей поискал глазами телефоны-автоматы. Один находился около киоска сувениров. По кредитной карточке, оплаченной в Лос-Анджелесе, Маквей заказал разговор со Скотленд-Ярдом. Он продиктовал сообщение на автоответчик Нобла и повесил трубку.

Затем Маквей подошел к киоску, бегло осмотрел витрину с поздравительными открытками и конвертами и выбрал открытку с большим желтым зайцем и надписью «С днем рождения!». Вернувшись в фойе, он вложил в конверт с открыткой картонку от обложки блокнота, на которую он снял отпечаток окровавленного большого пальца Бернарда Овена. Конверт он адресовал Айану Ноблу на то почтовое отделение, где тот получал свою корреспонденцию, подошел к портье и попросил отправить письмо ночной почтой.

Пока он расплачивался с портье, в вестибюль вошли двое полицейских и остановились, оглядываясь. Слева от Маквея на столике лежали туристические проспекты, и он направился к ним. Один из полицейских не сводил с него глаз, но Маквей с безразличным видом перебирал брошюрки. Отобрав несколько штук, он пересек вестибюль и уселся в кресло неподалеку от телефона. Прогулки на теплоходе. Экскурсия в Версаль. Путешествие в край вина. Сосчитав до шестидесяти, Маквей поднял глаза от проспектов. Полицейские ушли.

Через четыре минуты позвонил Айан Нобл — он с женой был на званом обеде в честь отставного генерала британской армии.

— Где вы?

— В Париже. Отель «Сен-Жак». Джек Бриггс из Сан-Диего. Оптовая торговля ювелирными изделиями, — монотонно перечислил Маквей все, что записал о, себе в регистрационную книгу отеля. Какое-то движение слева привлекло его внимание. Непринужденно изменив позу, он оглянулся. Трое мужчин в деловых костюмах через вестибюль направлялись прямо к нему. Один из них, казалось, изучал его, двое других болтали между собой.

— Вы, надеюсь, помните Майка? — поинтересовался Маквей и, изобразив из себя разбитного американского коммивояжера, небрежно сунул руку в карман расстегнутого пиджака, где лежал револьвер. — Ну да, тот самый Майк. Так вот, я приволок его с собой...

— Осборн с вами?

— Ну да.

— У него неприятности?

— Черт, нет. Пока нет.

Мужчины миновали телефонную кабинку и свернули к лифту. Маквей подождал, пока двери лифта закроются за ними, вновь повернулся к телефону и быстро изложил все последние события, добавив, что отпечаток пальца он отправил почтой на имя Нобла.

— Немедленно проверим, — пообещал Нобл и поделился с Маквеем своими новостями.

Нобл уже успел переговорить с французскими коллегами. От него потребовали ответа — какого черта англичане выкрали тяжелораненого парижского инспектора из больничной палаты в Лионе? Более того, они требуют немедленно его вернуть. Нобл разыграл негодование, пообещал разобраться и принять меры. Кроме того, Нобл попытался установить, кто в Великобритании занимается экспериментами в области криохирургии. По его данным, такие исследования не ведутся, по крайней мере, официально об этом ничего не известно.

Маквей еще раз окинул взглядом вестибюль. Ужасная вещь — профессиональная паранойя. Она разрушает человеческую личность, заставляет видеть опасность там, где ее и в помине нет. Но сейчас опасность существовала. И могла принять любое обличье — потому что об этой странной организации пока ничего не было известно. Долговязый пристрелил бы Маквея в вестибюле, не моргнув. Тот, кто заменил его, сделает то же самое. Ну, а если не пристрелит, то уж непременно сообщит кому следует о его, Маквее, местонахождении. Так что терять время попусту не следует.

— Маквей, куда вы пропали?

Он снова повернулся к телефону.

— Вы нашли что-нибудь на Класса?

— Из МI-6 нам передали его досье. Ничего примечательного. Женат, двое детей. Родился в Мюнхене. Вырос во Франкфурте. Капитан Германских военно-воздушных сил. Его взяли на работу в западногерманскую разведку. Зарекомендовал себя выдающимся специалистом по отпечаткам пальцев. Позже работал в Интерполе, в лионской штаб-квартире.

— Это все не то, — прервал его Маквей. — Что-то явно упущено. Копните глубже. Знакомые, сослуживцы, привычки, распорядок дня... Постойте... — Маквей вспоминал тот день, когда получил отпечатки пальцев Мерримэна из Интерпола, Это было в офисе Лебрюна. Кто-то работал вместе с Классом — Хэлл, Холл, Халд... Хальдер!

— Хальдер Рудольф. Интерпол, Вена. Работал над отпечатками Мерримэна вместе с Классом. Постойте, Айан, вы знакомы с Манни Реммером?

— Из немецкой федеральной полиции?

— Это мой старый друг. Он работает в Бад-Годесберге, живет в Рунгсдорфе. Сейчас еще не поздно, позвоните ему домой. Сошлитесь на меня. Пусть даст все, что можно, по Классу и Хальдеру. Если у них что-то есть, он найдет. Можете ему вполне доверять.

— Маквей, — озабоченно произнес Нобл. — Похоже, вы разворотили настоящее осиное гнездо. И думаю, вам надо как можно скорее убираться из Парижа.

— Каким образом? Почтовой бандеролью?

— Где я могу застать вас через полтора часа?

— Нигде. Я сам позвоню.

* * *

Было уже больше половины десятого, когда Маквей постучал в дверь номера. Осборн приоткрыл дверь на цепочку и выглянул.

— Надеюсь, вам понравится салат с цыпленком.

В одной руке Маквей держал поднос с белыми пластмассовыми мисками с едой, закрытыми прозрачной пленкой, в другой — кофейник с двумя кружками. Ужин был выдан в кафе отеля недовольным кассиром, уже закрывавшим заведение на ночь.

К десяти от ужина не осталось и следа. Осборн мерил шагами номер, сжимая и разжимая пальцы раненой руки, стараясь разработать их. Маквей развалился на кровати, обложившись сделанными накануне записями.

— Итак, Мерримэн сказал вам, что Эрвин Шолл — Эрвин через "Э", из Уэстхэмптон-Бич, Нью-Йорк — нанял его убить вашего отца и еще троих где-то в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году.

— Совершенно верно, — подтвердил Осборн.

— Трое других убитых — из Вайоминга, Калифорнии и Нью-Джерси. Мерримэн выполнил задание и получил деньги. Потом люди Шолла попытались прикончить его самого.

— Да.

— Это все, что он вам сказал? Только названия штатов, ни имен, ни адресов?

— Только штаты.

Маквей встал и пошел в ванную.

— Около тридцати лет назад мистер Эрвин Шолл нанял профессионального убийцу Альберта Мерримэна. Позже Шолл приказал ликвидировать Мерримэна. Игра называется «убить убийцу». В нее играют, чтобы убедиться, что замолчали все и навсегда.

Маквей сорвал бумажную ленту со стакана для воды, наполнил его и вернулся в комнату.

— Но Мерримэн перехитрил Шолла, инсценировал свою смерть и смылся. Шолл, уверенный, что Мерримэн давно мертв и похоронен, и думать про него забыл. Так продолжалось до тех пор, пока вы не поручили Жану Пакару найти Мерримэна. — Маквей сделал глоток воды и замолчал, решив не упоминать Класса и Интерпол. Осборну об этом знать незачем.

— Вы думаете, в том, что произошло в Париже, тоже замешан Шолл? — спросил Осборн.

— И в Марселе, и в Лионе, и в Штатах тридцать лет назад? Я до сих пор не знаю, кто такой мистер Шолл. Может, он мертв, а может, его вообще не существовало.

— Тогда кто это сделал?

Маквей растянулся на кровати, сделал еще одну пометку в своей растрепанной записной книжке, потом перевел взгляд на Осборна.

— Доктор, когда вы впервые увидели долговязого?

— У реки.

— А раньше?

— Никогда.

— Вспомните, утром того же дня, за день до того?..

— Нет.

— Он стрелял в вас, потому что вы были с Мерримэном и он не хотел оставлять в живых свидетеля? Так по-вашему?

— А как еще это можно объяснить?

— Ну, во-первых, его целью могли быть вы, а не Мерримэн.

— Почему? Откуда он меня знает? И даже если так, зачем тогда было убивать всю семью Мерримэна?

Осборн прав. Видимо, никто не подозревал, что Мерримэн жив, пока Класс не наткнулся на отпечатки его пальцев. И Мерримэна тут же заставили замолчать, как предположил Лебрюн, потому что, получив отпечатки пальцев, полиция быстро добралась бы до него. В силах Класса было задержать идентификацию отпечатков, но скрыть их существование он не мог — о них знали многие в Интерполе. Итак, Мерримэна следовало уничтожить раньше, чем полицейские возьмут его и заставят говорить. Но поскольку он уже лет двадцать пять как «завязал», значит, он мог рассказать только о том времени, когда он, предположительно, работал на Эрвина Шолла. Потому Мерримэна и ликвидировали вместе со всеми его близкими — на тот случай, если бы они знали о его прошлом. Чтобы исключить самое возможность утечки информации о связи Мерримэна и Шолла. И следовательно, долговязый понятия не имел, кто такой Осборн, и тем более — что он сын одной из жертв Мерримэна, и...

— Проклятье! — выдохнул Маквей. Как он раньше не догадался? Дело вовсе не в Мерримэне и не в Осборне, а в той четверке, которую ликвидировал Мерримэн тридцать лет назад по приказу Шолла!

Маквей возбужденно вскочил на ноги.

— Осборн, чем занимался ваш отец?

— То есть кто он был по профессии?

— Ну да.

