Непорочная грешница

Рексанна Бекнел



Пролог

ПОЯВЛЕНИЕ НА СВЕТ

Научи свое дитя просить милости у бога,

Служить ему и святой матери церкви.

Потом дай ему свое материнское благословение,

Но не забывай о розге.

Тассер. 1513 год

Замок Мейденстон, Уэссекс.

10 июня 1135 года

Второе дитя должно умереть.

Лежавшая на широкой кровати женщина застонала, но ни Эдгар де Валькур, ни его мать, леди Хэрриет, не обратили на это внимания. Бесшумно снующая повитуха приводила в порядок свою госпожу, обессилевшую после трудных и продолжительных родов. Тем временем служанки обмыли двух младенцев и запеленали их в тонкое полотно.

Ребенка, родившегося первым, положили в колыбельку, приготовленную задолго до его появления на свет. Для второго младенца, однако, колыбельки не нашлось. Более того, судьбу этого несчастного создания и обсуждали в этот самый момент сэр Эдгар и леди Хэрриет.

— Ты хочешь, чтобы мою дочь умертвили? — не веря своим ушам, спросил сэр Эдгар. — Ты готова вот так распорядиться человеческой жизнью?

— Ради спасения я готова на все, — произнесла старуха; она и бровью не повела, услышав угрозу в голосе сына. — Всякий знает, что у близнецов одна душа на двоих. В прежние времена их обоих бы утопили. Так что радуйся, что я не разделяю языческих верований. Слава создателю, у меня куда более просвещенный ум.

Она смотрела на него пронизывающим взором, готовая встретить возражения, хотя к делам такого рода мужчины обычно не имели касательства.

— Поскольку первое дитя обрело все лучшие качества этой единой общей для близнецов души, его следует сохранить. Оно станет отрадой и благословением Мейденстонского замка — помяни мои слова — и будет ублажать тебя в старости. Но второе… — Старуха замолчала и направила в сторону крохотной девочки такой злобный взгляд, что служанка, державшая младенца на руках, невольно попятилась. — Но второе наследует все дурное и темное, что запрятано в человеческой душе. Не веришь мне — спроси священника.

Взгляд старой дамы снова впился в глаза сына. — Выбора нет. Если ты желаешь добра своей семье, убей ее сегодня же.

— Но это… противоречит законам божеским… и противно рыцарской чести.

— Только не пытайся уверить меня, сын мой, что тебе не приходилось убивать детей или женщин во славу короля Стефана и господа!

— Ну… такое случалось. Однако на войне. Согласись, существует все-таки разница?

— А что есть наша жизнь? Разве не вечная война с дьяволом? Священная война — запомни! — Старуха схватила подвязанные к поясу четки и едва не ткнула их сыну прямо в лицо.

Перед этим оружием сэр Эдгар был вынужден отступить на шаг.

— И потому ты просто обязан уничтожить это отродье дьявола! — Ноздри старой дамы затрепетали от негодования и презрения. — Ну а коли тебе недостает мужества — что ж, я возьму это на себя!

— Нет!

Едва услышав слабый голос жены, Эдгар повернулся к ней, испытывая некоторое облегчение. В вопросах войны и мира, в делах политики и в вечных склоках из-за земельных угодий он чувствовал себя как рыба в воде. Сэр Эдгар умел принимать решения, часто очень жесткие, и без страха смотрел в лицо опасностям, которые часто порождала его решительность. Именно благодаря этому свойству он занял почетное место в рядах сторонников короля Стефана, который возглавил борьбу с дочерью старого короля Генриха Матильдой. Его несгибаемый характер помог ему заполучить во владение Мейденстонский замок и все примыкавшие к нему земельные угодья.

Сэр Эдгар немало выиграл от союза со Стефаном, получив в придачу к замку руку богатой невесты, которая, став его женой, подарила ему двух сыновей, а теперь девочек-двойняшек.

— Эдгар, прошу тебя, — шепотом взмолилась жена его, леди Элла.

Сэр Эдгар с готовностью устремил на нее глаза, хотя бы для того только, чтобы избежать пронизывающего взгляда своей матери, который опалял ему кожу даже в этом жарко натопленном покое.

— Не волнуйся, — пробормотал он, сжимая ее тонкие пальцы. — Мы сохраним и вторую девочку.

— Я хочу, чтобы обе дочки остались при мне. Не позволяй ей убить мое дитя… Молю тебя… не позволяй ей этого…

Переполнявшие ее глаза слезы наконец пролились, оставив на бледном лице две узкие, влажно поблескивающие дорожки. Что и говорить, она была настоящей красавицей, его Элла, и Эдгар был готов на все, чтобы вызвать у нее улыбку. Ему не давала покоя мысль, что, люби он свою супругу чуть меньше, его мать относилась бы к ней куда лучше.

— Успокойся, жена. Тебе нужно сохранить силы — как-никак предстоит выхаживать ребенка…

— Детей, муж мой, детей, — продолжала молить она. — Господь благословил нас дважды. Скажи, как они выглядят?

— Как выглядят… как выглядят?.. Как все младенцы — как же еще? — Сэр Эдгар пожал плечами, поскольку одарил дочек лишь поверхностным взглядом. Сыновья заинтересовали бы его гораздо больше.

— Принеси их мне, — попросила Элла, сжимая его руку. — Я хочу увидеть моих дочурок.

— Только одну, первую, — приказала леди Хэрриет, останавливая служанку, которая продолжала держать на руках вторую девочку.

— Нет, обеих, — взмолилась леди Элла, вглядываясь в лицо мужа, на котором проступило сомнение. — Я уже подарила тебе двух сыновей, — едва слышным шепотом напомнила она сэру Эдгару. — Как можешь ты лишать меня права видеть моих дочек?

С минуту сэр Эдгар колебался. Церковь, разумеется, не одобрила бы убийства ребенка. С другой стороны — зачем убивать? Можно ведь просто-напросто бросить ребенка в лесу, впрочем, это равносильно убийству. Тем временем Элла продолжала сжимать ему руку, напоминая о себе.

— Я подарю тебе еще сыновей, муж мой. Зал в твоем замке наполнится красивыми, сильными юношами. Об одном только тебя молю — сохрани моих девочек!

Ее глаза жгли сэра Эдгара, словно уголья, а пальцы с неожиданной силой цеплялись за его руку. И опять — обычное дело — его плоть воспряла в ответ на ее прикосновения: прошло уже много времени с тех пор, как они вместе делили ложе. Если он не оставит вторую дочь в живых, его жена будет предаваться скорби — как в тот год, когда умер их первенец. «Тоже девочка», — вспомнил сэр Эдгар. Тогда леди Элла не допускала его к себе очень и очень долго, и сэр Эдгар не желал, чтобы это повторилось.

— Тебе дадут твоих дочерей. Обеих, — пообещал он, поддаваясь порыву великодушия.

Когда же она улыбнулась ему трепетными бескровными губами и подняла на него глаза, наполненные слезами благодарности, сэр Эдгар расправил плечи — он был горд, что имел возможность доставить своей жене минуты счастья.

Леди Хэрриет пробурчала себе под нос какое-то ругательство, но Эдгар не обратил на нее внимания: в данный момент он был занят важным делом — высчитывал, когда настанет заветный час и его жена возляжет с ним снова. Взмахом руки он приказал служанкам поднести леди Элле обеих дочек. Увидев, как она обнажила груди, чтобы кормить двух младенцев разом, сэр Эдгар ощутил такое волнение, что понял — отпущенный им себе двухнедельный срок воздержания, судя по всему, превратится в настоящую пытку.

Когда рыцарь покинул жарко натопленные покои роженицы, в надежде отыскать какую-нибудь смазливую служанку, которая бы статью и цветом волос хотя бы отдаленно напомнила ему супругу, за ним следом поспешила его мать, леди Хэрриет.

— Как же глуп ты, сын мой, что позволяешь греховному стержню, который находится у тебя между ног, руководить твоими поступками.

— Она жена мне! — взревел сэр Эдгар, в очередной раз принужденный обстоятельствами встать между женой и матерью, словно между молотом и наковальней.

— Да, она твоя жена, это верно, — зловещим эхом откликнулась леди Хэрриет. — И второй ребенок тоже твой. Помни, однако, что это отродье в один прекрасный день может стать причиной гибели всего твоего рода!

— Я принял решение! А посему, женщина, удались отсюда! — грозно молвил сэр Эдгар, чувствуя, как улетучиваются все приятные мысли, вызванные проявленным им великодушием и предвкушением радостей от близости с женой.

Леди Хэрриет никогда прежде не боялась сыновнего гнева, не устрашил он ее и теперь.

— Тебе бы следовало пометить ее. Ту, вторую. Они так похожи друг на друга, что нужен хоть какой-то знак различия. Пометь вторую дочку, чтобы знать, кого ты должен опасаться, — мой тебе совет!

По прошествии лет сэр Эдгар неоднократно сожалел о содеянном, однако ни разу не обмолвился об этом и словом.

А тогда он торопливым шагом вернулся в покои роженицы и потребовал, чтобы служанки доставили ему близняшек. Леди Элла спокойно спала, пребывая в полнейшем неведении о происходящем. Первую девочку, которую леди Элла уже назвала Беатрис, сэр Эдвард осмотрел чрезвычайно тщательно, отмечая про себя все особенности ее внешности: крохотный подбородок, пухлые щечки, темные глазки, пушок светлых волос на головке.

Вторая девочка — она пока продолжала оставаться безымянной — была абсолютной копией своей сестры. Даже бровки она хмурила точно также, как Беатрис, и ушные раковины у нее были такой же формы. И сэр Эдгар, отчаявшись найти хотя бы малейшее отличие между сестрами, решил последовать совету матери. Чувствуя себя не лучшим образом, он раскалил на пламени свечи перстень с печаткой и притиснул горячий металл к нежной коже ребенка.

Девочка дернулась и подняла крик — такой громкий, что он мгновенно разбудил ее сестру Беатрис, которая тотчас принялась ей вторить. Но Эдгар де Валькур и бровью не повел, продолжая прижимать перстень к ножке дочери, пока в комнате не запахло паленым. Потом он отнял кольцо и оглядел дело рук своих.

Чуть дымившийся багровый шрам обезобразил нежную кожу ребенка. Это зрелище, как и пронзительные крики, вырывавшиеся из двух детских ротиков, напомнило вдруг Эдгару де Валькуру о душах мучающихся в аду грешников, которые корчатся в неугасимом адском пламени, вопят от боли, сгорают и снова возрождаются для мук — еще более горших. Его большое сильное тело содрогнулось от ужаса, и в течение минуты он раздумывал — не последовать ли, пока не поздно, совету матери и не избавиться ли от ребенка совсем? А вдруг хоть что-то из того, о чем она говорила, сбудется? Жена Эдгара шевельнулась во сне, и де Валькур в который уже раз передумал. Элла не простит ему убийства дочери. Она будет вечно пребывать в печали и вряд ли допустит его до себя.

Де Валькур протянул крошечное тельце служанке, следившей за ним широко открытыми от ужаса глазами. Послав в ее сторону предупреждающий взгляд, налагавший на ее уста печать молчания, сэр Эдгар повернулся и вышел из покоев.

В конце концов, он удовлетворил и жену, и свою мать. А коли такой исход дела их не устроит, им придется отведать его тяжелой руки.



ВОСХОЖДЕНИЕ

Твоим зовется то,

Что зажмет в державной деснице твой король.

Кроули. 1550 год


Глава первая

Замок Мейденстон, Уэссекс.

Апрель 1153 года от Рождества Христова

Она знала, что замок долго продержаться не сможет. Слишком много солдат перевалило через холм. Они приближались нескончаемыми волнами, следуя за алым штандартом, на котором были изображены два черных медведя, скалившие зубы друг на друга.

И все же, небрежно плюнув меж зубцов каменного парапета, Линни де Валькур всем своим видом давала понять, что от защитников замка она ждет быстрой и решительной победы.

— Вот глупцы. Только время зря теряют под крепостными стенами. И людей, — заявила она с показной уверенностью. — Генриху Анжуйскому не взять Мейденстонского замка, как не захватить ему ни пяди Уэссекса, да и вообще — ни клочка британской земли, — с юношеским апломбом добавила она. — Он уже захапал большую часть Уэссекса, — проворчал сэр Хью, капитан замковой стражи ее отца, вглядываясь в густые шеренги неприятеля.

— Как бы то ни было, Мейденстона им не взять, — сказала Линии. Впрочем, уверенности в ее тоне поубавилось, когда она спросила чуть не шепотом: — Вы ведь не сдадите им замок, правда?

Сэр Хью продолжал неотрывно наблюдать за неприятельским войском, первые ряды которого уже почти достигли деревни. Бесконечный поток жителей направлялся в сторону замка. Крестьяне, напуганные тревожным известием о нападении, волокли за собой детей и кое-какой домашний скарб, который они ухитрились собрать за считанные минуты. Линии видела: сэр Хью уже дважды раскрывал было рот, чтобы подать команду, но всякий раз удерживался, стискивая зубы.

— Поднять мост! — наконец проревел он, обращаясь к стоявшему рядом солдату.

— Рано еще! Подождите немного! — воскликнула Линни, повинуясь внезапному порыву.

Суровый взгляд сэра Хью, однако, мигом отбил у нее охоту противоречить.

— Изволь-ка уйти со стен, а то как бы проклятие, которое лежит на тебе, не сказалось на моих людях. А их ведь и так немного. — Когда устремленные на нее взгляды солдат подтвердили слова их начальника, Линии оторопела и даже на шаг отступила от сэра Хью.

Тот, должно быть, заметил это: грубые черты его лица несколько смягчились.

— Иди в большой зал к своей сестре, — приказал он. — И передай бабке, что я пришлю известие, — он криво усмехнулся, — если будет о чем извещать.

Линни кивнула и, приподняв подол грубой домотканой юбки, стала спускаться по винтовой лестнице во двор замка. Говоря о лежавшем на ней проклятии, сэр Хью не хотел ее обидеть. Она была уверена в этом. Просто на суровом воине сказалось напряжение предстоящей битвы. Сэр Хью не принадлежал к тем, кто смотрел на нее широко раскрытыми от страха глазами. Он не крестился, как это делали прочие, когда она неожиданно оказывалась в поле их зрения. Причина его суровости и даже грубости крылась, в проклятой войне между королем Стефаном и нормандским узурпатором Генрихом Плантагенетом. Бесконечной войне, которая велась сначала против Матильды и вот теперь против ее сына. Ну почему, спрашивается, эти жаждавшие крови рыцари не могли оставить их в покое? Так думала девушка, спускаясь по узким ступенькам и вслушиваясь в звон и скрежет цепей — свидетельство того, что подъемный мост Мейденстонского замка стали тянуть вверх.