— Он придумывал разные вещи, — улыбнулся Осборн.

— Черт возьми, что вы имеете в виду?

— Ну, что-то в области сложных технологий. Он изобретал какие-то устройства и строил модели. Главным образом — медицинские инструменты.

— Вы не помните названия компании, в которой он работал?

— Кажется, «Микротэб». Да, я точно помню, потому что на похороны отца они прислали венок со своей карточкой, но никто из сотрудников не пришел, — с деланно безразличным видом проговорил Осборн.

Маквей понимал, что бередит его старую рану и что картина похорон отца стоит у Осборна перед глазами, как будто это случилось вчера.

— Где находилась компания «Микротэб»? В Бостоне?

— Нет, в Уолтхэме, в пригороде.

Маквей схватил ручку и записал: «Микротэб» — Уолтхэм, Массачусетс, 1966.

— Как он работал? В одиночку? Или в его распоряжении была бригада, которая исполняла его замыслы?

— Папа работал один. И все остальные сотрудники тоже. Начальство запрещало им обсуждать работу даже между собой. Помню, мама как-то говорила об этом. Она находила эти строгости смехотворными. Отец не мог перемолвиться словом с коллегой из соседнего кабинета. Позже я понял, что это все из-за патентов.

— Вы имеете представление, над чем работал ваш отец, когда его убили?

Осборн улыбнулся.

— О да. Отец как раз закончил эту штуку и принес ее домой показать мне. Он ужасно гордился своими изобретениями и любил мне их показывать. Хотя я уверен, что это тоже было запрещено.

— Что же это было?

— Скальпель.

— Скальпель? Хирургический? — У Маквея на голове волосы зашевелились. — Вы помните, как он выглядел? Чем отличался от обычного скальпеля?

— Это была отливка из специального сплава, способного выдерживать экстремальные перепады температур, сохраняя остроту. Этим скальпелем должна была орудовать механическая рука, управляемая компьютером.

У Маквея по спине поползли мурашки.

— Неужели кто-то собирался заниматься хирургией при экстремальных температурах?

— Не знаю. Если помните, в те времена компьютеры были огромными, занимали целые залы, так что я не представляю, как это можно было использовать практически.

— А температура?

— Что — температура?

— Вы сказали — экстремальные температуры. Высокие или низкие, или и те и другие?

— Не знаю. Но эксперименты в области лазерной хирургии к тому времени уже начались, так что, я полагаю, работа отца велась в противоположном направлении.

— Низкие температуры?

— Да.

Мурашки исчезли, и Маквей почувствовал, как кровь быстрее заструилась в его жилах. Вот чтопритягивало его к Осборну. Осборн, Мерримэн, обезглавленные трупы — звенья одной цепи.



Глава 71

Берлин, понедельник, 10 октября, 10.15

— Es ist spat, Uta18Уже поздно, Юта (нем.)., — резко произнес Конрад Пейпер.

— Мои извинения, герр Пейпер. Надеюсь, вы понимаете, что не в моих силах что-нибудь изменить, — сказала Юта Баур. — Уверена, что они будут здесь с минуты на минуту.

Она покосилась на доктора Салеттла, но тот никак не отреагировал.

Они с Салеттлом прилетели из Цюриха на самолете компании Либаргера раньше всех и приехали прямо сюда, чтобы" заняться последними приготовлениями перед прибытием гостей. По идее, все должно было начаться полчаса назад. Гости, собравшиеся в большом кабинете на пятом этаже галереи на Курфюрстендамм, были не из тех, кто привык ждать, в особенности так поздно вечером. Но и двое опаздывающих, а это и были устроители встречи, тоже были не из тех, чьим приглашением можно пренебречь.

Юта, как всегда в черном платье, встала и подошла к столику у стены, на котором стоял и большой серебряный кофейник с крепчайшим арабским кофе, прохладительные напитки и тарелки с бутербродами и сладостями. Угощение постоянно пополнялось двумя очаровательными девушками в туго облегающих джинсах и ковбойских сапожках.

— Займитесь кофе, пожалуйста. Он совсем остыл, — сказала Юта одной из девушек.

Та немедленно вышла через боковую дверь в примыкающую к кабинету маленькую кухоньку.

— Даю им пятнадцать минут, не больше. Я тоже занятой человек, разве это не понятно? — Ганс Дабриц щелкнул крышкой своих часов, положил на тарелку несколько бутербродов и отошел.

Юта налила себе минеральной воды и обвела взглядом нетерпеливых гостей. Имена присутствующих звучали как страница из «Кто есть кто» современной Германии. Она представила себе короткую справку, сопровождающую каждое имя.

Невысокий бородатый Ганс Дабриц, пятьдесят лет... Крупнейший владелец недвижимости и реальная политическая сила. Ему принадлежат огромные жилые комплексы в Киле, Гамбурге, Мюнхене и Дюссельдорфе, складские помещения и небоскребы в Берлине, Франкфурте, Эссене, Бремене, Штутгарте и Бонне, кварталы деловых центров в Бонне, Франкфурте. Берлине и Мюнхене. Дабриц входит в правление Франкфуртского немецкого банка, самого крупного в Германии. Предоставляет солидную финансовую поддержку ряду политических деятелей этих регионов и контролирует большинство из них. Часто шутят, что самый большой вес в нижней палате немецкого парламента — Бундестага — у самого маленького человека в Германии. В темных кулуарах немецкой политики Дабриц — главный из тех, кто дергает марионеток за ниточки. И почти всегда добивается своего.

Конрад Пейпер, тридцать восемь лет. (Два дня назад на борту яхты на Цюрихском озере вместе со своей женой Маргаритой он принимал участие в торжестве в честь Элтона Либаргера.) Президент и главный исполнительный директор «Гольц девелопмент труп» (ГДГ), второй по величине торговой компании Германии. С помощью Либаргера основал «Льюсен интернэшнл», холдинговую компанию ГДГ в Лондоне. ГДГ создала сеть из пятидесяти мелких и средних немецких компаний, ставших главными поставщиками «Льюсен интернэшнл». В период с 1981 по 1990 годы ГДГ через «Льюсен» интернэшнл" тайно поставляла Ираку материалы для производства биологического и химического оружия, баллистические снаряды и компоненты для ядерных устройств. И не так важно, что Ирак потерял большую часть этих вооружений во время пресловутой операции «штурм пустыни». Благодаря Пейперу ГДГ приобрела репутацию самого крупного оптового поставщика оружия мирового класса.

Маргарита Пейпер, двадцать девять лет, жена Конрада. Миниатюрная, обворожительная, она буквально помешана на работе. В двадцать лет — музыкальный аранжировщик, продюсер нескольких пластинок и менеджер трех ведущих рок-групп Германии. К двадцати пяти — единоличная владелица «Синдереллы», крупнейшей в Германии студии звукозаписи, двух официальных фирменных знаков и домов в Берлине, Лондоне и Лос-Анджелесе. В настоящее время — председатель правления, владелица и движущая сила АЭИ — Агентства Электризируюших Искусств, всемирной организации, объединяющей самых известных писателей, режиссеров, музыкантов, артистов. Говорили, что секрет ее успеха — это душа, вечно настроенная на «волну молодости». Критики отмечали ее поразительную способность владеть молодежной аудиторией, ей удавалось с невероятной ловкостью балансировать между творческой неповторимостью и прямым манипулированием публикой. Сама она говорила, что ею движет неукротимая любовь к людям и искусству.

Генерал-майор авиации Германии в отставке Маттиас Нолль. Шестьдесят два года. Респектабельный политический лоббист. Блестящий оратор. Один из лидеров национального движения за мир, постоянно выступающий с критикой поспешных, неоправданных поправок к конституции. Пользуется большим уважением у пожилых немцев, еще терзающихся позорными преступлениями Третьего Рейха.

Генрих Штайнер, сорок три года. Потрясатель основ номер один в профсоюзном движении новой Германии. Отец одиннадцати детей. Крупный, располагающий к себе мужчина. Чем-то похож на Леха Валенсу. Сверхдинамичный, пользующийся огромной популярностью политический организатор. Его поддерживают сотни тысяч борющихся за свои права сталелитейщиков и рабочих автомобильной промышленности в воссоединившихся немецких восточных областях. Провел восемь месяцев в тюрьме за руководство забастовкой трехсот водителей грузовиков, протестующих против аварийных магистралей. Через полмесяца после освобождения возглавил четырехчасовую забастовку пятисот потсдамских полицейских из-за месячной задержки жалованья.

Хильмар Грюнель, пятьдесят семь лет, исполнительный директор «ХГС-Байер», крупнейшего германского издательства журналов и газет. Бывший представитель Германии при ООН. Непримиримый консерватор, контролирующий содержание одиннадцати ведущих крайне правых изданий.

Рудольф Каэс, сорок восемь лет, работает в Институте экономических исследований в Гейдельберге, главный экономический советник в правительстве Коля. Представляет Германию в правлении нового Центрального банка Европейского сообщества. Твердый сторонник введения единой европейской валюты, прекрасно понимающий, что это еще больше повысит роль германской марки.

Гертруда Бирманн, (она тоже была в числе гостей на борту яхты в Цюрихе), тридцать девять лет. Одна воспитывает двоих детей. Ключевая фигура немецких «зеленых» — движения, набравшего силу в начале восьмидесятых, когда оно выступило с протестом против размещения американских «першингов» на территории Западной Германии. Умеет задеть самые чувствительные струны в душе среднего немца, бурно реагирующего на любые попытки союза Германии с западным милитаризмом.

Зазвонил телефон, стоявший около доктора Салеттла. Он снял трубку, молча выслушал и взглянул на Юту.