И сразу же послышались испуганные крики тех деревенских жителей, которые не успели пробраться в замок и остались за его стенами. Одновременно в воздухе потянуло дымом. «Враги подожгли деревню», — в тревоге подумала Линни.

— Чтоб вы все провалились в ад! — пробормотала девушка, вне себя от печали и горя. — Чтоб вас всех, кто идет под штандартом с черным медведем, проглотил бы дьявол!

Линни даже пожалела, что не обладает качествами, какие ей приписывали. Да представься ей хотя бы малейший шанс отправить солдат Генриха Анжуйского прямиком в ад, она бы не задумываясь сделала это. Враги горели бы в вечном адском пламени, а ее дом и люди из деревушки Мейденстон были бы спасены.

«Вот тогда все бы возлюбили меня», — подумала Линни, представив себе на мгновение, каким волшебным образом переменилась бы ее жизнь, соверши она нечто героическое и благородное по отношению к жителям Мейденстона…

— Прочь с дороги! — произнес грозный голос, , мигом возвращая ее к реальности.

Она торопливо сбежала по ступенькам к подножию каменной лестницы, а за нею спустился один из солдат замковой стражи. Ясное дело, он не спутал ее с сестрой Беатрис — иначе не был бы таким грубым. Впрочем, простой наряд Линни всегда являлся ее отличительным знаком — у Беатрис платья были куда богаче и сшиты лучшими мастерицами. К тому же Беатрис не стала бы бродить по замку в разгар военных приготовлений — только она, Линни, была способна на подобную глупость. Беатрис сейчас наверняка находилась в большом зале замка, успокаивая напуганных вилланов, командуя на кухне или занимаясь каким-нибудь другим домашним делом.

Во внутреннем замковом дворике Линии заколебалась, не зная хорошенько, куда себя деть в минуты всеобщей тревоги и сумятицы. В другом конце двора, у ворот, которые вели в главный зал Мейденстона, Линии заприметила старуху, тяжело опиравшуюся на клюку одной рукой: другой она размахивала, отдавая команды.

«Нет уж, в зал она не пойдет», — сразу же решила девушка. Даже в самые лучшие дни ее бабка, леди Хэрриет, видеть не могла своей младшей внучки. Ну а сегодня, в столь чрезвычайных обстоятельствах, старуха вряд ли станет сдерживать свой ядовитый язык и разом позабудете правилах, налагаемых хорошим тоном и воспитанием.

В следующую минуту Линии услышала громкий голос отца, а еще через минуту, обшарив взглядом замковые укрепления, обнаружила и его самого, шествовавшего вдоль зубцов восточной стены. Он отдавал распоряжения и жестами приказывал своим людям занять тот или иной опасный участок обороны.

Сэр Эдгар в этот день был облачен в кожаный жилет с вышитым на нем родовым гербом де Валькуров — золотым грифоном на лазурном фоне. За его плечами развевался короткий синий плащ, а располневшую с годами фигуру стягивал тяжелый, выложенный золотом рыцарский пояс, придававший сэру Эдгару вид грозного и могущественного владыки, каким, впрочем, его и считала народная молва.

Отец Линни отличался исключительным мужеством, силой и хитростью. Хотя девушке чаще приходилось видеть его за пиршественным столом, нежели на поле брани, объяснялось это тем, что последние десять лет жизни он провел в относительном покое и от него только и требовалось, что пить да обжираться. Его дочь не помнила — да и не могла помнить — того времени, когда он сражаются бок о бок с королем Стефаном, помогая тому отобрать королевский венец у незаконной дочери старого короля.

Тем не менее длинными зимними вечерами в замке она часто слышала рассказы о его бранных подвигах, о том, к примеру, как король Стефан лично посвятил его в рыцари задолго до того, как сам стал королем, или о том, какие сэр Эдгар совершил деяния, когда его приняли в личную дружину Стефана, и какие награды получил он за верную службу. Заводили там обычно разговор и о браке сэра Эдгара с кузиной Стефана Эллой, одной из красивейших женщин края. Более же всего были в ходу истории о том, как сэр Эдгар взял штурмом Мейденстонский замок — что случилось сразу же после смерти старого короля — и удерживал его твердой рукой, несмотря на все попытки Матильды захватить замок, а заодно и корону Британии у Стефана.

И вот теперь сын Матильды предпринял новую попытку овладеть замком — и, судя по всему, с куда более значительными силами.

Линни нырнула в укрытие, образованное стеной кухонной пристройки и частоколом, окружавшим садик, где росли лекарственные растения. Внутренний дворик замка был забит возбужденными перепуганными людьми, собаками и мычавшим со страха рогатым скотом. Над толпой стояло облако неоседающей пыли, которая забивалась в. глотку и заставляла слезиться глаза. И все же Линни продолжала немигающим взглядом следить за отцом, отмечая каждое его движение.

«Эх, был бы здесь Мейнард», — подумала Линни в тот момент, когда сэр Эдгар приблизился к сэру Хью и встал с ним рядом. Вместе они принялись обозревать ряды быстро приближающегося неприятельского войска. Ее брат, жестокий и неотесанный мужлан, порой бывал невыносим, но воином он был не менее отважным, чем их отец, и обладал опытностью побывавшего во многих сражениях рыцаря.

Увы, Мейнард находился в Мелкомб-Регисе со всей дружиной сэра Эдгара — конными рыцарями, лучниками и пехотинцами. Мейденстон защищали только замковая стража и те из вилланов, кто умел владеть оружием и кому удалось пробиться в замок до того, как был поднят подъемный мост.

Холодок страха пробежал у Линни по спине, и она зябко поежилась. «Гарнизон Мейденстона одержать победу не в состоянии», — в который уж раз подумала девушка, хотя свыкнуться с этой ужасной мыслью ей было невероятно трудно.

Коли надежды на победу у них не оставалось, стало быть, они были обречены на поражение.

Линни выскользнула из своего убежища. Гнев бабушки и ее ругань теперь не имели никакого значения. Девушке во что бы то ни стало надо было найти Беатрис, находиться с ней рядом, если случится самое худшее. Сестре нужен близкий человек, способный ее защищать. А Линии, как обычно, ради любимой сестры была готова на все.

Приподняв повыше подол юбки, Линии бросилась через замковый двор, стараясь не столкнуться с бродившими тут и там местными крестьянами и их перепуганными отпрысками. Запах дыма в воздухе чувствовался теперь еще сильнее, громче стали крики и стенания — как со стороны захваченной неприятелем деревни, так и изнутри осажденной цитадели.

Все это походило на светопреставление. Как ни старалась Линии противиться панике, ужас проник в ее сердце — этому немало способствовали царившие вокруг хаос и сумятица. Да, перед нею разверзся настоящий ад, а поднимавшиеся над стенами клубы черного дыма свидетельствовали о том, что еще немного — и к ним явится сам дьявол.

Экстон де ла Мансе сидел, подбоченившись, в седле своего высокого боевого коня у самого въезда в деревеньку и смотрел на массивные стены Мейденстонского замка. Клубы черного дыма окрасили небо над Мейденстоном в серый цвет, что придало этой твердыне, бывшей в стародавние времена и его, Экстона, домом, чрезвычайно зловещий вид. Пока горели только амбары и другие хозяйственные постройки, находившиеся вне стен замка, однако уже одно это — по мысли Экстона — должно было поселить страх в душах миролюбивых землепашцев. Впрочем, зрелище охваченных огнем строений могло поколебать мужество и куда более твердых духом людей — в частности, Эдгара де Валь-кура и других представителей этого проклятого богом семейства.

— Селяне оказались в ловушке. Прямо перед ними — ров, а сзади наседают наши люди, — сказал сэр Рейнолд, капитан и самый близкий Экстону человек. Экстон удовлетворенно кивнул.

— Продолжайте предавать здесь все огню, пока они не опустят подъемный мост и не откроют перед нами ворота. И не забудьте вывести вперед сыне де Валькура…

— Он без сознания и едва дышит.

Экстон пожал плечами.

— Ничего не поделаешь. Он взят в бою. Должен заметить, что он неплохо сражался — для де Валькура хочу я сказать. Если он умрет — что ж, так тому, значит, и быть. Его смерть вряд ли способна повлиять на исход событий сегодняшнего дня.

Экстон испытывал душевный подъем при мысли о том, что именно он нанес роковой удар Мейнарду — удар, повредивший тому руку и лишивший его способности к сопротивлению. Впрочем, говорить об этом вслух не было необходимости. Они с Рейнолдом участвовали во многих битвах, не единожды видели смерть своих товарищей по оружию и научились понимать друг друга без слов. К тому же оба они пребывали в полнейшей уверенности, что нет лучшей доли для рыцаря, нежели погибнуть, сражаясь, на поле брани, и другой судьбы для себя не желали. По крайней мере до нынешнего дня. Теперь же Экстон вдруг ощутил необоримое желание дожить до преклонных лет, отложить в сторону испытанный меч и кинжал и стянуть с плеч металлическую тяжесть кольчуги. Сегодня он стоял у стен родного дома, который надеялся вернуть себе силой оружия. Разумеется, ему предстояло не раз еще садиться на коня, чтобы оплатить свой долг королю верной службой, но мысль обосноваться в Мейденстоне уже начала пускать корни в его сердце. Экстон решил здесь осесть, собрать под кровлей замка всех, кто еще оставался в живых из его семьи, и основательно вознаградить себя за годы скитаний в чужих краях, вернув все то, чего он был так долго лишен.

Впрочем, вернуть утраченное представлялось невозможным…

При этой мысли его затянутые в кожу перчаток руки с такой силой сжали поводья, что благородный боевой конь вздрогнул и нервно заплясал под ним. Да, в такой знаменательный момент его отцу тоже следовало бы сидеть на коне рядом с ним, чтобы насладиться долгожданным триумфом. И братьям — Уильяму и Иву — тоже.

Но никого из них здесь не было. Он, Экстон, остался единственным зрелым мужчиной в роду, а значит, наслаждаться триумфом ему предстояло в одиночестве, хотя и с мыслями о родных, которые должны были разделить с ним торжество победы. Так думал Экстон, в то время как люди его выдвигали вперед повозку, на которой лежал раненый Мейнард де Валькур. Четырежды он, Экстон, поднимет сегодня кубок в честь победы — один раз за себя и трижды за отца и старших братьев. Ровно четыре тарелки с угощением он сегодня очистит. И четырежды будет любить женщин.

При этой мысли на губах его появилась мрачная ухмылка. Вот уже несколько недель он вынужден был обходиться без женщин. Если бы не снедавшая его страшная усталость, он бы и в самом деле велел сегодняшней ночью привести к нему в спальню четырех женщин разом.

Экстон снова поднял голову и воззрился на стены замка. Очень скоро его защитники сдадутся на милость победителя. То есть на его, Экстона, милость. Это лишь вопрос времени. Мгновение триумфа приближалось, и это заставило Экстона позабыть обо всем на свете — и о женщинах в том числе. Пройдет час, другой, и его победа, а вместе с ней и падение де Валькуров станут явью.

— Он захватил сэра Мейнарда… — Они схватили молодого лорда…

— Сэр Мейнард угодил в плен к этим грязным ублюдкам! Ужасный слух с быстротой молнии распространился во внутреннем дворике замка и вскоре достиг зала в главной башне, где царила леди Хэрриет. Она стояла на каменном возвышении рядом с очагом и резким голосом отдавала команды прислуге, когда пришло это страшное известие: сэр Мейнард тяжело ранен и умирает прямо у ворот Мейденстонского замка. Враги положили его в открытую тележку, чтобы все воочию могли в этом убедиться.

Для того чтобы освободить раненого героя и заняться врачеванием его ран, де Валькурам требовалось опустить подъемный мост, открыть ворота и сдать замок.

Линни восприняла эту страшную новость так же, как и все ее домочадцы. Если раньше у них теплилась крохотная надежда на удачный исход дела, то теперь она исчезла окончательно. Без помощи брата и его дружины нечего было и думать отстоять замок у захватчиков — великое множество их собралось под стенами Мейденстона. Пока сэр Мейнард со своими воинами был на свободе, существовала возможность того, что, узнав об их бедственном положении, он придет им на помощь. Уповая на подмогу, де Валькур и его люди могли бы продержаться неделю-другую.

Но теперь Мейнард, их надежда и опора, лежал, изрубленный мечом, на грязной повозке за воротами замка.

— Бедняга Мейнард, — прошептала Линии, касаясь руки Беатрис.

— Мы должны за него молиться, — шепотом ответила ей сестра, и Линии тотчас же ее послушалась.

Она покорно склонила голову и принялась вместе с сестрой возносить молитвы за старшего брата, который никогда не оказывал им даже мимолетного внимания. Впрочем, нет, все-таки оказывал, когда хотел обвинить свою «проклятую богом сестру» — как он имел обыкновение называть Линни — в каких-нибудь греховных поступках, ответственность за которые целиком и полностью лежала на его совести.

«Сегодня все это уже не имеет значения», — напомнила себе Линии, пытаясь сосредоточиться на словах молитвы, которые нежным голоском произносила Беатрис, обращаясь к небесам: «Просим тебя, всеблагой господь, спасти жизнь нашего любимого брата. Спаси также дом наш, наше семейство и всех наших людей от напавшего на нас дикого зверя в человечьем обличье. Помоги, господи, нам, твоим верным слугам, в этот час скорби и печали…»

Молитва продолжалась долго, Беатрис молилась с упоением, а вместе с ней — чуть ли не в унисон — возносили свои молитвы и все собравшиеся в зале, наполняя воздух в завешенном ткаными коврами помещении неумолчным гулом.

Но вот двойные двери зала с шумом распахнулись, и вошел сэр Эдгар собственной персоной. Словно по мановению волшебной палочки, все звуки стихли и в просторном, заполненном людьми зале установилась мертвая тишина.

Линни и до появления отца была напугана предостаточно, но стоило ей увидеть его искаженное злобой и страданием лицо, как ее страхи возросли десятикратно. Ей доводилось видеть своего отца во гневе. Знала она также, как он выглядит, когда его обуревает бес жестокосердия. Приходилось ей-и не раз — видеть своего отца в абсолютно пьяном, непотребном виде, но таким растерянным она не видела его никогда — до сегодняшнего дня. И никогда еще не видела она его разбитым наголову. — Расступитесь все, — возгласил замковый сенешаль, сэр Джон. — Дайте пройти милорду! — Он принялся расталкивать сгрудившихся в зале людей плечами и локтями, дабы расчистить дорогу сэру Эдгару к возвышенному месту в зале, где находились его родственники и домочадцы. И вместе с криками сенешаля по залу распространилось уныние, свинцовым грузом нависшее над головами собравшихся.

Линни и Беатрис, прижавшись друг к другу и трепеща, стояли по левую руку от своей величественной бабки. Та не двигалась, опершись на клюку, и следила немигающим взором за тем, как неверными шагами к ней приближался ее единственный сын.

На какое-то краткое мгновение Линни даже зауважала эту женщину, хотя леди Хэрриет издевалась над ней всю ее недолгую жизнь. За все эти годы она не удостоила девушку ни единым ласковым взглядом или добрым словом. Всю свою любовь леди Хэрриет отдала Мейнарду и — в значительно меньшей степени — Беатрис. К Линни же она ничего, кроме злобы, не питала.

Тем не менее стальной характер этой женщины сейчас как нельзя лучше пришелся ко двору. Когда мать с сыном встретились взглядами, Линни сразу поняла, кто из них двоих сильнее духом.

— Они схватили его… нашего Мейнарда, — начал сэр Эдгар тихим, страдальческим голосом. — Он у них в плену и, судя по всему… окончательно сломлен… Они его возят в тележке для свиней.

Его голос прервался, трясущейся рукой сэр Эдгар прикрыл глаза. При виде страдания, запечатлевшегося на лице у отца, Линни сама едва не расплакалась.

— Бедненький Мейнард… Бедненький Мейнард, — без конца повторяла Беатрис, до боли сжимая руку Линни.

Одна только леди Хэрриет осталась и в горе несокрушимой, словно скала.

— Кто этот негодяй, присланный сюда по воле развратного Генриха, дабы напасть на нас в нашем же собственном доме? Кто это исчадие ада, прибывшее сюда, чтобы убивать наших сыновей и бесчестить наших жен и дочерей?

Сэр Эдгар отнял руку от глаз и поднял к матери искаженное мукой лицо. Линии всем телом подалась к отцу — не терпелось услышать имя обидчика, хотя она и была наперед уверена, что имя это ей неизвестно. В делах такого рода их с Беатрис держали в полнейшем неведении. Если Линии что и знала — то лишь благодаря деревенским сплетням, которые ей удавалось почерпнуть во время редких отлучек из замка.

Поэтому, когда сэр Эдгар сказал: «Это де ла Мансе», девушке поначалу это имя показалось незнакомым.

— Де ла Мансе! — воскликнула ее бабка и с силой впилась в рукоять посоха костлявыми пальцами. — Де ла Мансе, — снова повторила старуха, выплевывая из себя звуки этого имени, словно то было мерзейшее из ругательств. Лишь теперь Линни вспомнила, где и при каких обстоятельствах ей довелось услышать это имя.

Семейство де ла Мансе владело Мейденстонским замком до того, как король Стефан подарил его Эдгару де Валькуру за верную службу. Де ла Мансе поддерживали притязания Матильды на корону и все эти годы сражались на ее стороне. Разумеется, представители этого рода с особенной яростью готовы были биться за обладание своей былой собственностью.

«Де ла Мансе». Имя это словно на крыльях облетело просторный зал, передаваясь из уст в уста.

— Молчать! — гаркнула во весь голос леди Хэрриет и с силой стукнула своей клюкой об пол, как она всегда делала, когда ее переполнял гнев. Словно удав на кроликов, смотрела она на испуганных обитателей Мейденстона, сразу же прекративших шушукаться и перешептываться. Среди тех, кто собрался в зале, не было, пожалуй, ни одного человека, который не испытал бы на себе силу ее неукротимого нрава, поэтому люди остерегались раздражать леди Хэрриет.

— Необходимо спасти Мейнарда, — сказала леди Хэрриет, обращаясь к сыну. — Пойдем-ка ко мне.

Поскольку, сэр Эдгар в полнейшем недоумении смотрел ей в глаза, не двигаясь с места, она прибегнула к более действенному средству: с нетерпением потянула его за рукав. — Пойдем же, Эдгар!

Линии наблюдала за тем, как они уходили — впереди, опираясь на посох, шествовала старуха, всем своим обликов выражая непреклонную уверенность в себе. За ней спотыкающейся походкой неудачливого игрока следовал сэр Эдгар, а сзади поспешал сенешаль сэр Джон, в волнении заламывавший руки.

Хотя девушка сочувствовала горю отца перед лицом обрушившегося на них всех бедствия, она всей душой желала бы, чтобы этот некогда гордый рыцарь распрямил сейчас плечи и продемонстрировал хотя бы часть той уверенности в своих силах, которая ощущалась в каждом движении его престарелой матери.

— Мы должны молиться еще горячее, — прошептала Беатрис, когда трио удалилось из зала сквозь дверной проем, за которым скрывалась узкая крутая лестница. Но у Линни имелось по этому поводу иное мнение. Она высвободила свои пальцы из руки Беатрис. — Я хочу все увидеть собственными глазами. И, минуя стоявших рядом пожилую жену сенешаля и ее инвалида-сына, двинулась прочь из зала, явно направляясь во внутренний дворик.

— Подожди! — воскликнула Беатрис. — Подожди меня! Но стоило Беатрис двинуться вслед за сестрой, как ее засыпали вопросами испуганные жители Мейденстона. — Что же теперь с нами будет, миледи? — Лорд Эдгар нас спасет?

Пришлось ей отвечать на их многочисленные вопросы и по мере возможности успокаивать. Линии никто подобных вопросов не задавал. И это облегчило ее уход, ей стало грустно. К тому же она ощутила столь привычное для нее чувство одиночества. Никто не пытался узнать ее мнения, выслушать ее ответ. Все внимание людей было сосредоточено на Беатрис, у которой для каждого находилось доброе, ободряющее слово. Беатрис была чиста, словно родниковая вода, она же, Линни, считалась чуть ли не зачумленной. На нее смотрели как на исчадие ада, в то время как сестру ее почитали существом благословенным. Хотя Липни уже свыклась с положением отверженной в своей семье, временами — вот как сейчас, к примеру, — у нее в душе неожиданно поселялась обида.

Беатрис, однако же, к ее бедам не была причастна, нельзя же в самом деле винить сестру за то, что та первой появилась на свет! Так уж распорядился господь, а с его волей надлежало смириться. Более того. Линии приходилось всячески подавлять греховные помыслы, время от времени одолевавшие ее. Справиться с ними порой бывало нетрудно. К примеру, когда ей хотелось бежать, она заставляла себя степенно шествовать, когда хотелось играть на лютне или просто предаваться сладким грезам в саду, она принуждала себя вернуться к скучной домашней работе.

Но случалось, ее греховная природа одерживала верх. Вот и сейчас, она ведь отлично знала, что ей положено оставаться в зале, помогать по возможности укрывшимся за стенами замка селянам, однако же никакие блага в мире не способны были удержать ее от попытки подняться на стены.

Одарив Беатрис улыбкой, в которой было и сожаление, Линни отворила массивную дубовую дверь и выбралась наружу во дворик.

Дыма в небе стало еще больше. Мрачное черное его облако, повинуясь движению ветра, то завивалось спирально, то на короткое время успокаивайтесь, недвижно повисая над головами людей, как изготовившийся к прыжку зверь, ожидающий удачного момента. Паника, завладевшая людьми, достигла, казалось, пика, поразив как миролюбивых крестьян, так и испытанных воинов из замковой стражи. Этому немало способствовало мрачное состояние духа ее отца — в этом Линни не сомневалась. Впрочем, когда она поднялась по лестнице на восточную стену и прошла немного в сторону северной башни, ей стало ясно, отчего предались отчаянию жители и солдаты Мейденстона, а в особенности — ее отец.

На открытом пространстве между нешироким, окружавшим замок рвом и первыми строениями деревушки скопилось множество воинов неприятельской армии. У повозок, на которых обыкновенно в походе перевозили провиант и разное воинское снаряжение, был поднят полотняный верх. В этот как раз момент солдаты разгружали самую большую повозку и устанавливали высокий белый шатер, украшенный по углам четырьмя разноцветными стягами, полоскавшимися на ветру на высоких копейных древках.

Это был шатер командира вражеского войска, того самого пресловутого де ла Мансе. Что и говорить, он расположился со всеми удобствами — в то время как солдаты его жгли дома находившейся у него за спиной деревеньки!

Несчастные вилланы, которым так и не удалось пробиться в замок, стояли неподалеку молчаливой толпой и хмуро смотрели, как обращалось в прах все нажитое годами их непосильного труда. Охраняли крестьян два конных рыцаря и несколько хорошо вооруженных пехотинцев, хотя пленники, судя по всему, не предпринимали никаких попыток к бегству. Да и можно ли было осуждать их за это? Куда, спрашивается, им было бежать? И на какие средства жить, увенчайся такая попытка успехом?

«Но где же Мейнард?» — подумала девушка. Она перегнулась через край каменной стены меж двумя ее зубцами и стала внимательно вглядываться в то, что происходило во вражеском стане. Может, отец ошибся и пленение старшего брата не более чем слухи?

Но вот взгляд Линни остановился на маленькой убогой повозке, и сердце ее замерло. Там лежал беспомощно распластавшийся на спине мужчина.

«А может быть, это вовсе не Мейнард?» — в слабой надежде спрашивала себя Линни, хотя ее колотившееся сердце утверждало обратное. Лежавший был закутан в синий плащде Валькуров, но это могло ничего и не значить.

Вот человек шевельнулся, повернул голову, и Линни — даже сквозь расползавшийся вокруг густой дым — заметила цвет его волос. Они блестели, словно золотая россыпь, и походили на волосы матери — да и на ее, Линни, косы тоже.

Сердце остановилось у нее в груди. Стало быть, это все-таки Мейнард! Господь свидетель, это был он — и никто другой!

— Тебе не место здесь!

В ответ на грубое замечание сэра Хью Линни даже не повернулась в его сторону, а лишь воскликнула:

— Он еще жив! — И, переведя дух, добавила: — Неужели они хотят, чтобы он умер на наших глазах? Неужели не позволят нам перебинтовать его раны?

Сэр Хью подошел к ней поближе и тоже стал всматриваться в расположение неприятельских войск.

— Условие его освобождения — сдача замка. Как только мы опустим подъемный мост и откроем ворота, нам предоставят возможность позаботиться о молодом лорде.

Линни с трудом проглотила комок в горле и подняла глаза на сэра Хью. — А мы сдадим замок?

Ответ, однако, она получила из других уст. На стену вбежал паж и остановился, запыхавшись, перед капитаном.

— Миледи велела, — он замолчал, чтобы перевести дух, после чего поправился: — Я хотел сказать, лорд Эдгар велел вывесить белый флаг.

Расширившимися от удивления и ужаса глазами. Линни наблюдала за тем, как сэр Хью повернулся к двум солдатам замковой стражи и махнул им рукой. Те послушно стали вывешивать на стену свернутую в рулон белую полотняную материю. Даже не видя, как, раскручиваясь, рулон падает вниз по стене, Линни отлично себе это представила. Словно разматывали траурные пелены с покойника, и глазам во всем безобразии представал труп. Только в данном случае трупом виделась Линни вся ее предыдущая жизнь. Существованию семейства де Валькур в замке Мейденстон был положен конец, оставалось лишь справить тризну по ней.

Как только на стене появилось белое полотнище, со стороны неприятельского лагеря послышались громкие возгласы. Крики ликования и ужаса слились воедино. Кричали, а вернее — плакали и стонали от печали, но и от облегчения тоже, захваченные в плен несчастные крестьяне. Захватчики тоже кричали, но это были вопли торжества и радости. От палатки, украшенной штандартами, отделился всадник и, горяча коня, поскакал ко рву, ловко объезжая ряды торжествующих солдат. Над ним развевалось алое полотнище с изображенными на нем черными медведями. На фоне сгустившихся дымных сумерек штандарт де ла Мансе полыхал, словно огромный алый цветок, а его тяжелые бархатные и складки победно трепетали на ветру.

Всадник подскакал к стене и принялся разъезжать туда-сюда перед воротами в ожидании, когда опустится подъемный мост. В эту минуту Линии до такой степени была во власти страха и гнева, что принялась возносить молитвы) призывая все возможные кары на голову ничего не подозревавшего молодого человека. «Хоть бы ты свалился со своей 6 лошади прямо в ров — и утонул там. Чтоб ты утоп, гадкий хлыщ!» — мысленно пожелала она юноше.

Впрочем, Линни умом понимала, что не этого статного всадника ей следует бояться. Где-то там, за его спиной, скрывался ужасный де ла Мансе, человек, уже готовый войти в Мейденстонский замок как победитель, который — вне всякого сомнения — ненавидел и презирал все ее семейство.

Девушка во все глаза смотрела на величественный белый д, шатер, пытаясь представить себе, как выглядит его владелец, изгнанный из Мейденстонского замка ее отцом восемнадцать лет назад. Это случилось еще до того, как она появилась на свет, но Линии подозревала, что событие это самым роковым образом должно было отразиться на всей ее дальнейшей жизни и в корне переменить ее.

По ее спине пробежал холодок страха. Между тем подъемный мост опускался все ниже и ниже, а дым от горевших деревенских построек стал рассеиваться. Линни оставалось только вернуться в зал к сестре и отцу. В минуту, когда весь их привычный мир рушился, им лучше всего держаться вместе.



Глава вторая

— Они похожи на побитых собак, поджавших хвосты.

Экстон де ла Мансе в тот момент торжествовал победу и не мог сдержать улыбку, услышав это замечание Питера. Что и говорить, его младший брат в карман за острым словцом не полезет. Юноша впервые отправился на войну и теперь находился под крылышком старшего брата. Рыцарские законы чести требовали, чтобы Питер проходил курс рыцарских наук при другом знатном вельможе, но мать очень уж боялась за младшего сына. По правде сказать, ей вовсе не хотелось, чтобы Питер стал рыцарем. Ее муж и два старших сына и без того заплатили тяжкую дань войне, и их тела давно уже истлели в фамильном склепе.

Питер, однако, очень хотел стать рыцарем и в конце концов уговорил мать. Однако, настояв на своем, она сама выбрала младшему сыну наставника в воинских искусствах. По мнению госпожи де ла Мансе, лучшего учителя, чем Экс-тон, для младшего брата было не сыскать. К тому же старший брат мог не только обучать Питера, но и приглядывать за ним по-родственному.