— Да, — коротко сказал он.

Через минуту дверь открылась, и вошел фон Хольден.

Он быстро обвел глазами кабинет, потом сделал шаг в сторону и остановился около двери.

— Hier sind sie19Они здесь (нем.)., — сказала гостям Юта, бросив недвусмысленный взгляд на обслуживающих девушек, немедленно юркнувших в боковую дверь.

Минутой позже в комнату вошел интересный, изысканно одетый мужчина лет семидесяти пяти.

— Дортмунду пришлось задержаться в Бонне. Начнем без него, — сказал по-немецки Эрвин Шолл и сел рядом со Штайнером. Упомянутый им Густав Дортмунд был президентом Федерального банка Германии.

Фон Хольден закрыл дверь и подошел к столу. Он налил стакан минеральной воды, протянул его Шоллу и вернулся к двери.

Шолл был высок и худощав, с коротко подстриженными волосами и поразительно голубыми глазами на — сильно загорелом лице. Возраст и высокое положение не изменили, а только подчеркнули чеканные черты его лица — высокий лоб, аристократический нос и волевой подбородок. В Шолле чувствовалась старая армейская выправка, сразу же приковывающая к нему всеобщее внимание.

— Пожалуйста, начинайте, — негромко сказал он Юте.

Эрвин Шолл олицетворял собой пример чисто американской истории успеха: немецкий иммигрант без гроша в кармане, ставший хозяином могущественной издательской империи. Облачась в мантию филантропа, он основал всевозможные фонды и даже состоял в друзьях всех американских президентов — от Дуайта Эйзенхауэра до Билла Клинтона. Как и большинство присутствующих, Эрвин Шолл, благодаря своему богатству и влиянию, манипулировал сознанием масс, но предпочитал оставаться в тени.

— Bitte20Пожалуйста (нем)., — произнесла в интерком Юта. В комнате сразу потемнело, а стена с абстрактной росписью раздвинулась, открыв плоский, восемь на двадцать футов телевизионный экран.

Появилось идеально четкое изображение. Сначала — крупным планом — футбольный мяч. Потом в кадре возникла нога, ударившая по нему, и ухоженная зеленая лужайка перед домом в «Анлегеплатц». Племянники Элтона Либаргера, Эрик и Эдвард, шутливо перебрасывались мячом. Затем на экране появился сам Элтон. Вместе с Джоанной он с улыбкой наблюдал за племянниками. Вдруг один из них послал мяч Либаргеру, тот сильно отбил его, посмотрел на Джоанну и гордо улыбнулся. Джоанна восхищенно улыбнулась ему в ответ.

Следующий кадр — Либаргер в своей роскошной библиотеке. Удобно устроившись перед горящим камином, в свитере по-домашнему, он подробно объяснял кому-то за кадром роль Парижа и Бонна в создании нового Европейского экономического сообщества. Он убедительно доказывал, что позиция «взгляда со стороны» и «морального превосходства», занятого Великобританией, только ставит ее в невыгодное положение. Продолжение этой линии не принесет ничего хорошего ни самой Великобритании, ни всему Европейскому сообществу, утверждал Либаргер. С его точки зрения, взаимодействие Бонн — Лондон — вот та сила, в которой нуждается Европа. Он закончил шуткой, которая шуткой была лишь наполовину:

— Конечно, я имею в виду взаимодействие Берлин — Лондон. Как известно, мудрые законодатели, сорок лет отказывавшиеся перевести назад часы германской общности, собираются сдержать давнее обещание и вернуть Германии столицу к двухтысячному году. Тем самым они вернут Германии сердце.

Либаргер исчез, и на экране, почти целиком его занимая, появился непонятный огромный предмет, стоящий вертикально. Вот он повернулся, качнулся и устремился вперед. Зрители поняли, что это возбужденный пенис.

Изменился ракурс съемки. Темный силуэт другого мужчины, наблюдающего за происходящим. Потом — обнаженная Джоанна, привязанная мягкими бархатными лентами за руки и за ноги к широкой кровати. Крупным планом: тяжелые груди, разведенные ноги, низ живота с черным треугольником, вздымающийся вместе с ритмичными движениями бедер. Губы влажные, полуприкрытые от наслаждения, остекленевшие глаза. Чистое воплощение блаженства и покорности — ясно, что все это происходит не против ее воли.

И вот мужчина с возбужденным пенисом на ней, она радостно принимает его. Съемка ведется под различными ракурсами, никакого сомнения в достоверности происходящего не возникает. Движения пениса сильные и глубокие, без торопливости и грубости. Наслаждение Джоанны нарастает.

Ракурс съемки меняется — темный силуэт в углу комнаты становится хорошо различимым. Это обнаженный фон Хольден. Скрестив руки на груди, он спокойно ждет.

Потом камера возвращается к кровати. В правом уголке экрана мелькают цифры, таймер отмечает промежутки времени между введением пениса и оргазмами Джоанны.

4:12:04 — Джоанна испытывает первый оргазм.

6:00:03 — в середине верхней части экрана появляется энцефалограмма Джоанны.

Между 6:15:43 и 6:55:03 в ее мозгу происходят семь сильных колебаний.

В 6:57:23 в левом верхнем углу экрана появляется энцефалограмма ее партнера.

7:02:07 — колебания мозговых волн у мужчины обычные. У Джоанны за это время — три пика волн.

7:15:22 — деятельность мозга мужчины возрастает в три раза. Камера останавливается на лице Джоанны. Глаза закатились, видны только белки; рот открыт в беззвучном крике.

7:19:19 — мужчина испытывает полный оргазм.

7:22:20 — в кадре появляется фон Хольден. Он берет за руку мужчину и уводит его из комнаты. Крупным планом — лицо мужчины, выходящего из комнаты. Бесспорно, это тот, кто участвовал в половом акте.

Элтон Либаргер.

— Eindrucksvoll!21Впечатляюще! (нем.) — произнес Ганс Дабриц, когда зажегся свет и абстрактное полотно вернулось на свое место на стене.

— Мы собрались не для просмотра порнофильма, герр Дабриц, — резко одернул его Эрвин Шолл. — Его взгляд остановился на докторе Салеттле. — Он справится, доктор?

— Лучше бы еще немного подождать. Но он молодцом, сами видите.

При других обстоятельствах, в другом месте такая реплика вызвала бы взрыв смеха. Но только не здесь. Здесь не было зубоскалов. Только свидетели клинического исследования, на основании которого предстояло принять решение. Больше ничего.

— Доктор, я спрашиваю, готов ли он выполнить то, что от него требуется. Да или нет? — Шолл пронзил взглядом Салеттла.

— Да, он будет готов.

— И костыль ему не потребуется? — Голос Шолла хлестнул его, как плетью.

— Не потребуется.

— Danke22Спасибо (нем.)., — презрительно уронил Шолл, встал и повернулся к Юте. — Больше мне нечего добавить.

С этими словами он вышел.



Глава 72

Шолл пешком спустился на первый этаж вместе с фон Хольденом. У выхода фон Хольден распахнул перед ним дверь, и они вышли. Ночь была холодной.

Шофер в униформе открыл дверцу темного «мерседеса». Шолл забрался внутрь первым, за ним сел фон Хольден. — На Савиньи-платц, — скомандовал Шолл. — Помедленнее, — добавил он, когда лимузин развернулся и поехал вдоль переполненных баров и ресторанов.

Шолл наклонился вперед, пристально всматриваясь в лица прохожих, в то, как они на ходу болтают друг с другом, изучая их жесты, походку. Казалось, он видит все это впервые.

— Сверните на Кант-штрассе.

Лимузин плавно повернул к кварталу ярко освещенных ночных клубов и шумных кафе.

— Остановитесь, пожалуйста.

Хотя Шолл говорил вежливо, его короткие отрывистые фразы напоминали строевые команды.

Проехав полквартала, шофер наконец увидел подходящее место для парковки. Шолл, сцепив руки под подбородком, молча наблюдал за мельтешением молодых берлинцев в неоновом свете шумного мира поп-искусства. Из-за темных стекол машины он казался инопланетянином, с удивлением наблюдающим за развлечениями чуждого мира, но тщательно сохраняющим дистанцию, чтобы не соприкасаться с ним.

Фон Хольден догадывался, что Шолла что-то тревожит. Он заметил это еще в аэропорту Тегел и когда вез его в галерею. Он ожидал выговора, но Шолл промолчал, и фон Хольден подумал, что гроза миновала.

Проникнуть в мысли Шолла было невозможно. Они были прочно спрятаны под маской неизменного высокомерия — может быть, именно поэтому он и сумел так много добиться в жизни. Его сотрудникам было не в новинку работать по восемнадцать часов в день и при этом выслушивать бесконечные упреки, что сделано мало, а потом вдруг неожиданно он кого-то вознаграждал дорогостоящим заграничным вояжем. Случалось, когда деловые переговоры заходили в тупик, он вдруг исчезал, отправлялся развеяться — в театр, в кино. А когда возвращался, рассчитывал, что все проблемы улажены. Обычно так и было — сотрудники прекрасно понимали, что иначе он их всех уволит и наймет новых. Конечно, это обошлось бы дорого, но Шолл мог позволить себе такой расход.

Для него это было не просто способ добиться своей цели, но и очередная возможность проявить власть, самоутвердиться. Шолл делал это с неизменным наслаждением. Фон Хольден уже восемь лет был Leiter der Sicherheit — руководителем службы безопасности европейских инвестиций Шолла — два издательства в Испании, четыре телевизионные станции — три в Германии, одна во Франции, и ГДГ, «Гольц девелопмент груп» в Дюссельдорфе, президентом которой был Конрад Пейпер. Фон Хольден сам подбирал сотрудников службы безопасности и занимался их подготовкой. Его обязанности, однако, этим не исчерпывались. У Шолла были и другие инвестиции, более сомнительные, и их охрана в той же степени ложилась на плечи фон Хольдена.