Хотя подобное решение кем-то со стороны могло быть воспринято с насмешкой, после года, который братья провели в совместном походе, Экстон де ла Мансе оценил в полной мере предусмотрительность матери. Так уж случилось, что Питер — несмотря на свою молодость — оказался куда лучше приспособленным к жизни воина, нежели Уильям и Ив. Младший брат Экстона был быстрый, как молния, храбрый, как лев, и уже снискал признание за свое умение владеть копьем и мечом. Кроме того, он отлично знал и любил лошадей, причем всех подряд — от обозной клячи до хорошо выученного боевого коня.

Так что никто не удивился, когда Питер пожелал участвовать с братом в набеге на Мейденстонский замок — тот самый, где при другом развитии событий Питер должен был появиться на свет. Экстону вдруг пришло в голову, что в его войске нет человека, более подходящего для ведения переговоров о сдаче замка. Питер — единственный из четырех братьев де ла Мансе никогда в жизни не переступал порога Мейденстонского замка, поскольку родился во времена вынужденных странствий семейства де ла Мансе по просторам Нормандии. К тому же Экстон отлично сознавал, какому унижению он подвергнет своих врагов де Валькуров, заставив их вести переговоры с почти еще мальчишкой.

Теперь старший де ла Мансе с напряжением следил, как реял его алый с черными медведями стяг у подъемного моста, который в этот как раз момент опускался на железных цепях. Де Валькурам придется пережить не одно только это унижение. Их будет куда больше — уж он, Экстон де ла Мансе, проследит за этим лично.

К сожалению, теперь ему не удастся убить ни старшего де Валькура, ни его сына — в том, разумеется, случае, если они станут соблюдать условия договора. Так распорядился Генрих. Конечно, вступи они в бой — тогда дело другое. Но сдача замка последовала слишком быстро, и, коль скоро де Валькуры объявят себя его, де ла Мансе, пленниками, ему — хочешь не хочешь — придется брать их под защиту. При этой мысли руки Экстона сами собой сжались в кулаки — его враги находились в полной его власти, а он — сообразуясь с волей герцога Нормандского — должен был вежливо им улыбаться. И все потому, что Генрих желал обеспечить мир во вновь покоренных землях!

Конечно, сын де Валькура все еще мог умереть от ран. Экстон поразился силе, с какой молодой де Валькур цеплялся за жизнь. Что же касалось его отца, то Экстон уже был не вправе поднять Против него меч — разве что тот сам напросится на поединок…

Впрочем, господь справедлив и вполне может снизойти к его, Экстона, молитвам.

С другой стороны, о справедливости в этом мире оставалось только мечтать. Нет ее на земле — и все тут. Эх, кабы не рыцарское слово, которое обязывало его подчиняться приказам герцога! Матильда не единожды учила своего сына Генриха: убивайте сыновей в бою, женитесь на дочерях в мирное время и, по возможности, не губите и не разоряйте мирное население. И он, Экстон, вынужден был следовать наставлениям матери своего сюзерена.

К примеру, он сжег не так уж много крестьянских домов и построек. Ровно столько, сколько было нужно, чтобы поселить в сердцах вилланов страх. Ни больше и ни меньше. Сказать по правде, он поступил бы так же и без приказов Генриха — как-никак это ведь его земля, хотя он и был разлучен с нею с девятилетнего возраста.

Когда старый король Генрих умер, Аллен де ла Мансе с женой и тремя сыновьями находился в Нормандии, где состоял в свите его дочери Матильды и его внука, тоже Генриха. Отсутствие Матильды в Англии развязало руки ее кузену Стефану, который успел захватить все укрепленные замки, а заодно и корону Англии, прежде чем Матильда успела на это отреагировать.

Эдгару де Валькуру в Мейденстонском замке почти не оказали сопротивления — некому было. Стефан же пренебрег призывами Аллена де ла Мансе к справедливости и тем самым лишил семейство родного крова и обрек на многолетние скитания. Но все эти долгие восемнадцать лет Экс-тон не забывал, что дом у него все-таки есть. Помнили об этом и его родители.

Так что он вовсе не собирался разорять свое родовое гнездо и тем более жечь его или убивать жителей. Наконец-то Мейденстон принадлежал ему. Уже опустился подъемный мост, перекрывая крепостной ров, — и ему, Экстону, оставалось только войти в замок и вступить во владение своей собственностью. Черт с ним, с этим де Валькуром! Пусть забирает своего израненного сына — все равно тот никакой угрозы теперь не представляет. Даже если он и останется в живых, никогда ему больше не поднять меча — слишком уж сильно изуродована его правая рука.

И еще одно намерение было у Экстона: жениться на старшей дочери, если у де Валькура окажется таковая. Он обязательно женится на этой женщине, какой бы она ни оказалась — красивой ли, уродливой, светловолосой или, наоборот, смуглой, как головешка. Женится, а потом постарается сделать ей ребенка — и как можно скорее. Только в этом случае он может быть уверен, что никто не заявит своих претензий на Мейденстон. Такого права не будет иметь никто.

Юноша с алым штандартом во главе процессии проехал по мосту, миновал арку ворот и оказался на замковом дворе. Линни и Беатрис наблюдали за всадником сквозь узкое, похожее на бойницу, оконце в отведенных им в замке покоях. Молодой человек был плотного телосложения, с темными, завивавшимися кольцами волосами; он кривил губы в высокомерной улыбке, которая тотчас вызвала у Линни острое раздражение. «Кто он, этот самоуверенный петушок? — задавалась вопросом девушка и сама же себе отвечала: — Без сомнения, сын де ла Мансе».

Двери в их с Беатрис покои с грохотом распахнулись, и сестры как по команде вздрогнули. Впрочем, напрасно — в покои вошла их бабка, леди Хэрриет, в сопровождении служанки по имени Ида.

— Ну-ка отойди в сторону, девчонка, — сказала леди Хэрриет и, вцепившись в руку Линни крепкими, словно железными, пальцами, отстранила внучку от окна.

Линни привычно попятилась от старухи. Сколько она себя помнила, после прикосновений бабки на ее теле всегда оставались синяки. Не то чтобы старуха намеренно старалась сделать ей больно, просто жестокое обращение с нелюбимой внучкой вошло у леди Хэрриет в привычку. Ничего подобного по отношению к Беатрис старуха себе не позволяла. Впрочем, синяки довольно быстро заживали.

Леди Хэрриет придвинулась к Беатрис, тоже высунулась из окна и облегченно вздохнула.

— Слава создателю, они везут с собой Мейнарда. Глянь, вон его повозка.

При этих словах Линни снова качнулась вперед кокну и даже встала на цыпочки в надежде разглядеть хоть что-нибудь над головами бабки и сестры. Впрочем, единственное, что она увидела, был полотняный верх, закрывавший повозку.

— Чума возьми этого де ла Мансе! — мстительно пожелала старуха и так злобно скривила рот, что обе девушки с удивлением на нее взглянули. — Чтоб он в ад провалился со всем своим семейством да не позабыл прихватить с собой и этого парня.

На этот раз Линни готова была согласиться с каждым словом бабушки. Да, этому парню самое место в аду. Беатрис тем временем пыталась успокоить старуху, которая тряслась, словно в лихорадке. — По-моему, опасаться надо вовсе не этого юнца… Не будь дурой. Он тоже де ла Мансе — сын проклятого Аллена. Нам надо опасаться их всех! Ах, знать бы, как извести его…

Леди Хэрриет с силой стукнула кулаком о каменную стену и отвернулась. Злость у нее на лице уступила место горечи. — Это он должен был лежать сейчас на повозке, истека кровью. Он, а не Мейнард. — Она перевела взгляд на Линии и еще больше помрачнела.

Линии снова инстинктивно отпрянула от бабки. Она хорошо знала этот взгляд старухи, который мигом превращал ее в испуганное беззащитное существо. Оттого-то она и старалась всегда держаться от леди Хэрриет подальше, но сейчас такой возможности не было.

— А вина за весь этот позор лежит на дьявольском отродье, которое живет среди нас, — прошипела леди Хэрриет. — Я, как всегда, оказалась права. Сначала от лихорадки умер твой брат, потом твоя мать отдала богу душу, и вот опять на нашу семью обрушилось бедствие — а все из-за того, что ты проклята богом!

Если бы Линни не увернулась, тяжелый посох, который старуха сжимала в руке, обрушился бы на ее плечи. Но она с детства затвердила этот урок: с бабкой надо держать ухо востро.

Теперь, когда Линни находилась на безопасном от старухи расстоянии, настал черед заволноваться ее сестре и служанке. Беатрис заломила руки, а Ида осенила себя крестным знамением, чтобы защититься от темных сил, исходивших — по ее мнению — от Линни. Тем самым и служанка, и даже сестра, быть может, того не желая, как бы отрекались от нее, отторгали ее от себя. Когда девушка осознала это, ее сердце пронзила острая печаль.

Но при этом она скорее бы умерла, нежели призналась — особенно бабке — в том, как болезненно задело ее их отношение.

Как всегда, первой на помощь ей поспешила Беатрис. Сжав запястье леди Хэрриет, она заставила ее отвести посох в сторону.

— Эти ссоры ни к чему не приведут. Нам нужно поскорее спуститься во двор, чтобы осмотреть раны Мейнарда. Подпустят ли нас к нему? Разрешат ли перенести его в покои?

— Кто знает, что у них на уме? — бросила леди Хэрриет. — Ведь они все равно что язычники — что бы там ни говорил отец Мартин.

Перед чистотой и рассудительностью Беатрис леди Хэрриет не могла устоять и постепенно сменила гнев на милость. Она помолчала и тяжело вздохнула.

— Эдгар дожидается посланцев де ла Мансе в большом зале, чтобы выслушать их условия. После чего они, вероятно, ответят и на наши вопросы. Но снисхождения от них не ждите — его не будет.

Леди Хэрриет посмотрела на Беатрис, и ее голос дрогнул от нежности.

— Нам необходимо защитить тебя, Беатрис. Если кто-нибудь из этих негодяев положит на тебя взгляд, неизвестно, будет ли в нашей власти защитить тебя от всяческих ужасов, которые могут затем последовать.

— Ужасов? — Молочно-белое лицо Беатрис побледнело еще больше, сделалось пепельным. — От каких таких ужасов? Что ты хочешь этим сказать?

— От насилия, хочу я сказать, вот что, — хрипло каркнула в ответ леди Хэрриет. — Солдаты победившей армии имеют обыкновение насиловать женщин. Но красота твоя и чистота могут оказать нам услугу и спасти нас. Даже Генрих — этот мальчишка, которому хватает дерзрсти называть себя королем, должен иметь понятие, что богатых наследниц лучше брать в…

Тут она замолчала и скривилась, словно от зубной боли, поняв, к какому выводу, сама того не желая, пришла. Об этом же подумала и Линни. Ясное дело, Генрих должен знать, что невесту с приданым нужно брать в жены — какой смысл подвергать ее насилию, как какую-нибудь крестьянку? Но, о каком приданом может идти речь после того, как де ла Мансе взял замок? Из богатой наследницы Беатрис разом превращалась в нищенку, поскольку де ла Мансе — и в этом не могло быть сомнения — готовился прибрать к рукам все достояние де Валькуров!

Линии приблизилась к сестре и положила руку ей на плечо, чтобы хоть немного ее ободрить.

— А вдруг нам удастся убежать? — пробормотала она и с надеждой посмотрела на бабушку, возлагая надежды на ее решительность.

Леди Хэрриет презрительно наморщила нос. Однако, прежде чем из ее уст вырвалась колкость в адрес внучки, в покои сестер влетела их старая нянька Норма.

— Милорд… Милорд Эдгар просит вас, миледи, спуститься в большой зал. — Щеки женщины раскраснелись, она тяжело дышала. Видно было, что два пролета лестницы до спальни близняшек она преодолела бегом, что было уж чересчур для женщины ее комплекции и возраста. Слова ее до чрезвычайности напугали Линни и Беатрис.

— А как быть с Беатрис? — осведомилась леди Хэрриет. — Милорд говорил о ней?

— Он велел мне сопроводить ее в лазарет и собрать там все, что потребуется ей для перевязки. А потом мы должные ней спуститься во двор к Мейнарду. Молодого лорда велено отнести в караульную.

Леди Хэрриет не колебалась. Напоминание о том, что ей пора выполнять свои обязанности, заставило ее действовать без промедления. Она решительным жестом отстегнула висевшую на поясе связку ключей и вложила ее в руку Беатрис. Потом, подтолкнув девушку к двери, сказала:

— Я присоединюсь к тебе у постели Мейнарда, как только покончу с делами в зале. Подумать только — они велели отнести в караульное помещение человека, которому предстояло стать господином в этом замке!

Леди Хэрриет с отвращением сплюнула, после чего окинула ледяным взглядом Линни.

— А ты убирайся с моих глаз долой. Для одного дня ты вызвала достаточно неприятностей и бед. Как жаль, что Эдгар в свое время меня не послушал!

С этими словами она развернулась на каблуках и вышла из покоев, но долго еще стук ее посоха по каменному полу эхом отдавался под сводами коридора. И даже когда он затих, Линни еще какое-то время слышала лишь шум крови у себя в ушах. Всеобщее молчаливое осуждение, давно уже ставшее привычным, сегодня ощущалось особенно болезненно, давило на нее.

Уж она-то отлично знала, что имела в виду бабка. «Почему тебя не убили при рождении?» — вот что хотела она сказать. По мнению старухи, смерть Линни избавила бы семейство де Валькур от обрушившихся на него беД. Что ж, беда и в самом деле стояла у порога, и очень возможно, что в этом была и ее, Линни, вина. Она закрыла глаза и почувствовала, что сейчас, сию минуту, рухнет на пол — ужас, связанный с мрачными обстоятельствами ее рождения, одолел ее. Неожиданно чья-то рука подхватила ее под локоть, и окутавшая сознание черная мгла стала постепенно рассеиваться.

— Ты ни в чем не виновата, — взволнованно прошептала ей на ухо Беатрис.

Линии вздрогнула. Славная, добрая Беатрис. Если бы не ее глубокая привязанность, вряд ли бы она, Линни, дожила до сегодняшнего дня. Но облегчить ей жизнь было не в силах Беатрис, хотя уже одно то, что она не признавала грубых суеверий и не верила в тяготевшее над Линии проклятие, значило для девушки чрезвычайно много. Между ними существовала тесная душевная связь, о которой окружающие не подозревали. Беатрис была единственным существом, любившим Линни, и та отвечала ей взаимностью со всем жаром своего не избалованного лаской сердца.

Вот и теперь ей было достаточно услышать несколько добрых слов и заручиться нежным рукопожатием сестры, чтобы к ней вернулось самообладание. Она посмотрела 1 ясные глаза Беатрис и погладила ее по щеке.