Ситуация в Цюрихе, к примеру. Чтобы соблазнить Джоанну, нужна была хитрость и деликатность. Салеттл считал, что Либаргер идет на поправку — эмоционально, психически и физически. Но его тревожила проверка его репродуктивной способности. Она могла окончиться крахом, если он будет чувствовать себя скованно с незнакомой женщиной.

Свободней всего он чувствовал себя с Джоанной, которая ухаживала за ним все время, включая Швейцарию. Он доверял ей, ему были знакомы ее прикосновения, даже ее запах. Правда, он не испытывал к ней полового влечения, сексуально был глух к ней. Поэтому в эксперименте следовало прибегнуть к сильному половому стимулятору. Возбужденный и отключившийся, Либаргер инстинктивно почувствует знакомое и расслабится.

Поэтому выбор и пал на Джоанну. Оторванная от дома, не особенно привлекательная, эмоционально она была готова к обольщению. К обольщению, единственная цель которого подготовить ее к соитию с Либаргером. Салеттл поделился своими соображениями с Шоллом, а тот обратился к своему Leiter der Sicherheit. Личное участие фон Хольдена не только гарантировало безопасность Либаргера, но и укрепляло положение фон Хольдена в Организации.

Электронные часы на доме напротив показывали 22.55. Они уже тридцать минут стояли на Кант-штрассе, а Шолл все еще молчал, сосредоточенно разглядывая молодежь, заполонившую улицу.

— Толпа, — прошептал он. — Толпа...

Фон Хольден не понял, обращается к нему Шолл или нет.

— Прошу прошения, сэр, я не расслышал?..

Шолл повернулся, его глаза остановились на лице фон Хольдена.

— Герр Овен мертв. Что произошло?

Вот оно. Фон Хольден не ошибался. Шолл был встревожен провалом Бернарда Овена в Париже, но только сейчас счел нужным высказать свое недовольство.

— Я бы сказал так: он недооценил противника.

Внезапно Шолл наклонился и приказал шоферу ехать вперед, потом повернулся к фон Хольдену.

— У нас долго не возникало никаких проблем, пока на поверхность не всплыл Альберт Мерримэн. То, что он сам, как и все связанные с ним лица, ликвидированы так быстро и эффективно, подтвердило, что наша система работает безукоризненно. Но Овен убит. В его смерти нет ничего необычного — эта профессия сопряжена с риском, — но беда в том, что теперь мы не можем утверждать, что наша система работает без сбоев.

— Герр Овен работал самостоятельно, задания получал непосредственно от Организации. Сейчас ситуация под контролем парижского сектора, — сказал фон Хольден.

— Овена обучал ты, а не парижский сектор! — резко возразил Шолл.

Действуя в своей обычной манере, он перешел на личности. Бернард Овен работал с фон Хольденом, поэтому неудача Овена — поражение фон Хольдена.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что я приказал Юте Баур начинать?

— Да, сэр.

— Тогда ты должен понимать, что машина запущена. Остановить ее практически невозможно. — Взгляд Шолла сверлил фон Хольдена. — Уверен, что ты это понимаешь.

— Понимаю...

Фон Хольден откинулся на спинку сиденья. Предстоит долгая ночь. Надо ехать в Париж.



Глава 73

Клубился сырой туман, моросил дождь. Желтый свет фар редких машин, проезжавших по бульвару Сен-Жак, прорезал в серой мгле зловещие полосы. На мгновение они освещали телефонную будку.

— Эй, Маквей! — Жизнерадостный голос Бенни Гроссмана солнечным зайчиком проскакал три тысячи миль подводного кабеля.

Двенадцать пятнадцать ночи — в Париже уже вторник, а в Нью-Йорке — девятнадцать пятнадцать понедельника. Бенни только что вернулся в свой офис после долгого процесса в суде, чтобы просмотреть почту.

Через завесу дождя и тумана сквозь крону деревьев вдоль дороги Маквей видел окна отеля. Ему не хотелось звонить из номера, и из вестибюля тоже, на случай, если полицейские вздумают вернуться.

— Бенни, я знаю, что жутко тебе надоел...

— Не болтай глупостей, Маквей! — рассмеялся Бенни. Он всегда смеялся. — Подбросишь еще сотенку в рождественский чулок, вот и все. Так что давай, надоедай дальше.

Маквей обвел взглядом улицу, покосился на отель через дорогу и ощутил ободряющую тяжесть револьвера в кармане пиджака.

— Бенни, тысяча девятьсот шестьдесят шестой год, Уэстхэмптон-Бич. Эрвин Шолл. Кто это такой? Жив ли? Если да — где он? Снова тысяча девятьсот шестьдесят шестой, весна, или тысяча девятьсот шестьдесят пятый — конец года. Три нераскрытых убийства, все три — профессиональная работа. В штатах... — Маквей заглянул в свою записную книжку, — Вайоминг, Калифорния, Нью-Джерси.

— Сущий пустячок, дорогуша. Может, заодно выяснить, кто убил Кеннеди?

— Бенни, если б мне это не было нужно позарез...

Маквей снова посмотрел на отель. Осборн сидел в номере с револьвером долговязого в руке и строгим приказом не открывать дверь и не отвечать на звонки. Ситуация была — хуже не придумаешь, опасность может нагрянуть с любой стороны, в любое время и в любом обличье. Последние годы Маквей занимался сбором свидетельств против дельцов наркобизнеса, большинство из которых были уже покойниками. Это было безопасное занятие: покойники не убивают.

— Бенни. — Маквей снова вернулся к телефону. — Все жертвы работали в области сложных технологий. Изобретатели, ученые, возможно, преподаватели колледжей. Те, кто экспериментировал с экстремально низкими температурами — сто, двести, триста градусов ниже нуля, — вот кто нам нужен. Или, наоборот, со сверхвысокими — эти тоже годятся. Кто были эти люди? Над чем работали, когда их убили? Теперь, последнее: «Микротэб корпорэйшн», Уолтхэм, Массачусетс, тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Существует ли еще такая контора? Если да, кто ведет дела, кто владелец? Если нет, что с ней случилось, кому принадлежала в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году?

— Маквей, кто я, по-твоему? Уолл-стрит? Налоговый департамент? Бюро поиска пропавших без вести? Считаешь, я просто суну твои вопросы в наши компьютеры и получу ответ? Кстати, насчет ответа — к Новому году в тысяча девятьсот девяносто пятом тебя устроит?

— Я позвоню тебе завтра утром.

— Что?..

— Бенни, это чрезвычайно важно. Если ничего не нащупаешь, позвони Фреду Хенли в ФБР в Лос-Анджелесе. Скажи, что это для меня. — Маквей помолчал. — Еще одна вещь, Бенни. Если завтра до полудня я тебе не позвоню, свяжись с Айаном Ноблом в Скотленд-Ярде и передай ему все, что раскопаешь для меня.

— Маквей... — Голосе Бенни утратил жизнерадостность. — У тебя неприятности?

— Огромные.

— Огромные?.. Проклятье, как это понимать?..

— Пока, Бенни. Я твой должник.

* * *

Осборн в темноте стоял у окна, глядя вниз, на улицу.

Машин из-за тумана почти не было. Прохожих на тротуарах тоже было не видно. Люди улеглись спать, ожидая прихода вторника. Вдруг какой-то человек перешел через улицу и направился ко входу в отель. Осборн подумал, что это скорее всего Маквей, но не был в этом уверен. Задернув штору, он сел на кровать и щелкнул выключателем ночника. Перед ним на столике лежал револьвер Бернарда Овена. Осборну казалось, что он скрывается уже по меньшей мере полвека, хотя прошло всего лишь восемь дней с той минуты, как в кафе «Стелла» он увидел Альберта Мерримэна.

Сколько человек погибло за эти восемь дней? Десять, двенадцать? Больше. Если б он не встретился с Верой и не приехал в Париж, этого не случилось бы. Виноват ли он?.. Правильного ответа не существовало, потому что неправильным был сам вопрос. Он ведь встретилВеру и приехалв Париж, и это была реальность.

За последний час, после ухода Маквея, он успел многое передумать. Он старался не вспоминать о Вере. Но когда это не удавалось, Осборн внушал себе, что у нее все в порядке, что детективы, которые должны были отвезти ее в Кале к бабушке, простые, добропорядочные полицейские, а не послушные орудия в руках того, кто скрывается за всем этим кошмаром.

Ему пришлось пережить страшный удар в очень раннем возрасте, и последствия этого сказывались до сих пор. Потрясение, которое он испытал при виде убитого Мерримэна, надвигающийся нервный срыв, закончившийся на чердаке, в объятиях Веры, были отчаянной попыткой закрыть глаза перед немилосердной правдой: смерть Альберта Мерримэна не принесла покоя его измученной душе. Человек, чье лицо со шрамом с детства преследовало Осборна, теперь обрел имя — но это ничего не меняло. Покидая дом Веры, спасаясь от длинного, он понял, что не может больше нести этот груз в одиночку. Он пришел к Маквею не за состраданием — за помощью.

От неожиданного стука в дверь Осборн вздрогнул, как от револьверного выстрела. Голова его дернулась, будто его застали в общественном месте со спущенными штанами. Он уставился на дверь, подозревая, что это больное воображение сыграло с ним дурную шутку.

Стук повторился. Будь это Маквей, он сказал бы что-нибудь или открыл замок своим ключом. Ручка двери начала поворачиваться, и пальцы Осборна сжались вокруг рукоятки револьвера. Кто-то толкнул дверь и убедился, что она заперта. Ручку оставили в покое.

Пересекая комнату, Осборн старался держаться ближе к стене. Он встал рядом с дверью, чувствуя, как вспотела рука, сжимавшая оружие. Кто же притаился в коридоре?..

— Извини, милочка, ты перепутала эти чертовы двери, — протяжно произнес за дверью Маквей.

Какая-то женщина ответила по-французски.

— Не та комната, дорогуша. Попробуй подняться выше, может, ты перепутала этаж?

Снова французская речь, на этот раз — раздраженная и недоумевающая.

Ключ повернулся в замке, дверь открылась, и вошел Маквей, держа за руку темноволосую девицу. Из кармана его пиджака торчала сложенная газета.

— Хотела войти — так входи, — произнес Маквей, глядя на Осборна. — Заприте дверь, доктор. Ну, милочка, ты вошла. Что теперь?

Девица остановилась посередине комнаты, положив руки на бедра. Ее глаза перебегали с Осборна на Маквея. Она совершенно не казалась напуганной — молодая, лет двадцати, невысокая. На ней была облегающая шелковая блузка, короткая черная юбка, чулки в сеточку и туфли на высоких каблуках.

— Ну-ка, ну-ка, — произнесла она и вызывающе улыбнулась.

— Ты хочешь с нами обоими? — спросил Маквей.

— Ну да, почему нет? — Ее английский стал заметно лучше.

— Кто тебя послал?

— Пари.

— Что за пари?..

— Ночной портье сказал — вы геи. А коридорный сказал — нет.

Маквей засмеялся.

— И послали тебя проверить?

— Oui. — Она вытащила из лифчика несколько стофранковых бумажек и продемонстрировала их.

— Что, черт возьми, происходит? — взвился Осборн.

Маквей ухмыльнулся.

— Лапочка, мы их просто разыгрывали. Коридорный прав. — Он перевел взгляд на Осборна. — Хотите первым?

Осборн вскинулся:

— Что?..

— А чего ж, раз ей уже заплачено. — Маквей подмигнул проститутке. — Раздевайся.

— Сейчас.

Девица не шутила и знала свое дело. Сноровисто раздеваясь, она смотрела им прямо в глаза.

Осборн стоял разинув рот. Не собирается же Маквей и вправду?.. В его присутствии? Он слышал много историй о том, как ведут себя полицейские с проститутками, каждый слышал про такое... Но слышать — это одно, а принимать участие?..

Маквей взглянул на него.

— Ну ладно, тогда я первый, ладно? — Он ухмыльнулся. — Не возражаете, если мы воспользуемся ванной?

— Располагайтесь где вам угодно, — сухо произнес Осборн, глядя на него во все глаза.

Маквей распахнул дверь ванной, и девица вошла. Маквей шагнул следом за ней и закрыл за собой дверь. Секундой позже Осборн услышал ее отрывистый вздох, глухой удар и короткую возню. Дверь открылась, и вышел Маквей — одежда его была в полном порядке.

Осборн был совершенно сбит с толку.

— Она пришла, чтобы посмотреть на вас. Меня она приметила в вестибюле, и этого было достаточно.

Маквей вытащил газету из кармана и протянул Осборну, потом начал собирать одежду девицы. Осборн развернул газету, не посмотрев даже на название. Посередине страницы выделялся огромный заголовок: "Голливудский детектив замешан в стрельбе в «Ля Куполь»! Ниже помельче: «Загадочный американский врач и смерть Мерримэна». Тут же была помещена его фотография, перепечатанная из «Фигаро», а рядом — изображение улыбающегося Маквея двух-трехлетней давности.

— Взяли из лос-анджелесского «Таймс мэгэзин». Там было интервью со мной о повседневной жизни инспектора отдела по расследованию убийств. Люди жаждут ужасов, иначе им скучно. — Маквей сложил вещи проститутки в мешок для грязного белья, осторожно приоткрыл дверь номера, оглядел коридор и выставил мешок наружу.

— Но как они нас нашли? — Осборн все еще не мог прийти в себя.

Маквей аккуратно прикрыл дверь и снова запер ее на ключ.

— Они знали, за кем следит их человек. Знали, что я работал с Лебрюном. Все, что требовалось, — это послать кого-нибудь в ресторан с парочкой фотографий в руках и спросить: «Это те самые парни?» Совсем не сложно. А девицу они подослали специально, чтобы, прежде чем нажать на спусковой крючок, убедиться, что мы те, кто им нужен. Она, наверное, надеялась, что ей удастся бросить взгляд-другой, наплести нам что-нибудь и улизнуть. Но, как видите, при необходимости она была готова разыграть комедию до конца.

Осборн покосился на дверь ванной.

— Что вы собираетесь с ней делать?

Маквей пожал плечами:

— Думаю, было бы неосмотрительно выставить ее прямо сейчас.

Осборн вернул ему газету и заглянул в ванную.

Девица, совершенно голая, сидела на стульчаке, привязанная к водопроводной трубе. Маквей затолкал ей в рот полотенце, и казалось, от ярости у нее вот-вот глаза вылезут из орбит. Осборн без единого слова закрыл дверь.

— Та еще штучка, — усмехнувшись, сказал Маквей. — Когда сюда придут, она поднимет дикий визг из-за своей одежды, и пока ей не вернут ее тряпки, до телефона у них руки не дойдут. Надеюсь, это увеличит наш драгоценный запас времени еще на пару секунд.



Глава 74

Через некоторое время Маквей и Осборн осторожно выскользнули в коридор и заперли за собой дверь. У обоих оружие было наготове, но оно не понадобилось — в коридоре не было ни души.

Люди, пославшие девицу на разведку, ожидали где-нибудь внизу, скорее всего — под лестницей. Они не были уверены, что в самом деле вышли на Маквея и Осборна, у них было только подозрение, и они, конечно, понимали, что проститутка может в номере задержаться — она знала свое дело, и, если возникла необходимость заняться сексом с подозреваемыми, она своего не упустит.

Но времени на забавы отводилось не так уж много, это Маквей понимал отлично.

Коридор был выкрашен в темно-серый цвет, на полу лежал темно-красный ковер. Одна лестничная площадка находилась в конце коридора, вторая — в центре, около шахты лифта. Маквей выбрал лестницу подальше от лифта — не хотелось бы попасть в ловушку в самом центре здания.

Четыре с половиной минуты они спускались к подвальному этажу, потом через черный ход выскользнули из отеля и свернули на боковую улочку. Еще раз повернули направо и сквозь густеющий туман зашагали по бульвару Сен-Жак. Было 2.15 утра, вторник, 11 октября.

* * *

В 2.42 два раза звякнул темно-красный телефон Айана Нобла, стоявший на тумбочке около кровати. Звонков больше не было, только мерцала сигнальная лампочка. Осторожно, чтобы не разбудить жену, плохо спавшую из-за мучившего ее артрита, Нобл вылез из кровати и через черную ореховую дверь вышел в свой рабочий кабинет, примыкавший к спальне.

Он снял трубку параллельного аппарата.

— Да.

— Маквей.

— Это были чертовски долгие полтора часа. Где вы?

— На улице...

— Осборн еще с вами?

— Мы теперь как сиамские близнецы.

Нобл нажал на находившуюся под столом кнопку, и крышка стола отошла в сторону, открыв карту Великобритании, снятую с воздуха. Повторное нажатие — и ее сменила кодированная таблица операций. Третье — и на дисплее появилась карта Парижа и окрестностей.

— Вы сможете выбраться из Парижа?

— Куда?

Нобл всмотрелся в карту.

— Примерно в двадцати пяти километрах к востоку от Парижа на магистрали номер три находится городок Мо. Там есть маленький аэропорт. Ищите пассажирскую «Сессну», с опознавательным знаком ST95 на хвосте. Если погода не подведет, самолет будет там между восемью и девятью часами утра. Пилот будет ждать до десяти. Если не успеете, попытайтесь на следующий день в то же время.

— Gracias, amigo23Спасибо, друг (ucn.)., — Маквей повесил трубку и пошел навстречу Осборну. Они находились в подземном переходе Лионского вокзала на бульваре Дидро, к северу от Сены в северо-западной части города.

— Ну? — выжидательно произнес Осборн.

— Может, поспим? — предложил Маквей.

Пятнадцатью минутами позже Осборн задумчиво обозревал их временное пристанище: широкий каменный карниз под Аустерлицким мостом с видом на Сену.

— На несколько часов примкнем к бездомным. — Маквей поднял повыше воротник пиджака и свернулся калачиком.

Осборну следовало бы устроиться так же, но он этого не сделал. Когда через несколько минут Маквей приподнял голову и посмотрел на него, Осборн сидел сгорбившись, вытянув перед собой ноги, и неподвижно смотрел на воду, словно низвергнутый в ад и осужденный сидеть так вечно.

— Доктор, — тихо сказал Маквей, — здесь уютней, чем в морге, поверьте.

* * *

В 2.50 утра самолет фон Хольдена приземлился на частном аэродроме в тридцати километрах к северу от Парижа. В 2.37 ему сообщили, что объекты, опознанные парижским сектором, в 2.10 покинули отель «Сен-Жак» и их местопребывание пока неизвестно. Дальнейшие сведения — по мере поступления новых данных.

У Организации были глаза и уши на улицах, в полицейских участках, больницах, посольствах крупнейших городов Европы. Она имела осведомителей и в других, менее крупных городах по всему миру. Эта сеть в свое время накрыла Альберта Мерримэна и его жену, Агнес Демблон и Веру Моннере. В нее должны были попасть Маквей и Осборн. Вопрос был только во времени.