— Спасибо тебе, Би. Большое спасибо. Впрочем, не так уж важно, по чьей вине нас постигла беда. Сейчас главное что она пришла и стучится в наши двери.

Беатрис кивнула в знак согласия и прикоснулась лбом ко лбу Линии, как это делали они в детстве. В эту минуту Линии ощутила невероятную близость с Беатрис, и желание зщитить сестру от всяческих опасностей выросло в ней во ст(крат.

Первой отстранилась Беатрис. — Мне пора идти к Мейнарду… — Ни в коем случае, — запротестовала Линии, не отпуская руки Беатрис. — Нельзя тебе выходить во двор в одиночестве, когда там враги так и шныряют.

— Со мной пойдет Норма, — Беатрис взглянула на престарелую няньку, которая, сидя на лавке, пыталась отдышаться.

— Нет, Норма пойдет со мной, — наставительно сказал Линии.

— Но разве ты не слышала, что сказала бабушка? К Мейнарду пойду я, а ты останешься здесь.

Но переубедить Линии было не так-то просто. Разумеется, ей вовсе не улыбалось идти во двор, где сновали захватчики, да и видеть кровоточащие раны брата тоже, но еще меньше ей хотелось, чтобы с неприятностями такого рода столкнулась ее нежная Беатрис.

— Раны Мейнарда, верно, выглядят ужасно, — торопливо заговорила она из опасения, что Беатрис ее прервет, — а ведь я куда меньше, чем ты, боюсь вида ран и крови. Так что лучше туда отправиться мне. — «К тому же, — подумала девушка, — это единственная возможность доказать бабке, что к увечью брата я не имею никакого отношения. Только бы удалось спасти Мейнарда…»

~ А что будет, если он умрет? — перебила ее Беатрис жарким шепотом. Какими-то неведомыми путями ей удалось проникнуть в мысли Линни. Но Линни не хотелось даже думать об этом. ~ Пойдем со мной, Норма. Давай-ка, Би, переоденемся. Быстро обменяемся платьями, а потом ты закройся в наших покоях и не открывай никому, кроме домочадцев.

Беатрис заколебалась по вполне понятной причине. Они не переодевались таким вот образом уже целую вечность — с тех самых пор, как умерла мать и бабка запретила забавы с переодеваниями. Как-то раз они нарушили этот запрет и были сурово.наказаны — по крайней мере, Линни. Но вот Беатрис кивнула, как всегда соглашаясь, хотя и не без колебаний, с авантюрными планами Линни.

Так уж у них было заведено с детства. Отчаянная и бесшабашная Линни вечно что-нибудь придумывала, а тихоня Беатрис с опаской присоединялась к ее затеям. Линни наказывали, и, если заслуженно, она была не прочь и малость пострадать за это. Зато очень страдала от незаслуженных наказаний. К примеру, не могла взять в толк, отчего домочадцы лишили ее своей любви к ней и нежности и превратили в своего рода парию. Не хватало ей и маленьких материальных доказательств любви близких, хотя Беатрис получала их во множестве.

Линни торопливо стянула с себя грубое домотканое платье безо всякой вышивки или иных украшений. Зато платье Беатрис было сшито из лучшей шерстяной ткани красивого изумрудного цвета и украшено вышивкой из золотой нити по воротнику и подолу. К талии прикреплялся тонкий кожаный ремешок с выдавленными на нем узорами в старокельтском стиле. Девушка ощутила прикосновение к коже мягкой ткани, на какое-то мгновение вообразила себя Беатрис. А ведь это было не лучшее платье из гардероба сестры. Даже худший из ее нарядов выглядел куда богаче и краше самого праздничного платья Линии.

Оправив ладонями пышную юбку, девушка затянула на талии ремешок с богатым орнаментом. Но, выпростав из узкого ворота свои пышные волосы, она взглянула на Беатрис, снова вернулась к невеселой действительности.

Даже в ее простом, будничном платье Беатрис по-прежнему выглядела красавицей, и Линии чуть было не решила отказаться от задуманной ею хитрости. Ведь каждому, у кого есть глаза, не составит труда догадаться о подмене.

— Господи помилуй! — пробормотала Норма, переводя взгляд с одной сестры на другую. — Если бы не твоя родинка, Линни, я бы в жизни не подумала…

Нянька замолчала, но Линии поняла, что она имела в виду. Выходит, разница между нею и Беатрис не столь уж очевидна? И страхи ее напрасны?

— Только не забудь ключи, — шепотом сказала Норма, словно опасаясь, что об их замысле узнают стены и поведают о нем обитателям замка. Неясно было, чьего гнева они страшится больше — леди Хэрриет или этого злодея де ла Мансе? По спине Линни пробежал холодок страха, и девушка поняла, что такой же вопрос она могла бы задать себе.

— Будь осторожна, дорогая сестра, — взмолилась Беатрис, заключив Линни в крепкие объятия. — И не забудь сказать нашему брату, что я молюсь за него. Как только все сделаешь — тотчас возвращайся назад.

Линни и Норма вышли из девичьих покоев и стали спускаться по крутым каменным ступеням, поддерживая друг друга, чтобы не оступиться. В самом воздухе Мейденстонского замка чувствовалось что-то враждебное, чужеродное, Даже если бы до них не доносился запах дыма и день не был бы отмечен столь ужасными событиями, Линни все равно ощутила бы, что под кровлей Мейденстона что-то не так. От знакомых с детства каменных стен исходила непонятная тревога — и даже звуки, отражавшиеся эхом под гулкими каменными сводами, казались непривычными для уха. Прежде всего слышалось слишком много мужских голосов — и ни одного женского.

Куда же, черт возьми, запропастились все женщины? Когда до каменной арки, которая вела в главный зал замка, осталось несколько ступенек, Линни с Нормой и вовсе замедлили шаг и тащились, как черепахи. Норма явно была вне себя от страха. Линни тоже боялась, но мысль о том, что Мейнарду, быть может, с каждой минутой становится все хуже, подхлестнула ее и заставила не только войти в зал, но и втащить за собой упиравшуюся Норму.

И первый, кого она увидела в зале, был молодой отпрыск проклятых де ла Мансе. Он стоял в окружении трех рослых мужчин и в сравнении с ними выглядел мальчишкой. От отвращения Линни скривила губы — кто он в самом деле такой, этот юнец, и по какому праву изгоняет их семейство из замка?

Словно почувствовав кожей это невысказанное презрение, молодой человек повернул в ее сторону голову, и их взгляды скрестились, будто клинки.

«Чтобы весь твой род скосила чума!» — мысленно пожелала ему Линни.

В ответ молодой человек неожиданно одарил Линни широкой улыбкой и, повернувшись к одному из своих спутников, дернул того за рукав. Когда рыцарь нагнулся, чтобы выслушать юношу, на Линни снова волной накатил страх. Эти четверо до ее появления говорили с ее отцом, рядом с которым вырисовывался согбенный силуэт бабки. Но теперь внимание людей де ла Мансе явным образом сосредоточилось на ней. Хотя она и не слышала слов, которыми обменялись между собой юноша и воин из его свиты, она поняла, что речь шла о ней, вернее, о том, кто она такая и какое положение занимает в замке. Это напомнило Линни, что она, возможно, спасает Беатрис от грозившей ей беды, и заставило продолжить задуманную вместе с сестрой игру.

— Не мешало бы нам поторопиться, — сказала она Норме, и они пошли вдоль стены к двери, которая вела на кухню и в лазарет, находившийся неподалеку от садика с лечебными растениями.

Однако, прежде чем женщинам удалось скрыться за этой окованной железом дверью, им преградил путь все тот же наглый юнец из клана де ла Маисе, державший на поводке огромного волкодава.

— Беатрис де Валькур? — осведомился он с величественностью, которая больше пристала бы королю. — Ты дочь Эдгара де Валькура?

Линии вздернула подбородок, остановила на юноше полный ненависти взгляд и ничего не ответила. В ту секунду она просто не знала, что сказать, и отчаянно пыталась отыскать в памяти подходящие для такого случая горькие и гордые слова.

Впрочем, фразы из куртуазного обихода того времени никак не шли ей на ум. Ее бы воля, она воспользовалась бы простонародным языком и посоветовала юнцу сначала сожрать свиной хвост, а потом повеситься на воротах замка, Но что сказала бы при подобных обстоятельствах Беатрис? Вряд ли она назвала бы непрошеного гостя кривоногим ублюдком. Скорее всего продолжала бы хранить холодною молчание и одарила бы юнца презрением, всячески давая ему понять, что настоящей леди разговаривать с таким дур но воспитанным молокососом не пристало.

— Итак? — спросил тем временем юный господин, н(сводя с нее глаз. — Чего же ты молчишь? Ты что, язык проглотила?

«Я с удовольствием отрезала бы твой собственный язык; скормила его этому огромному псу», — подумала девушка Тем не менее что-то надо было сказать, и она, подняв и юношу взгляд, произнесла: — Да, перед тобой леди Беатрис.

Голос ее прозвучал холодно, а глаза выражали такое пренебрежение, что можно было подумать, будто перед ней и отпрыск знатной фамилии, а какое-нибудь ничтожное насекомое.

— Стало быть, ты леди Беатрис, — повторил юнец с непередаваемой издевкой, платя ей той же монетой. — А кол так, присоединяйся к нам. — Тут он сделал щирокий жес рукой, указывая на собравшихся в зале людей.

Не удостоив его и словом, Линии тем не менее повернулась лицом к собравшимся. За исключением посланцев вражьей стороны, все в зале хранили на лицах угрюмое выражение. Хотя крестьян уже вытолкали в шею, челядь все еще находилась здесь, сгрудившись позади хозяина.

Отец посмотрел на Линни странным взглядом, смысла которого она не сумела разгадать. Что заключалось в нем? Горечь поражения? Надежда? «Как он постарел», — ни с того ни с сего вдруг подумала девушка. Эдгар в этот момент и в самом деле выглядел куда старше своих лет — чуть ли не старше своей матери.

Леди Хэрриет тоже во все глаза смотрела на девушку, но понять ее оказалось значительно проще. Старуха пребывала в печали по поводу случившегося с ее семейством, но при этом всем своим видом выражала гордость за внучку. Она вздернула подбородок — мол, смотри веселее, дорогая Беатрис, не теряй достоинства, — и Линии, приняв этот молчаливый знак, ответила ей таким же движением головы.

«Сработало! Она тоже думает, что я — Беатрис. Они все так думают!» — возликовала Линии, и сознание этого больше, чем что-либо другое, наполнило ее сердце мужеством. Она приложит все силы, чтобы близкие гордились ею.

Высоко подняв голову, она двинулась через зал, сознавая, что сейчас за ней следят все — и свои, и чужие. Но сама смотрела только на бабку, набираясь от нее уверенности и сил. Конечно, старуха — существо вздорное и суеверное, но мужества в ней достанет и на десятерых мужчин. И она, Линни, тоже будет такой же мужественной.

— Милорд, — произнес молодой человек с собакой, обращаясь к высокому рыцарю, с которым он разговаривал перед тем, как в зале появилась Линни, — позволь представить тебе леди Беатрис де Валькур. И с прежней своей ухмылкой обратился к Линни: — Перед тобой, женщина, Экстон де ла Мансе — сын Аллена де ла Мансе. Он прибыл в Мейденстонский замок, чтобы восстановить свои законные права владельца этих мест.

Владельца этих мест? Расширившимися от изумления глазами Линии посмотрела на высокого рыцаря. Так вот кто, стало быть, сделается хозяином Мейденстона? Вовсе не тот несносный юнец. Настроение Линни ухудшилось еще больше. Экстон де ла Мансе был настоящим воином, о чем свидетельствовали висевший у него на поясе длинный меч и жесткое выражение лица, в котором даже самый снисходительный наблюдатель не увидел бы и капли жалости к побежденным. Господь, конечно, милостив, но этот господин ^ никак не походил на его посланца.

Внешность его почти не отличалась от внешности стоявших рядом с ним товарищей по оружию, тем не менее именно его — холодный и оценивающий — взгляд она прежде всего ощутила на себе, хотя на нее смотрели все рыцари из окружения милорда. О боже, какими же ледяными были его серые глаза. И взгляд его был не менее тверд, чем камни из стен Мейденстонского замка. Он исследовал ее чрезвычайно тщательно, изучал с ног до головы, но не проявлял при этом никаких эмоций. Линии знала, что может означать подобный взгляд, и вспыхнула. К счастью, именно этот взгляд заставил ее ощутить прилив ненависти к захватчикам.

— Леди Беатрис? Твоя дочь? — вопрос был обращен к ее отцу. — Да, Беатрис-моя дочь…

— И незамужняя, как я понимаю? — перебил его де ла Мансе, понизив голос. Хотя говорил он негромко, его рокочущий баритон далеко разносился по залу, и слова милорд; с расслышали все. После этого внимание собравшихся с новой силой устремилось к несчастной Линни,

На вопрос де ла Мансе так никто и не ответил. Впрочем милорд воспринял молчание как ответ, причем ответ утвердительный. Об этом можно было судить по ухмылке юнца с который в очередной раз осклабился до самых ушей.

«Он скорее всего и есть младший брат», — подумала Линни, предпочитая смотреть на эту улыбающуюся физиономию, нежели налицо несокрушимого воителя. Она чувство вала, что главный враг ее — Экстон, а никак не этот парень.

Высокий рыцарь мог лишь по одной причине справиться о ее семейном статусе. По спине Липни пробежал холодок страха, но она постаралась это скрыть.

— Прошу извинить меня, сэр, но мне необходимо выяснить, как чувствует себя мой брат. С вашего позволения..-холодно добавила она в надежде, что ее тон скроет овладевшую ее душой панику. Экстон спрашивает, замужем ли она потому что собирается выдать ее замуж! То есть, конечно, не ее, а Беатрис. А за кого, спрашивается? И тут ответ тоже не вызывал сомнения — он собирался жениться на ней сам!

Милорд не удосужился ответить ей. Он лишь пожал плечами, повернулся к ней спиной и возобновил прерванную ее появлением беседу с Эдгаром де Валькуром.

Нет, каков наглец! И какой невоспитанный — повернулся к даме спиной… Впрочем, Линни была даже рада, что де ла Мансе избавил ее от своего внимания. До того рада, что не сразу нашла в себе силы уйти. Чтобы почерпнуть уверенности, она перевела взгляд на леди Хэрриет, но это ничего ей не дало. Старуха замкнулась в себе, как и Эдгар, и безучастно смотрела поверх головы девушки…

Естественно, старая женщина, как и все присутствующие в зале, знала, что может означать вопрос Экстона, и ее пустой взгляд подтвердил страхи Линни как нельзя лучше. Этот человек и в самом деле собирался жениться на Беатрис. Экстон, победитель Мейнарда и союзник Генриха, собирался взять в жены Беатрис, дочь Эдгара де Валькура, чтобы тем самым сделать свои права на поместье и замок Мейденстон еще более весомыми.