В 3.10 фон Хольден мчался в темно-синем «БМВ» по автотрассе № 2 в Париж: главнокомандующий торопился принять рапорты полевых офицеров.

Американский коп Маквей сумел прикончить Бернарда Овена благодаря либо своим выдающимся способностям, либо невероятной удачливости. То же самое касалось его умения выскальзывать из рук. Фон Хольдену это не нравилось. Парижский сектор высоко котировался в Организации, персонажа был отлично вышколен, а Бернард Овен считался одним из лучших оперативников.

А уж фон Хольден понимал в этом толк. Он лично натаскивал Бернарда Овена и в Советской Армии, и в Штази, восточногерманской тайной полиции, расформированной после воссоединения.

Карьера фон Хольдена началась очень рано. В восемнадцать лет он покинул отчий кров в Аргентине и отправился заканчивать образование в Москву. Вскоре он был завербован КГБ и прошел обучение в Ленинграде. Пятнадцатью месяцами позже он стал командиром одной из частей Советской Армии, приписанной к Четвертой танковой бригаде, охранявшей советское посольство в Вене. В это время его направили на обучение в спецназ-отряд, где готовили террористов и диверсантов. Тогда он и познакомился с Бернардом Овеном, лейтенантом Четвертой танковой бригады.

Через два года фон Хольден был уволен из рядов Советской Армии. Он стал помощником директора восточногерманской спортивной администрации, в чьи обязанности входила организация тренировок лучших восточногерманских спортсменов в Институте физической культуры в Лейпциге. Среди студентов были Эрик и Эдвард Клейст — племянники Либаргера.

В Лейпциге он выполнял также обязанности «внештатного сотрудника» Штази. Закаленный службой в спецназе, он муштровал новобранцев для тайных операций против восточногерманских граждан, готовил «специалистов», по террору и диверсиям. К этому времени он забрал к себе Бернарда Овена из Четвертой танковой бригады. Через полтора года Овен оправдал его надежды, став одним из главных убийц Штази.

Внезапно фон Хольден явственно вспомнил день, когда решилась его судьба. Полдень в Аргентине, шестилетний Паскаль на верховой прогулке с деловым партнером отца. Тот спрашивает мальчика: кем он хочет стать, когда вырастет? Обычный вопрос — взрослые часто задают его детям.

Необычным был ответ.

— Работать на вас, конечно! — Юный Паскаль, просияв улыбкой, пришпорил лошадь и понесся через пампу, а взрослый смотрел, как он твердо и отважно направляет огромного коня, как ловко перескакивает через изгородь, как уносится вдаль, прижавшись к могучей шее лошади. Вот тогда и решилось будущее фон Хольдена.

Человеком, задавшим вопрос, был Эрвин Шолл.



Глава 75

Ровный перестук колес убаюкивал, и Осборн, откинувшись на скамейку, задремал. Спал ли он хоть пять минут за те три часа, которые они провели под Аустерлицким мостом, он не помнил. Он очень устал, страшно хотелось помыться и переодеться. Сидевший напротив Маквей тоже дремал. Осборн подумал, что Маквей способен уснуть где угодно.

Около пяти утра они пошли на Лионский вокзал. Там узнали, что поезда в Мо отправляются с Восточного вокзала. Время поджимало, и они решились взять такси, от души надеясь, что таксист окажется таксистом, а не переодетым убийцей.

Добравшись до вокзала, они вошли в него через разные двери, опасаясь любителей утренних выпусков газет, выставленных в витринах киосков. Фотографии их перепечатали практически все издания.

Из предосторожности и билеты покупали в разных окошках, но кассиры были слишком заняты деньгами и билетами, чтобы отвлекаться и глазеть на пассажиров.

Двадцать минут Маквей и Осборн ожидали, пока поезд подадут к перрону, они стояли порознь, но не выпускали друг друга из поля зрения. Несколько тяжелых минут они пережили, когда на вокзале появились пятеро полицейских, которые вели четверых оборванцев в наручниках. Казалось, они тоже собираются сесть в поезд, идущий в Мо, но в последний момент процессия направилась к другой платформе.

В 6.25 Маквей и Осборн вместе с другими пассажирами сели в один и тот же вагон, но не рядом. Поезд отправлялся в 6.30 и прибывал в Мо в 7.10. Оставалось достаточно времени, чтобы добраться до маленького аэродрома, где пилот Нобла будет ожидать их в «Сессне» с опознавательным знаком ST95.

В поезде было всего восемь вагонов, как во всех пригородных электричках. В вагоне, кроме них, находилось примерно два десятка пассажиров, вероятно, обладатели сезонных билетов. Все сидели во втором классе. Маквей и Осборн тоже пренебрегли свободными местами первого класса: двоих мужчин, сидящих на разных диванчиках, легче вспомнить и описать, если рядом никого нет. Двух пассажиров из толпы выделить труднее.

Осборн взглянул на часы: 6.59. До Мо оставалось одиннадцать минут. Солнце уже поднималось над серым пейзажем, и он уже выглядел мягче и веселее, чем еще несколько минут назад.

Контраст между французской сельской местностью и выжженной солнцем южной Калифорнией был разительным. Казалось, миру и покою этой земли, этого нарождающегося нового дня ничего не угрожает — здесь не могло быть места подозрениям и преследованиям. Осборн почувствовал вдруг нестерпимую тоску по Вере. Ему хотелось коснуться ее, вдохнуть аромат ее волос, почувствовать ее рядом. Он улыбнулся, вспомнив гладкость ее кожи "и нежный пушок на мочках ушей, как на персике. Земля, по которой он сейчас ехал, принадлежала Вере. Это было ее утро. Ее день.

Неожиданно он услышал приглушенный удар, поезд содрогнулся. Осборна бросило прямо на молодого священника, только что мирно читавшего газету. Вагон, в котором они находились, начал медленно крениться, заваливаться набок, и Осборн упал вместе со священником. Вагон продолжал переворачиваться. Звон стекла и лязг металла смешались со стонами людей. Осборн увидел летящую на него сверху алюминиевую балку и едва успел отклониться в сторону. На него посыпались осколки стекла, лицо обдало брызгами крови. Вагон еще раз перевернулся. Осборн почувствовал на себе что-то бесформенное и с ужасом увидел, что это нижняя половина женского тела. Снова раздался ужасающий скрежет стали, потом еще раз тряхануло, Осборна отшвырнуло куда-то в сторону, и все померкло.

Спустя какое-то время Осборн открыл глаза. Сквозь просветы в кроне деревьев он увидел серое небо и парящую в нем птицу. Несколько минут он неподвижно лежал, потом попытался пошевелиться. Подвигал правой ногой, потом левой. Поднял левую, все еще перевязанную руку, потом правую. Невероятно, но он был цел.

Приподнявшись, он увидел груду искореженного металла — на насыпи лежало то, что осталось от взорванного поезда.

Впереди он увидел другие вагоны, смятые гармошкой, налезающие один на другой... Повсюду лежали тела людей, некоторые шевелились, но далеко не все. Стайка мальчишек на вершине холма глазела на крушение. Осборн усилием воли заставил себя сосредоточиться.

— Маквей! — услышал он собственный голос, прозвучавший как чужой. — Маквей! — повторил он, увидев, что на насыпи появились какие-то люди, видимо, спасательный отряд.

Он попробовал выпрямиться, но тут же закружилась голова. Прикрыв глаза, он вцепился в ближайшее дерево и сделал глубокий вдох. Подняв руку и приложив ее к шее, он проверил пульс — ровный, спокойный. Кто-то заговорил с ним по-французски — наверное, пожарник.

— Я в порядке, — сказал Осборн, и человек отошел.

Крики и стоны пострадавших немного прочистили ему мозги. Вокруг царил хаос. Спасательный отряд освобождал подступы к поезду, вытаскивал людей из искореженных вагонов через окна. Живых и мертвых выволакивали из-под обломков. Мертвых накрывали одеялами...

И над всем этим — криками, стонами, мольбами о помощи, сиренами машин — стоял едкий, всепобеждающий запах тормозной жидкости, пролившейся на землю.

Этот запах заставил Осборна, пробиравшегося среди обломков, зажать нос.

— Маквей! — выкрикнул он снова. — Маквей! Маквей!..

— Диверсия... — услышал он обрывок чьих-то слов.

Он остановился перед спасателями.

— Американец. Пожилой. Не видели?

Французы смотрели на него, не понимая. Тут их позвал пожарный, они отвернулись от Осборна и устремились вверх по насыпи.

Шагая по разбитому стеклу, перелезая через обломки искореженной стали, Осборн переходил от одной жертвы катастрофы к другой. Заглядывал в лица тех, кому врачи уже оказывали помощь, отгибал края одеял, накинутых на погибших.

Маквея нигде не было.

Отогнув очередное одеяло, он заметил, что веки пострадавшего мужчины дрогнули. Осборн положил руку на его шею и ощутил биение пульса. Он огляделся, нет ли рядом санитаров, и крикнул:

— Помогите! Этот человек жив!

Подбежал санитар, и Осборн отошел, преодолевая дурноту и головокружение. Шоковое состояние постепенно проходило. Ему стало холодно. Сначала Осборн хотел попросить одеяло у кого-нибудь из спасателей, но вдруг сообразил, что если крушение поезда произошло в результате диверсии, то это имеет прямое отношение к ним с Маквеем. Попросив одеяло, он обратит на себя внимание: все-таки американец, каким-то образом оказавшийся в пригородном поезде! Спросят имя, и диверсантам станет известно, что он остался жив.

«Нет, — решил он и зашагал в сторону от места крушения. — Лучше никому не мозолить глаза и переждать».

Оглядевшись, Осборн увидел густую рощу на холме неподалеку от насыпи. Санитары стояли спиной к нему, спасатели были заняты. С неимоверным трудом он преодолел подъем и добрался до облюбованной рощицы. Он ужасно боялся, что его маневр кто-нибудь заметит. Достигнув цели, он оглянулся. В его сторону никто не смотрел. Успокоившись, он забрался в густые заросли. И здесь, в стороне от царившей внизу суматохи, опустился на сырые листья, подложил руку под голову и закрыл глаза. Почти мгновенно его сморил глубокий сон.



Глава 76

Не прошло и часа, как Нобл получил сообщение о крушении поезда Париж — Мо. В первом донесении говорилось, что предположительная причина крушения — диверсия. Во втором — что предположение подтвердилось: в рельсы был заложен заряд взрывчатки.

Так как именно на этом поезде Маквей и Осборн должны были ехать в Мо и пилот безрезультатно прождал их в своей «Сессне», то вряд ли это можно было считать просто совпадением. Нобл почти не сомневался, что в момент крушения они находились в поезде.

Нобл сразу же позвонил в Лион капитану Каду и известил о случившемся. Ему хотелось узнать, насколько продвинулся Каду в расследовании смерти брата инспектора Лебрюна, Антуана, и расследовании дела немецкого эксперта-дактилоскописта Хуго Класса. Нобл был почти уверен, что неустановленная организация, на которую работал Класс и, возможно, Антуан Лебрюн, несла ответственность за крушение поезда Париж — Мо, в котором ехали Маквей и Осборн. Он считал эту диверсию еще одним доказательством того, насколько широко раскинула свою преступную сеть эта организация. Можно еще понять, как эти люди сумели выследить Мерримэна, Агнес Демблон, Веру Моннере и других. Но то, что им удалось узнать о встрече Маквея и Осборна в «Ля Куполь» и выследить их потом в поезде Париж — Мо, Нобл считал просто невероятным.

Каду тоже был ошеломлен происшедшим. У него все складывалось не лучше — «хвост», приставленный к Классу, не сообщил ничего существенного. Эксперт по отпечаткам пальцев, как всегда, приступил к своим обязанностям в понедельник. Запись его телефонных разговоров тоже не дала никакой пищи для размышлений.

Что же касается Антуана, то он вернулся домой после позднего ужина со своим братом ночью в воскресенье и сразу же лег спать. По невыясненной причине он встал на рассвете и отправился в свой кабинет — это не входило в его привычки и выглядело необычным. В 7.30 его обнаружила там жена — он лежал на полу около рабочего стола, рядом, на ковре, — принадлежавшая ему девятимиллиметровая «беретта». Из револьвера стреляли один раз, в правом виске убитого было одно пулевое отверстие. Эксперт по баллистике подтвердил, что выстрел сделан из собственного оружия Антуана. Входная дверь была заперта, но щеколда на кухонном окне в кухне — поднята. Нельзя исключить, что кто-то проник в дом и потом вылез через кухонное окно, хотя доказать это невозможно.

— А может, только вылез в окно, — заметил Нобл.

— Такую возможность не следует упускать из виду, — согласился Каду, говоривший по-английски с сильным акцентом. — Антуан мог впустить какого-то человека — или людей — в дверь, а потом снова запереть ее. В этом случае мы можем предположить, что он знал того, кому открывает дверь. Затем он или они убили его и скрылись через окно кухни. Но никаких доказательств этой версии не обнаружено, и коронер признал, что в данном случае имеет место самоубийство.

Нобл был в смятении. Все, с кем соприкасался Альберт Мерримэн, убиты или на них идет охота. А человек, установивший его личность по отпечаткам пальцев, выглядит абсолютно к этому непричастным.

— Каду, к кому лично обращался Класс в Интерполе, чтобы получить досье на Мерримэна из нью-йоркского полицейского архива?

— Ни к кому.

— Это невозможно!

— Никаких записей в Вашингтоне нет.

— Это невозможно, говорю вам! Из Нью-Йорка досье поступило по факсу...

— Старые коды, дружище, — перебил Каду. — В прошлом руководство Интерпола имело личные коды, дававшие доступ к абсолютно секретной информации. Теперь эту практику отменили, но те, кто владеет этими кодами, пользуются ими по-прежнему, и проследить за этим невозможно. Нью-йоркская полиция могла послать факс в Вашингтон, а информация поступила непосредственно в Лион, минуя Вашингтон.

— Каду... — Нобл колебался. — Догадываюсь, что Маквей был бы против, но мне кажется, мы теряем время. Нужно потихоньку взять Класса и потрясти его. Если хотите, я прилечу.

— Понимаю, дружище. Я согласен. Дайте мне знать, когда получите хоть какие-то сведения о Маквее.

— Ну конечно, обещаю.

Закончив разговор, Нобл задумался. Потом потянулся к трубке, лежавшей на полке позади стола, набил ее табаком и закурил.

Если Маквей и Осборн не ехали поездом Париж — Мо, потерпевшем крушение, и пропустили встречу с пилотом по каким-то другим причинам, они постараются попасть в аэропорт Мо завтра. Но точно это станет известно только через двадцать четыре часа — слишком долго. Пока нужно исходить из того, что они былив этом поезде. Если они погибли, тогда не о чем говорить, но если живы, они попытаются воспользоваться самолетом, как договорились, пока их не нашли преступники.

* * *

Примерно без четверти одиннадцать, через четыре часа после катастрофы, высокая, изящная, очень привлекательная журналистка с аккредитационной карточкой «Ле Монд» припарковала свою машину в месте, выделенном полицией Мо для машин представителей прессы.

Отряд французской национальной гвардии помогал полиции Мо и пожарным эвакуировать пострадавших. Пока обнаружили тринадцать погибших, в том числе машиниста. Тридцать шесть человек госпитализировали: из них двадцать — в очень тяжелом состоянии, пятнадцать пассажиров с небольшими травмами отпустили домой. Но многие еще оставались под обломками. Высказывались мрачные предположения, что до полного завершения поиска пострадавших потребуются не часы, а дни.

Молодая журналистка вошла под навес, натянутый в пятидесяти футах от места трагедии.

— Список пострадавших уже есть? — спросила она. Пьер Андре, седеющий военный врач, занимавшийся идентификацией жертв, поднял усталый взгляд от бумаг на своем столе, посмотрел на карточку «Ле Монд», приколотую к воротнику журналистки, смерил взглядом ее изящную фигуру и улыбнулся, похоже, первый раз за этот день. Авриль Рокар и впрямь была лакомым кусочком.

— Oui, madame. — Он повернулся к помощнику. — Лейтенант, список пострадавших для мадам, s'il vous plait24Пожалуйста (фр.)..

Вытащив листок из папки, лейтенант протянул его Авриль.

— Merci, — поблагодарила она.

— Должен предупредить вас, мадам, что список далеко не полный. И публикация не разрешена, пока не сообщат родственникам, — сказал Пьер Андре на этот раз без улыбки.

— Разумеется.

Авриль Рокар была парижским детективом, специалистом по подложным документам. Но ее присутствие в Мо в качестве корреспондента «Ле Монд» не имело отношения к ее служебным функциям. Она была здесь по просьбе Каду. Их любовная связь продолжалась уже десять лет, и для Каду Авриль Рокар была единственным человеком во Франции, которому он доверял, как себе самому.

Авриль на ходу просмотрела список. В основном среди пострадавших были французы. Правда, в списке значились два немца, швед, южноафриканец, два ирландца и австралиец. Американцев не было вовсе.

Авриль подошла к машине, отперла дверцу и села. Подняла трубку телефона и через Париж соединилась с номером Каду в Лионе.

— Да? — Каду было отлично слышно.

— До сих пор никаких сведений. В списке нет ни одного американца.

— Ну как там?

— Как в аду. Что мне делать?

— Никто не усомнился в твоей аккредитации?

— Нет.

— Оставайся на месте, дождись полного списка жертв.

Авриль Рокар медленно опустила трубку. Ей уже тридцать три. Давно пора иметь семью и ребенка. По крайней мере — мужа. На кой черт ей все это?



Глава 77

Было восемь утра, но Бенни Гроссман только возвратился домой с работы. Он встретил своих мальчишек, Мэтта и Дэвида, уже уходивших в школу, в дверях. Быстрое «Привет, па! Пока, па!» — и они скрылись из виду. Жена Эстелла собиралась на работу в свой парикмахерский салон.

— Вот черт, — донеслось до нее из спальни.

Бенни, в одних трусах, с банкой пива в одной руке и сандвичем в другой, застыл перед экраном телевизора. Всю ночь он добывал информацию для Маквея, не отрываясь от компьютера и телефона, призвав на помощь самых опытных программистов, чтобы залезть в частные банки данных.

— Что стряслось? — Эстелла вошла в комнату.

— Ш-ш-ш!

— Эстелла перевела взгляд на экран. В программе Си-эн-эн рассказывали о подробностях крушения поезда под Парижем.

— Ужас, — ахнула она, глядя, как на носилках пронесли по насыпи окровавленную женщину. — А что тебя так разобрало?

— Маквей в Париже. — Бенни не отрывал глаз от экрана телевизора.

— Ну, в Париже, — равнодушно протянула Эстелла, — кроме него еще несколько миллионов человек. Я бы и сама не отказалась быть среди них.

Бенни резко повернулся к жене.

— Эстелла, иди на работу, ладно?

— Тебе известно что-то, чего я не знаю?