Линни двинулась наконец из зала, только когда Норма с силой потянула ее за рукав. Под взглядами зевак они пересекли холл и прошли через дверь, ведущую в лазарет. Только теперь, когда за ними захлопнулась окованная железными полосами дверь и они с Нормой оказались в сравнительной безопасности, Линни позволила себе как следует обдумать случившееся.

Итак, милорд Экстон намеревался на ней жениться. То есть, конечно, не на ней, а на Беатрис. Слава Христу, что она — не настоящая Беатрис! Радость, однако, мгновенно сменилась чувством вины. Бедненькая Беатрис!

— Что же нам взять отсюда? — спросила Норма. — Непременно подорожнике — ну и камфору, конечно.

Линни попыталась отогнать с новой силой навалившиеся на нее страхи — и за себя, и за сестру.

— Правильно, еще надо прихватить кору ивы и мазь из липового цвета, которая очищает раны. И, может быть, успокаивающую настойку из ландыша. Пригодится и настой из пастушьей сумки, чтобы обмыть раны.

Они быстро разобрались в многообразии баночек и флаконов и принялись нагружать корзинку всем необходимым. Линии при этом старалась не пропустить ничего из того, что ей могло понадобиться. Она не позабыла прихватить иглу и суровые нитки на случай, если понадобится зашивать раны, брата. Привычные запахи трав и какая-то деятельность помогли ей немного успокоиться и привести в порядок рас-1 строенные чувства.

К сожалению, они не могли задерживаться в тишине лазарета. Хотя весь ее привычный мир рушился, Линии понимала, что от жизни ей не отмахнуться, надо идти к брату, окруженному толпой неприятельских солдат. Она перевяжет раны Мейнарда, а потом вернется к сестре и обсудит с Беатрис грядущие изменения в ее судьбе.

Мейнарда они с Нормой нашли в углу караульного помещения. Он лежал на жестком соломенном тюфяке, брошен ном на голый пол. Рядом с ним было двое — его оруженосец и конюх. Мальчик, правда, уже успел раздобыть воды и принес ее в караулку, а конюх разрезал кинжалом одежду и осмотрел раны. Но больше ничего для своего молодого господина они сделать не могли.

Кровь черными сгустками запеклась на теле Мейнарда вокруг его ран жужжали мухи, которых отгонял мальчик оруженосец.

— А ну-ка отодвиньтесь, — велела Норма слугам Мейнарда, устанавливая корзинку со всем необходимым для врачевания рядом с раненым. Потом старая нянька перевела взгляд на Линни, ее привычные ко всему глаза потемнели. — Судя по всему, дело плохо, — прошептала она, словно опасаясь, что неприятную новость услышит лежавший без сознания Мейнард.

Взглянув на брата, Линни согласилась с Нормой. Дела Мейнарда и в самом деле обстояли не лучшим образом. Да что там, он едва дышал, хотя, по счастью, запекшаяся на ране корка и не позволила ему истечь окончательно. Увы, эту корку запекшейся крови предстояло смыть.

— Придержи его за ноги на тот случай, если он придет в себя и попытается пошевелиться, — приказала Линни, раздумывая над тем, как лучше обработать раны, не причинив лишнего вреда брату. Хотя врачевание явно бы ее призванием, со столь серьезным случаем ей не приходилось сталкиваться. — А ты, Фрайан, — обратилась она к оруженосцу, который следил за ее движениями круглыми от испуга глазами, — будешь поддерживать господина за голову. — Отдав эти распоряжения, Линни приступила вместе с Нормой к осмотру.

Правая рука Мейнарда была сломана, вид ее был устрашающий. Две кости предплечья прорвали кожу и торчали наружу, но все же эта рана непосредственно жизни Мейнарда не угрожала. Куда большее опасение у Линни вызвал сильный кровоподтек на лбу у брата, от которого один его глаз распух и закрылся. Линни знала, что ушиб головы — дело опасное и последствия его непредсказуемы. В этом случае оставалось только молиться и прикладывать холодное к пораженному участку головы.

Но вот взгляд Линни упал на разверстую рану в правом боку…

— Удар копьем. Пробил кольчугу и свалил его с коня, — коротко сообщил оруженосец. Губы мальчика тряслись, и было ясно, что внутренним взором он снова видит все подробности схватки.

Линни сжала зубы, стараясь отогнать пугающие картины, которые возникали в ее мозгу при этих словах, — звон оружия, крики воинов, ржание боевых коней. А потом — потоки крови и страшная, непереносимая боль. А потом смерть — услужливое воображение мигом нарисовало ей образ падавшего от ударов врага воина.

Линни, в сущности, никогда не любила брата, однако он храбро сражался, отстаивая интересы их семьи, а значит, и ее тоже. Она не хотела, не могла допустить даже мысли, что он умрет. Она не позволит ему этого!

Но ужас от возможного исхода борьбы брата со смертью уже закрался в тайники ее души, и она в отчаянии обернулась, ожидая поддержки от кого угодно — лишь бы не оставаться наедине со своими страхами. И тут поняла — только злость позволит ей снова стать хозяйкой своих чувств и продолжить врачевание.

— Кто это сделал? Кто изуродовал моего брата? Ты видел, как это случилось? Сможешь узнать того негодяя?

— Известное дело, видел. Собственными глазами. Это он сделал — я хочу сказать, новый лорд.

Линии подняла глаза, на мгновение оторвавшись от ужасной раны, которую она в тот момент обрабатывала. Новый лорд… Ну конечно же, Экстон де ла Мансе. Это значит, что тот самый меч, который болтался у его бедра, едва не убил ее брата Мейнарда! А теперь еще этот человек решил жениться на Беатрис. Нет, господь не допустит подобной несправедливости!

Линни устремила на оруженосца холодный взгляд, приковавший его к месту. Судя по всему, этот мальчишка уже начинал побаиваться человека, едва не убившего его господина.

— Настанет день, когда Мейнард оправится и отомстит за себя, — зловещим шепотом произнесла она, обращаясь к оруженосцу. Господь свидетель, она и сама с удовольствием отомстила бы за брата, если бы могла. — Он повергнет этого негодяя во прах!

— Прошу прощения, леди Беатрис, но этот человек обладает невероятной силой. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из мейденстонских рыцарей был в состоянии с ним справиться.

Если бы Мейнард в этот момент не пошевелился — Линни пыталась очистить его раны от запекшейся крови, — девушка, вполне вероятно, надрала бы оруженосцу уши. Да как он смеет восторгаться силой и сноровкой этого безжалостного чудовища?

Следующие несколько минут они молчали, занятые обработкой ран. Мейнард по-прежнему не приходил в себя хотя, судя по тому, что он непрестанно шевелился и дергался, вряд ли он был в глубоком обмороке. Норма, конюх, оруженосец крепко держали его, в то время как Линни очищала и осматривала раны. Настоем из пастушьей сумки обмыла ему бок, после чего смазала рану комбинацией мазей из ивовой коры и липового цвета и тщательно обмотал. ее чистым белым полотном. Зашивать рану Линни решила позже: сейчас главное было — все промыть и остановиить кровотечение.

Перевязав бок Мейнарда, Линни приступила к осмотр; ^ сломанной руки. Зрелище торчавших из раны обломки костей было настолько ужасным, что ей едва удалось подавить позыв к рвоте. Пока Норма промывала кожу разными отварами и настойками и очищала рану от обломков костей, Линни судорожно пыталась решить, как ей быть дальше.

О том, чтобы отнять изуродованную руку, не могло быть и речи — во-первых, она не сумела бы.этого сделать, даже если бы и хотела, ну а во-вторых, существовала вероятность, что кость срастется. В самом деле, бывают же чудеса на свете!

Линни упрямо выпятила подбородок, отогнав подступившие было сомнения.

— Норма и ты, Фрайан! Вы двое будете держать его за плечи. Если понадобится, хоть на голову ему сядьте, лишь бы он не двигался. А ты, конюх, тяни его руку за запястье — неважно, что он будет кричать как резаный. Не забудь — тяни руку, а я попытаюсь в это время правильно соединить концы поломанных костей.

Но одно дело сказать, и совсем другое — сделать. Как только они приступили, Мейнард завопил от боли. Он рвался из рук и выгибался дугой, отчаянно пытаясь подняться и покинуть это ложе пыток. Норма и Фрайан изо всех сил старались удержать его на тюфяке. От страха и напряжения у них текли слезы и капал пот со лба, конюх же, как распорядилась Линни, тянул руку Мейнарда на себя, произнося попеременно то слова молитвы, то ругательства.

Все внутри Линни противилось той чудовищной работе, которую она вынуждена была выполнять. Но, собравшись с духом, она упрямо делала свое дело, все глубже и глубже запуская пальцы в рану. Снова потекла кровь, и пальцы девушки стали скользкими, а оттого не слишком ловкими. Она уже довольно глубоко проникла в рану и понимала, что останавливаться нельзя: позволь она себе перерыв, и ничто на свете не заставит ее возобновить операцию. Только дело — пусть кровавое и страшное — удерживало ее от медленного соскальзывания в черный провал обморока.

Наконец ей удалось соединить сломанные кости, о чем свидетельствовал их тихий хруст. Она не то чтобы услышала этот хруст, а скорее почувствовала его. Когда на место встала одна кость, соединить концы другой оказалось куда проще При всем том она знала, что былая сила руки брата уже никогда не восстановится, поскольку часть кости выкрошилась и осколки пришлось удалить. «Но это все, что я могу сделать, — сказала себе Линии, — и вряд ли кому другому на моем месте удалось бы справиться с этим лучше».

Наконец она смогла перевести дух. Линни вдруг поняла, что Мейнард перестал вырываться и затих. Она слышала рыдания Фрайана, тяжелое дыхание, вырывавшееся из груди конюха, и слова молитвы, которую читала Норма. Мейнард же лежал неподвижно, словно труп.

— Он в глубоком обмороке, — сказала Норма, когда Линни подняла на нее испуганные глаза, — так что нам надо поторапливаться.

Как им удалось закончить эту работу, Линии после при (помнить уже не могла. Знала лишь, что Норма и конюх укладывали поврежденную конечность в лубок, в то время как она торопливо зашивала рану и обкладывала ее кусками полотна, намазанными целебной мазью. Потом она сняла по вязку с пропоротого бока и на одном дыхании зашила зияющую рану.

Все это время Мейнард оставался тихим и бесчувственным, как камень, и, хотя его дыхание было неровным и поверхностным, Линии с радостью осознавала, что он вс таки дышит. Под конец она снова перевязала Мейнард предварительно наложив на рану пропитанную целебна бальзамом чистую тряпочку.

И уже после этого занялась ушибом на голове брата, поскольку сознавала, что тут ее искусство могло оказаться бессильным. У виска она заметила небольшую впадину, все 1 остальные повреждения были скрыты от глаз сильнейшим отеком. Она наложила несколько швов на разорванную бровь, понимая, что эта ранка быстро затянется. Внутренней раны и кровоизлияния — вот чего следовало опасаться прежде всего.

Когда врачевание наконец закончилось, Линни едва разогнула спину — до того она затекла. Кроме того, девушка с ног до головы была перепачкана кровью, а к влажному от пота лбу налипли соломинки из тюфяка, на котором покоился Мейнард. Когда она поднялась на ноги и от усталости покачнулась и, вероятно, упала бы, если б ее не поддержали.

— Отличная работа, миледи, похвалил ее парень.

— Да уж, сработано на славу, — эхом вторил ему конюх. Линни очень хотелось им верить, но она достаточно хорошо разбиралась в деле врачевания, чтобы понимать: ровные красивые стежки на плоти брата, сделанные ее рукой, ничего, в сущности, не решают. Возможно, брат и выживет, но большей была вероятность, что он не перенесет многочисленных внутренних травм и погибнет.

Норма покрыла продолжавшего оставаться без сознания Мейнарда одеялом и подошла к Линни.

— Нам надо вернуться в замок… Леди Беатрис, — после секундного замешательства добавила она.

Линни недоуменно замигала. Ах да, чуть не забыла — она же в самом деле Беатрис! Им и вправду пора вернуться в замок — в девичьи покои, где ее дожидалась настоящая Беатрис.

Однако, прежде чем они направились восвояси, в дальнем конце длинного караульного помещения послышался шум.

— Где он? — донесся до них сердитый голос леди Хэрриет, и в поле их зрения возникли силуэты сэра Эдгара и его матери, за которыми следовали отец Мартин, служанка Ида и сенешаль замка сэр Джон. Сопровождали их четыре воина в полном вооружении с изображением герба рода де ла Мансе на одежде.

Когда отец и бабка преклонили колени перед лежавшим на соломенном матрасе Мейнардом, Линни отступила на шаг.

— Он жив, он жив… — снова и снова повторяла старая леди Хэрриет, хлопоча над любимым внуком. — Слава создателю, он еще дышит!

— Это леди Беатрис спасла молодого лорда, — сказал конюх. ~ Она уложила его сломанную руку в лубок и зашила раны…

— Черт побери, — пробурчал сэр Эдгар, — у него повреждена правая рука. Сможет ли он когда-нибудь снова обнажить меч? — Тут сэр Эдгар перевел взгляд на Линни. Девушка покачала головой.

— Я не знаю, отец. Я ни за что не могу поручиться. Даже за то, что он останется в живых. — Он будет жить, будет, ~ торопливо зашептала леди Хэрриет. В яростном взгляде, которым она наградила внучку, отразилась уверенность и одновременно гордость. Гордость за нее, Линии!

Старая дама поднялась с колен, тяжело опираясь на рук подоспевшей Иды. Но ее взгляд, похожий на взгляд хищно) птицы, продолжал сверлить девушку.

— Я всегда знала, что тебя благословило небо. С топ самого дня, как ты появилась на свет. Вот и сегодня ты свершила.благое деяние — спасла жизнь Мейнарду!

Она раскрыла свои объятия внучке, и та, правда, не бе секундного колебания, приникла к ее груди. Сил, чтоб сказать бабке правду или избежать объятий, у Линни уже не оставалось.

Боже, чего бы только она сейчас не отдала, чтобы стать Беатрис! Только теперь, в объятиях старухи, она по-настоящему поняла, что чувствует человек, которого любят и ценят.

Через секунду, правда, Линни устыдилась зависти, которую испытала к сестре. И еще ей сделалось неприятно, что одобрение бабки, всю жизнь дурно обращавшейся с нею, вдруг оказалось для нее столь важным. Раздираемая противоречивыми чувствами, она не смогла сдержаться и зарыдала в голос.



Глава третья

Экстон де ла Мансе сидел в изукрашенном резным орнаментом кресле лорда и созерцал главный зал Мейденстонского замка. В детстве он казался Экстону куда обширнее и значительней — с более высоким потолком, который поддерживали мощные колонны. Ему вспомнились длинные ряды столов и придвинутые к ним массивные деревянные скамьи. Они с братом Уильямом частенько устраивали шумные игры, вскакивая на них или прячась под ними. Они представляли веселые баталии и сражались против вымышленных врагов, размахивая деревянными мечами. Впрочем, бывал случаи, когда брат шел на брата, чтобы отомстить за представлявшуюся теперь ничтожной детскую обиду. И никогда ему не удавалось в таких случаях превзойти Уильяма. По крайней мере в те далекие детские годы. Тот был на голову выше, четырьмя годами старше и значительно больше весил. Ив тоже был выше и старше его годами, но воевать даже в детстве не слишком любил. Из него вышел бы отличный книгочей, священник или сенешаль замка, но солдатом он всегда был неважным. И обычно убегал, скрываясь от братьев в детской, когда они, размахивая игрушечным оружием, вели свои бесконечные войны.

Вспомнив это, Экстон прикрыл глаза. Бедняга Ив, судьба не предоставила ему возможности выбора. Когда Стефан захватил трон Матильды, а презренный де Валькур захватил Мейденстонский замок, Иву ничего не оставалось, как избрать путь воина. Он должен был сражаться вместе с отцом и братьями. Сражаться за королеву Матильду и за отторгнутый неприятелем родной дом.

И первым погиб Ив. За ним отошел в лучший мир Аллен де ла Мансе, а потом — через короткий промежуток времени — и старший брат Уильям. Из всей их семьи остались в живых только он, Экстон, да младший — Питер, не считая, разумеется, матери.

«Но сегодня война наконец закончилась», — напомнил себе Экстон..

Он снова невидящим взором обвел зал, который волшебным образом уменьшился за те восемнадцать лет, что он, Экстон, провел вне родных стен. Да, всем войнам сегодня конец, поскольку он, де ла Мансе, снова вернулся в замок Мейденстон. Он никому не позволит наложить лапу на его родовые владения — никому и никогда!

Его внимание привлек стук подбитых железом каблуков, раздававшийся на лестнице. Экстон поднял глаза, не выразив никакого удивления при виде Питера, который вошел в зал в сопровождении любимого своего волкодава по кличке Мур.

— Почему это я не могу жить в покоях главной башни? — спросил младший брат. — На втором и третьем этажах находятся целых четыре больших комнаты — по две на этаж. Там еще есть зальчик, вполне пригодный для Мура. Он спал бы там и заодно охранял меня.

— Ты будешь спать вместе с остальными оруженосцами до тех пор, пока мне не понадобятся твои услуги. Но и в этом случае тебе придется перебраться в тот самый зальчик, который ты присмотрел для Мура, — там ты будешь стоять на часах.

Питер не ожидал получить такую суровую отповедь от брата. Лорд смерил его недобрым взглядом, размышляя над тем, что братец стал слишком много себе позволять — и не без его попустительства. Может быть, его вовсе не стоило посылать в замок, наделив полномочиями вести переговоры от его, Экстона, имени? Уж не вскружила ли парню голову эта высокая миссия?

Впрочем, у Экстона имелось отличное лекарство от тщеславия.

— Если у тебя достало времени шляться по этажам замка, значит, ты забросил все свои дела. В таком случае у меня есть для тебя поручение — вели освободить покои прежнего лорда и занести туда мои вещи. К обеду мне потребуется плащ — помнишь, тот алый с черным? Скажи, чтобы его по-чистили. Не забудь также проследить, чтобы все штандарты с гербом де Валькуров заменили на наши с медведями. — Тут де ла Мансе-старший ткнул пальцем в угол зала, где красовалось полотнище с гербом прежних владельцев.

— Ты представляешь, как обрадуется мать, когда узнает, что Мейденстон снова у нас в руках? — осведомился Питер, которого нимало не опечалили строгие приказы брата и его резкий тон. — Может, нам следует послать ей в Нормандию грамотку об этом достопамятном событии?

— Я уже велел составить такое послание, но мне бы хотелось, чтобы к ее приезду в замке все было в полном порядке. А это значит, что у тебя совершенно не останется времени для зубоскальства над поверженным врагом. Так что отправляйся исполнять поручения, — весьма суровым тоном прервал излияния Питера новый владетель Мейденстона.

Хотя Питер не больно-то верил в напускную суровое Экстона, он решил в данном случае ему не противоречить пробурчав себе под нос что-то вроде жалобы на свой тяжкий крест, поспешил во двор в сопровождении верного Мура. «С чего это, спрашивается, он всем недоволен?» — задал себе вопрос Экстон, когда младший брат удалился. Вместо того, чтобы праздновать победу в компании верных соратников, которые не жалели трудов и самой жизни, чтобы господин вернул себе Мейденстонский замок, Экстон разослал их всех со всевозможными поручениями. За исключением, разумеется, слуг, которые суетились по замку, готовя все необходимое для вечернего пира.

Сэру Рейнолду, к примеру, он велел выставить стражу на всех ключевых постах замка, а заодно понаблюдать за настроениями солдат. Требовалось выяснить, кого в будущем оставить при замке, а от кого со временем и избавиться.

Сэр Морис в данный момент беседовал с бывшим сенешалем сэром Джоном, который должен был рассказать ему о том, как вести здесь хозяйство. Разумеется, эту миссию возьмет на себя его мать, как только переберется в Мейденстон из Нормандии.

А может быть, доверить хозяйство молодой жене? Ведь он как-никак собирался в скором времени жениться!

Экстон начисто позабыл о существовании леди Беатрис сразу же после того, как их представили друг другу. Но теперь, когда он остался в одиночестве, ее образ неожиданно завладел его воображением.

Что и говорить, она была красавицей, и бесполезно было бы доказывать обратное. Она оказалась юной и прекрасной, у нее были удивительные глаза цвета моря и волосы, золотистые, словно осенний закат. Беатрис была настолько хороша, что все прежние представления Экстона о женской красоте сразу рухнули. Оказалось, что следовать распоряжению Генриха — то есть жениться на наследницах знатных фамилий — не столь уж и неприятная миссия. Но ведь Беатрис, как ни крути, — представительница презренного рода де Валькуров.

Когда Экстон сообщил о своем намерении ее отцу, тот пришел в ужас. Лицо его побелело, а пальцы сами собой сжались в кулаки от ярости. На это была бессильная ярость, он ведь прекрасно знал, что побежден и находится в полной власти победителя.

Ах, вот было бы здорово, если бы этому трусу пришла в голову мысль бросить ему, де ла Мансе, вызов! Желание собственной рукой сразить де Валькура все еще оставалось заветной мечтой Экстона.

«Но этому — увы! — не суждено случиться», — подумал Экстон, в очередной раз окидывая взглядом большой зал. Хотя настоятельная потребность пролить кровь врага все еще продолжала его донимать, он понимал, что возможность отомстить упущена и вряд ли представится в будущем. Но ничего… Он насытит свою жажду мести, изгнав этого негодяя из Мейденстона. Радовала Экстона также мысль о том, что старший сын де Валькура никогда больше не сможет сражаться. Даже если останется в живых.

— Черт побери! — в возбуждении вскричал Экстони с такой силой ударил по массивной деревянной столешнице, что стоявший перед ним массивный кубок подпрыгнул. Это послужило сигналом для служанки, которая неслышно появилась из-за колонны и наполнила его кубок элем.

Но Экстон в тот момент думал не о выпивке. Его одолевало навязчивое желание отомстить недругам. Изгнание де Валькура и увечье, нанесенное его сыну, не могли загасить огня, пламя которого вот уже восемнадцать лет полыхало 1 груди де ла Мансе и настоятельно требовало подпитки. Новому лорду нужен был враг, с которым можно было бы вступить в беспощадную схватку, а судьба на данном отрезке жизненного пути ему такового не предоставляла.

Как ни странно, женщины рода де Валькуров оказались куда более несговорчивыми, чем мужчины. К примеру, эти старая черная ворона — леди Хэрриет — в любой момент готова зарезать его во сне, если он, разумеется, даст ей такую возможность. Что же касается молодой дамы…

Молодая очень скоро сделается его женой. Он завтра же обвенчается с ней и поведет ее к брачному ложу.

Экстон заерзал в высоком кресле, усаживаясь поудобнее, Одна только мысль, что завтра он возляжет рядом с этой удивительной красавицей, заставляла его сердце колотиться с удвоенной силой. Кто знает, может быть, он обретет радости, которых не знал прежде? В зеленоватых глазах это» малютки он подметил нечто такое, что позволяло ему с уверенностью утверждать — темперамента и страсти у нее в достатке.

Что ж, он подчинит себе эту женщину и заставит ее жаться, подобно собаке, к его ногам. Очень может быть, что подобное занятие принесет его душе успокоение.

Так тому и быть — дочь де Валькура вознаградит его все лишения, которые он перенес в прошлом по милости отца, и вернет былую красу и великолепие Мейденстонскому замку.

— Мы можем его отравить. Для этого понадобится белладонна или горький паслен. Вместе с ним погибнут и его приспешники!

Леди Хэрриет мерила шагами покои, и ее окованная металлом палка колотила о каменные плиты пола в бешеном ритме.

— Нужно добавить отраву ему в эль, и тогда, прежде чем умереть, он вдоволь настрадается и намучается. Станет блевать на пол и гореть, будто в адском пламени, а потом рухнет на пол и забьется в судорогах.

Старуха продолжала развивать свои коварные замыслы перед лицом Линни и Беатрис, которые, обнявшись, внимали ей в полной тишине. Сестры расположились в алькове у окна, причем Линни продолжала оставаться в наряде своей сестры. У нее просто не оказалось времени, чтобы переодеться, а теперь было поздно — леди Хэрриет пребывала в такой ярости, что от нее в испуге шарахался даже сам сэр Эдгар.

— Хорошо еще, что Мейнард остался жив, — леди Хэрриет устремила взгляд на Линни, которую продолжала ошибочно принимать за Беатрис. — Это твоя заслуга. Ведь это ты перевязала ему раны и положила в лубок сломанную руку. Впрочем, ничего удивительного — ведь ты всегда была истинным благословением для нашей семьи.

Линни замерла, не зная, что сказать ей в ответ. Когда же пронизывающий взгляд старухи остановился с привычным неодобрением на Беатрис, Линни замерла и что было силы сжала ладонь сестры.

По счастью, ярость леди Хэрриет была в основном направлена на другой объект — Экстона де лаМансе — и на долю нелюбимой внучки мало что оставалось. Старуха еще раз взад-вперед прошлась по комнате, после чего впилась глазами в лицо своего сына Эдгара..

— А ты что молчишь? Или тебе нечего сказать? Понятия не имеешь, как нам избавиться от этой напасти в лице посланца презренного Генриха Нормандского?

— Что же, по-твоему, я должен сделать? — пробормотал сэр Эдгар, не проявляя при этом ни малейшего присутствия боевого духа. — Мейнард лежит чуть ли не при смерти. К тому же ты видела его правую руку — она страшно изуродована. Даже если Мейнард поправится, ему уже не быть тем грозным бойцом, которым мы когда-то гордились.

— Именно по этой причине я и предлагаю воспользоваться отравой. А что ты скажешь по этому поводу, Беатрис? Что, по-твоему, действенней — белладонна или горький паслен?

Беатрис, сидевшая рядом с Линии, вздрогнула, но Линни незаметно дернула ее за рукав, и та воздержалась от ответа. Вместо нее заговорила Линии:

— Горький паслен — яд надежный, но имеет характерный привкус, который трудно скрыть. А белладонны у нас сейчас нет.

— Вот ведь какая напасть! Тогда скажи, какой яд нам лучше использовать?

— А может, не следует торопиться? Пусть он женится на Беатрис — а там посмотрим, — высказал пожелание де Валь-кур.

— Женится на Беатрис?! Что ты такое несешь?! — вскинулась леди Хэрриет и перекрестилась. Можно было подумать, что перед ней не родной сын, а деревенский сумасшедший. Впрочем, на душевнобольную скорее походила она сама, леди Хэрриет. Ее глаза пылали, волосы длинными седыми прядями свисали вдоль щек, а свет факелов подчеркивал черными тенями морщины и глубокие впадины на ее худом лице.

Линии была настолько поглощена начавшейся склокой между отцом и бабкой, что на время забыла о сестре.

— Он хочет, чтобы мы поженились? — в изумлении воскликнула Беатрис, когда до нее дошел смысл сказанного отцом.

Леди Хэрриет наградила ее злобным взглядом. — При чем здесь ты, дурочка? Ведь Экстон женится не на тебе, а на Беатрис. С какой это, спрашивается, стати ему брать в жены тебя?

Леди Хэрриет замолчала, а у Липни екнуло сердце. Она поняла, что бабка каким-то неведомым образом заподозрила правду.

Когда леди Хэрриет направилась к ним, сопровождая каждый свой шаг металлическим клацаньем трости, сестры, сидевшие бок о бок, словно одеревенели. И та, что была одета просто, как служанка, и та, на которой красовался шитый золотом наряд. Между тем старуха остановилась перед ними и стала пристально всматриваться в их лица, переводя глаза с одной сестры на другую. Когда взгляд леди Хэр-риет остановился на лице Линни, та побледнела как смерть.

Ожидая, что сию минуту на нее посыпятся удары, она втянула голову в плечи и замерла. Уже одно то, что она надела на себя платье сестры и превратилась таким образом в Беатрис, было серьезным проступком. Попытка же обмануть домочадцев и убедить их в том, что она, отвергнутая богом и людьми Линни, и есть старшая дочь Эдгара де Валь-кура, превращала невинный обман чуть ли не в преступление.

Тем временем старая дама ухватила скрюченными пальцами девушку за подбородок и резким движением повернула ее лицо поближе к свету, чтобы утвердиться в возникшем у нее подозрении. В последней надежде Линни молящими глазами попыталась отыскать взгляд отца, но тот отвернулся, ясно давая понять, что происходящее ни капельки его не трогает. Дочери, в отличие от сыновей, всегда не больно-то его интересовали, а значит, не представляли для него особой ценности.