— Эстелла, милая, иди на работу. Пожалуйста.

Эстелла Гроссман внимательно посмотрела на мужа. Когда он переходил на такой тон, это означало, что перед ней полицейский и ей нечего соваться в его дела.

— Постарайся поспать, — вздохнула она.

— Угу.

Эстелла еще раз посмотрела на мужа, покачала головой и вышла. Временами ей казалось, что Бенни слишком близко к сердцу принимает дела своих родных и друзей. Если его о чем-то просили, он готов был горы свернуть. Но когда сильно уставал, вот как сегодня, воображение начинало играть с ним злые шутки.

* * *

— Мистер Нобл, говорит Бенни Гроссман из нью-йоркского департамента полиции.

Бенни, все еще в одних трусах, сидел за кухонным столом, разложив на нем свои бумаги. Маквей просил его связаться с Айаном Ноблом из Скотленд-Ярда, если вовремя не позвонит сам. Каким-то шестым чувствам Бенни понимал, что Маквей не позвонит, по крайней мере сегодня.

За десять минут он выложил Ноблу все то, на что потратил ночь.

— Александр Томпсон, способный программист, вышел на пенсию в тысяча девятьсот шестьдесят втором году по состоянию здоровья и из Нью-Йорка перебрался в Шеридан, Вайоминг. Там познакомился с писателем по имени Гарри Симпсон, работавшим над сценарием научно-фантастического фильма для Голливудской киностудии «Америкэн пикчерс». Александру Томпсону заплатили двадцать пять тысяч долларов и заказали программу для компьютера, управляющего механической рукой, держащей скальпель и заменяющей хирурга во время операции. Это, конечно, чистая фантастика. Футурология, так сказать. Речь шла о механизме, на самом примитивном уровне орудующем скальпелем. В январе тысяча девятьсот шестьдесят шестого Томпсон создал такую программу. Три дня спустя его нашли на сельской дороге застреленным. В ходе расследования установлено, что в Голливуде писатель по имени Гарри Симпсон не значится и никакой компании «Америкэн пикчерс» в природе не существовало. Судьба программы, составленной Александром Томпсоном, неизвестна.

Дэвид Брейди проектировал точные инструменты для маленькой фирмы в Глендейле, Калифорния. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году фирму купила компания с ограниченной ответственностью «Алеймс стал» из Питтсбурга, Пенсильвания. Брейди дали задание сделать механическую руку с такой же степенью подвижности, как человеческая, которая могла бы работать скальпелем при хирургических операциях. Он выполнил серию чертежей и сдал их в свою фирму, а ровно через сорок восемь часов его обнаружили на дне собственного плавательного бассейна. Но это была инсценировка — Брейди не утонул, ему пронзили сердце тонкой пешней для льда. Двумя днями позже «Алеймс стил» вышла из дела, фирма обанкротилась. Куда подевались чертежи, неизвестно. Насколько удалось выяснить, компании «Алеймс стил» никогда не существовало. Все платежные поручения пересылались компании «Уэнтуорт продактс», Онтарио. «Уэнтуорт продактс» лопнула на той же неделе, что и «Алеймс стил».

Мэри Риццо Йорк, доктор технических наук, физик, работала в «Стендэд технолоджиз» в Перт-Амбое, Нью-Джерси, в фирме, специализирующейся на низкотемпературных технологиях. По контракту с фирмой «ТЛТ интернэшнл» из Манхэттена, занимающейся транспортировкой мороженого мяса из Австралии и Новой Зеландии в Англию и Францию, выполнила ряд исследований. Летом тысяча девятьсот шестьдесят пятого года «ТЛТ интернэшнл» решила разнообразить свою деятельность, и Мэри Йорк поручили разработать способ перевозки сжиженных газов в супертанкерах-рефрижераторах. Дело в том, что природный газ невозможно переправлять по трубопроводу по дну океана, но при низких температурах его можно превратить в сжиженный газ, залить в танкеры и транспортировать морем. Мэри Йорк начала серию экспериментов с экстремально низкими температурами. Сначала она работала с азотом, он превращается в жидкость при температуре минус сто девяносто шесть градусов по Цельсию, это примерно минус триста восемьдесят пять градусов по Фаренгейту. Потом — с водородом и, наконец, с гелием — каждый превращается в жидкость при температуре минус двести шестьдесят девять градусов по Цельсию или минус пятьсот шестнадцать градусов по Фаренгейту. При этом жидкий гелий может быть использован для охлаждения других веществ до такой же температуры. Мэри Йорк была на шестом месяце беременности. Шестнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года она "допоздна засиделась в своей лаборатории... и исчезла. В лаборатории случился пожар, все результаты экспериментов сгорели или их выкрали еще до пожара. Спустя три или четыре дня Мэри Йорк, задушенную, выловили из океана недалеко от Атлантик-Сити. Через два месяца президент «ТЛТ» покончил с собой, компания обанкротилась.

Маквей хотел узнать еще две вещи, — продолжал Бенни. — «Микротэб компани», Уолтхэм, Массачусетс, прекратила свое существование в мае того же года. И второе...

Айан Нобл записал рассказ Бенни Гроссмана на магнитофон. Попрощавшись с Бенни и поблагодарив его, он сделал расшифровку для себя. Потом забрал ленту и магнитофон и поехал в хорошо охраняемую палату Лебрюна в Вестминстерской больнице.

Прикрыв дверь, он сел рядом с кроватью и нажал клавишу магнитофона. Следующие пятнадцать минут Лебрюн, все еще с кислородными трубками в носу, молча слушал. Наконец прозвучал конец рассказа Бенни Гроссмана.

— И второе, что хотел узнать Маквей. Это касается типа по имени Эрвин Шолл, который жил в Уэстхэмптон-Бич на Лонг-Айленде.

Этот дом по-прежнему принадлежит Эрвину Шоллу, кроме того, у него есть еще два дома — в Палм-Бич и Палм-Спрингс. Шолл держится в тени, но он — большая шишка в издательском бизнесе и известный коллекционер. Кроме того, он играет в гольф с Бобом Хоупом, Джерри Фордом, а иногда и с самим президентом. Передайте Маквею — он вышел не на того парня. Это большой человек. Слишком большой. Так сказал, между прочим, приятель Маквея из ФБР, Фред Хенли.

Тут Нобл выключил магнитофон. В самом конце Бенни выражал тревогу за Маквея, и ему не хотелось, чтобы Лебрюн это слышал. Он пока не рассказал ему о крушении поезда. Слишком тяжело перенес он гибель брата, не стоило тревожить его снова.

— Айан, — прошептал Лебрюн, — я уже слышал про поезд... Знаешь, меня тоже хотели убить, но я еще жив. Двадцать минут назад я разговаривал с Каду.

— Разыгрываешь из себя крутого копа, да? — улыбнулся Нобл. — Ладно, тогда вот еще что — про это ты наверняка не знаешь. Маквей прикончил подонка, что расправился с Мерримэном и его семьей и охотился за Осборном и Верой Моннере. Он переслал мне отпечаток его большого пальца. Мы проверили — пусто. Совсем ничего. По понятным причинам я не хочу обращаться в Интерпол за более активной помощью. Выручила военная разведка, любезно снабдившая меня следующими сведениями... — Нобл вынул записную книжку и пролистал ее. — Имя убийцы — Бернард Овен. Молодцы, даже его старый номер телефона дали: 0372-885-7373. Оказалось, правда, что там сейчас мясная лавка.

— 0372 — код Восточного Берлина до воссоединения Германии, — сказал Лебрюн.

— Верно. А наш приятель был — до момента роспуска — видным оперативником Штази.

Лебрюн положил руку на трубки, выходящие из его носа, и хрипло прошептал:

— Что нужно восточногерманской тайной полиции во Франции? Особенно если учесть, что ее уже не существует?..

— Надеюсь и молюсь, чтобы Маквей поскорее оказался в Лондоне и объяснил нам это, — тихо произнес Нобл.



Глава 78

Ночью обломки поезда Париж — Мо выглядели еще кошмарней, чем днем. Мощные прожекторы освещали площадку, на которой стояли два огромных крана, стаскивавшие разбитые, перекореженные вагоны с насыпи. Ближе к вечеру зарядил мелкий дождик и разбудил спавшего под деревьями Осборна. Он сел и пощупал свой пульс. Сердце билось ровно. Противно ныли все мышцы, болело правое плечо — сильный ушиб, но в целом он был на удивление в приличной форме. Поднявшись на ноги, Осборн подошел к опушке рощи, откуда можно было наблюдать за спасательными операциями, оставаясь незамеченным. Ему нужно было как-то узнать, найден ли Маквей, живой или мертвый, но спускаться вниз он опасался, чтобы не попасться на глаза неведомому противнику. Ему оставалось только сидеть в укрытии, ждать и надеяться что-нибудь увидеть или услышать... Ужасное, беспомощное состояние, но ничего другого он не мог придумать.

Осборн поплотнее запахнул пиджак и первый раз за это время позволил себе погрузиться в мысли о Вере. Их первая встреча в Женеве. Улыбка Веры, цвет ее волос, загадочная магия глаз. Да, это была настоящая любовь.

В темноте Осборн из своего укрытия продолжал наблюдать за спасателями. Из обрывков разговоров он понял, что под поезд действительно была подложена взрывчатка. Сомнений не было: именно в них с Маквеем целились неизвестные террористы. Осборн мучительно боролся с желанием подойти к командиру отряда спасателей, назвать свое имя и потребовать ускорить поиски Маквея. Но тут проходивший мимо пожарный зачем-то снял куртку и каску и повесил их на поставленное полицейскими ограждение, неподале