Десять лет назад он лишился старшего сына — своего тезки, а вскоре после этого — и горячо любимой жены. После их смерти он целиком посвятил себя Мейнарду. Эдгар никогда не любил Беатрис так, как ее любила леди Хэрриет, но и особого предубеждения против Линни у него тоже не было, хотя леди Хэрриет всячески настраивала его против нее. Теперь же, когда должна была совершиться величайшая драма в жизни его дочек, он демонстрировал истинное чувство, которое всегда к ним испытывал, а именно — полнейшее равнодушие.

— Ты кто?. — спросила тем временем леди Хэрриет, останавливая взгляд на настоящей Беатрис. — Судя по наряду, ты вроде бы Линни, но…

И снова в комнате установилось зловещее молчание. Сухими, словно птичьи лапы, но тем не менее все еще сильными пальцами леди Хэрриет вцепилась в подол платья Беатрис и потянула его вверх, обнажая ноги девушки. Испустив приглушенный вопль, она уставилась на Линни.

— Ты?! — возопила она и рывком вздернула надетое на ней шитое золотом платье Беатрис. Ухватив ногу внучки за лодыжку, она принялась поворачивать ее так и эдак, причиняя девушке боль. — Дьяволица! — вскричала леди Хэрриет при виде красной отметины на ноге Линии — единственного, что позволяло различать сестер. — Да как же ты осмелилась меня обмануть? Как решилась предстать перед нами в обличье Беатрис?

Она размахнулась, чтобы влепить Линни затрещину, но тут Беатрис вцепилась в запястье старухи и повисла на ее руке, словно фокстерьер.

— Она поступила так ради меня! Чтобы меня защитить! За что же ее наказывать?!

— Она не имела никакого права надувать нас всех. Я-то лучше знаю, в чем тут дело. Эта девица — настоящий мешок с враньем! Ну-ка отпусти мою руку, — закончила старуха, одарив любимую внучку недобрым взглядом, который обыкновенно предназначаются Линни.

— Ты несправедлива к ней, бабушка! — бесстрашно встала на защиту сестры обычно тихая Беатрис. — Зато ты готова ей все прощать!

Линии не имела представления, как ей быть. Беатрис частенько помогала ей и поддерживала ее, когда бабкин было рядом. Но открыто сопротивляться воле старухи Линии даже не подозревала о такой черте характера сестры И теперь не знала — радоваться ли ей этому открытию или волноваться за Беатрис.

— Она и тебя сумела растлить, — пробурчала леди Хэрриет. И снова повернулась лицом к сыну. — Ты слышал? Эта девка испортила нашу любимицу! А я ведь предупреждала^ что такое вероятно, глупый ты человек. Я говорила тебе, что настанет день и по вине этой дьяволицы падет все наше семейство.

— Никакого особого греха за ней нет, — миролюбиво произнес сэр Эдгар, который часто использовал этот тон в общении с матерью.

— Особого греха за ней нет? — злорадно переспросила бабка. — А как же Мейнард, твой сын? Надеешься, что после ее вмешательства он сможет выздороветь?

— Но ты же сама недавно сказала, что с врачеванием она справилась отлично, — вступила в разговор старших Беатрис. — Когда ты была уверена, что она — это я, ты говорила, что она прекрасно обработала раны Мейнарда.

Звонкая пощечина остановила словоизлияния Беатрис. В зловещей тишине, установившейся после этого в комнате, страстная речь Липни, которая неожиданно для всех обрела голос, прозвучала особенно явственно:

— Не смейте ее бить! Это была моя затея… А я… Я придумала все это только для того, чтобы оградить Беатрис, чтобы ей не пришлось видеть страшных ран Мейнарда и его страданий.

Леди Хэрриет резко повернулась в сторону говорившей. Казалось, она готова была отхлестать по щекам и непрошеную защитницу. Линии, однако, пятиться от бабки не стала и стояла на прежнем месте, сжав руки в кулаки.

— Да, это я лечила раны Мейнарда. Так поступил бы всякий, кому дан дар целительства, когда увидел бы, какие жестокие удары ему нанес де ла Маисе. Это я спасла брата, — добавила она с уверенностью, которой вовсе не чувствовала. — И вот еще что… Если вы в самом деле хотите уберечь Беатрис от негодяя, захватившего наш замок и земли… Что ж, я и тут смогу вам помочь.

Линии заколебалась. Уж не сошла ли она с ума, собираясь высказать столь невероятное предложение? И тут поняла: для того, чтобы защитить любимую сестру и заслужить благодарность от отца и бабки, а также от всех тех, кто продолжал считать себя сторонником де Валькуров, она, Линни, готова на все.

— Позвольте мне выйти замуж за де ла Мансе. Под видом Беатрис. Этот брак сделает притязания Экстона на замок Мейденстон менее весомыми…

— Нет, Линни, ни за что! — воскликнула Беатрис. Она схватила Линии за плечи и повернула ее лицом к себе. — Я не позволю тебе совершить подобную глупость. Не стоит приносить себя в жертву…

— Помолчи, — строго сказала леди Хэрриет и оттолкнула Беатрис от сестры. Холодно прищурив глаза, она вгляделась в нелюбимую внучку. — Ты готова выйти замуж за человека, который захватил наши владения. Почему? — Она, словно клешнями, впилась в подбородок Линии своими пальцами, похожими на когти хищной птицы, и стала сверлить взглядом ее лицо. ~~ Что и надеешься от этого выиграть?

Линии не находила слов. Ну как объяснить этой женщине, которой в каждом ее поступке чудился подвох, что о) желает только блага своей семье? — Я люблю свою сестру, — наконец сказала она. — Любишь Беатрис? — поморщившись, переспросит старуха. — А может, тебе больше хочется стать полновластной хозяйкой замка?

— Ничего подобного. Мною движет только любовь к Беатрис.

Леди Хэрриет скривила губы в недоверчивой ухмылку. Но тут подал голос сэр Эдгар.

— А ведь девочке пришла в голову отличная мысль, -сказал он.

Линии никак не рассчитывала на его поддержку, но была рада, что отец оказался на ее стороне.

— Будет во всех отношениях лучше, если она выйдет замуж за Экстона, — продолжал развивать свою мысль де Валькур. — А Беатрис мы подберем другого жениха — побогаче и познатнее.

Леди Хэрриет взглянула на сына, а потом перевела взгляд на Липни, которая вздрогнула от неожиданности, снова оказавшись под прицелом ее недобрых, проницательных глаз.

— Если она выйдет замуж за де ла Мансе и займет его время и мысли, пока Мейнард не выздоровеет… или не умрет… — старуха сделала вид, что не заметила протестующего жеста сына, и продолжала ровным голосом излага.свои мысли, — в нашем распоряжении будет несколько ме сяцев, чтобы подыскать достойного мужа для Беатрис — какого-нибудь могущественного сеньора, который сможет бросить вызов де ла Мансе и оспорить его права на замок Мейденстон. После женитьбы на Линни претензии Экстона потеряют былую силу.

Леди Хэрриет изобразила на губах улыбку, которая, однако, ничуть, не убедила Линии в справедливости бабкины рассуждений. А та, уверенная в своей правоте, утвердительно кивнула головой.

— Все именно так, как я говорю. Линии последняя из рода де Валькуров, и ее права на владение Мейденстоном более чем зыбки. Если де ла Мансе на ней женится, его претензии на наследство обретут точно такую же зыбкость, а это, в свою очередь, позволит нам со временем их оспорить. Кроме того, эта женитьба позволит нам выиграть драгоценное время и основательно укрепить свои позиции против Экстона. И еще одно, — добавила она, — если он женится на ней как на Беатрис, их брак не будет иметь под собой законной основы. Со временем мы сможем подать апелляцию и объявить брак недействительным.

Линии в испуге слушала рассуждения леди Хэрриет. Тот факт, что старуха с энтузиазмом ухватилась за ее предложение, в значительной степени ее отрезвил. Как это сказала леди Хэрриет? «Займет его мысли и время»? Тут девушка окончательно поняла, что означали лично для нее, Линии, эти слова бабки. От нее требовалось выйти замуж за человека, который едва не убил ее брата, и делить с ним брачное ложе. Она должна была стать женой врага ее рода, который явился сюда, чтобы изгнать из дома всех ее близких.

Осознав это, девушка затрепетала и покачнулась на ослабевших вдруг ногах. Если бы не рука Беатрис, на которую она оперлась, у нее подогнулись бы колени.

— Линни, ты не должна этого делать, — сказала Беатрис. — Я и прежде снимала пенки, а все щелчки получала ты. У тебя просто нет права брать на себя ответственность, которая лежит только на мне одной.

— Это почему же? — холодно справилась леди Хэрриет — Девица получила наконец возможность действительно помочь семье. И искупить тяготеющее над ней проклятие. Доказать, что она тоже одна из нас, — добавила старуха. Судя по всему, мысль об искуплении несуществующих грехов Линни прочно утвердилась в сознании старой дамы.

Беатрис снова было запротестовала, но Линни взглядом заставила ее замолчать. Признаться, ей уже расхотелось занимать место сестры, сама мысль об этом приводила ее в ужас. Но еще больший ужас ей внушала мысль о том, что любимой сестренке придется самой пройти через все это. Линни знала, что у нее достанет сил справиться с любыми трудностями, чего не скажешь о Беатрис. Кроме того, следовало принимать в расчет и рассуждения леди Хэррие^ Она, Линии, должна доказать, что судьба семьи ей далеко не безразлична. И не одной только леди Хэрриет, но и всем домочадцам.

— Бабушка права, — заявила Линни, обращаясь к Беатрис. — Хотя мною больше руководило чувство, нежели разум, теперь, когда мне все так хорошо объяснили, я окончательно убедилась, что действовать просто необходимо.

— Но ведь этот человек будет… — Беатрис осеклась, нс Линни поняла, что та хотела сказать. Девушка сжала зубы.

— Женщина должна делить ложе со своим мужем. Ради этого она призвана на этот свет. Те, что жили до меня, с этим справлялись, значит, справлюсь и я. — Но что будет… если у тебя появится ребенок от Экстона? — Есть множество способов избежать этого, — вмешалась леди Хэрриет. — К тому же что изменится, даже если у нее и родится ребенок? От него тоже можно избавиться, скажем… отослать куда-нибудь, — заявила она, равнодушно пожав плечами. — Впрочем, довольно споров. Надо действовать.

Даже не упомянув о том, что благодаря удачной затее Линни сэр Эдгар может снова завладеть Мейденстоном, леди Хэрриет принялась в деталях обдумывать их первые ша-ги. Прежде всего никто не должен знать о задуманном, за исключением, пожалуй. Иды и Нормы. Линни предстояло взять на себя роль Беатрис во всей, так сказать, полноте то время как самой Беатрис на время следовало исчезнуть, Ее должны были переодеть в служанку, спрятать под платком роскошные волосы и вымазать сажей лицо. С помощью отца Мартина надлежало девушку удалить из замка и переправить ее в аббатство Рамсей, что по дороге в Винчестер.

— Отец Мартин не поверит, что ты, бабушка, настолько озаботилась судьбой второй своей внучки, что собираешься укрыть ее от врагов, — заметила Линни. Ей было непривычно говорить о себе в третьем лице, но теперь она обязан была превратиться в Беатрис и держать себя соответственно — уверенно и спокойно, даже, пожалуй, высокомерно, хотя для нее, Линни, это представлялось почти невозможным.

Леди Хэрриет посмотрела на нее с неприязнью, от которой все еще не могла избавиться.

— Это не твоего ума дело. С отцом Мартином предоставь договариваться мне.

Линии ничего не оставалось, как согласиться. Готовясь к предстоящему противоборству с Экстоном де ла Мансе, она до мелочей продумала свое поведение. Прежде всего ей придется ходить за Мейнардом — в качестве любящей и любимой сестры. С Экстоном она встретится тоже как леди Беатрис и под этим именем пойдет с ним к аналою, а потом ляжет в супружескую постель.

От того, что ей предстояло обманывать старинного врага семьи, она испытывала даже некое удовлетворение, но при мысли о том, что необходимо было лечь с ним в постель, это ощущение мгновенно исчезало, а ладони увлажнялись от пота.

Как бы хорошо она ни играла роль Беатрис, в постель с Экстоном предстояло ложиться ей и никому другому.



Глава четвертая

В тот вечер семейству Валькур пришлось обойтись без привычного обеда в зале. Они оставались в отведенных для них покоях. Вернее, их всех просто-напросто загнали в две комнаты на верхнем этаже и там заперли. Сэр Эдгар, сэр Джон и слуга сэра Эдгара Кельвин заняли комнату, выходившую окнами на запад. Леди Хэрриет, Норма, Ида, Линии и Беатрис собрались в восточных покоях. Над Беатрис весьма основательно потрудились, и теперь она почти не отличалась от служанок леди Хэрриет. По крайней мере у сэра Рейнолда, капитана замковой стражи де ла Мансе, по ее поводу не возникло никаких вопросов. Его солдаты весьма основательно обыскали покои де Валькуров из опасения, что там спрятано оружие, но, ничего не обнаружив, удалились.

Сэр Рейнолд поставил на лестнице часовых и тоже ушел, предварительно распорядившись, чтобы узникам принесли эль и овощной суп. После этого о них просто забыли. Внизу, в зале, завоеватели шумно праздновали победу.

Линии слышала пьяные крики и следовавшие один за другим взрывы хохота. Во внутреннем дворике, как она заметит из окна, царило оживление. Несчастные крестьяне, обрадованные полученным от новых господ разрешением, торопливо расходились по домам, а дворик заполнялся солдатами неприятельской армии.

Интересно, как поступили со слугами и прочей замковой челядью? Линни слышала множество рассказов об ужасах войны и знала, что победители имели обыкновение грабить, убивать и насиловать. Вполне вероятно, что в эту самую минуту пьяная солдатня издевается над молочницей Хильдой или над дочерьми хранительницы винного погреба Мери к Анной.

Линни до боли в глазах всматривалась в очертания двери, тускло освещенного немногочисленными факелами. Она пыталась обнаружить свидетельства насилия и дурно; обращения с челядью, но ничего такого не увидела. Солдаты пьянствовали и громко восхваляли свои подвиги. Выпито было много, и пирующие то и дело отлучались в поисках укромного угла. Однако никаких сцен насилия, кроме из редка вспыхивавших между солдатами стычек, ей обнаружить не удалось.

Когда она наконец забылась сном, подложив под голов) руку вместо подушки, небо на востоке уже порозовело, пред вещая скорый рассвет. Но едва только первые рассветные лучи солнца проникли в покои сквозь узкое оконце и упал ей на лицо, как Линни проснулась и в одно мгновение вспомнила все трагические события предыдущего дня.

Хотя было еще очень рано, выяснилось, что леди Хэрриет тоже не спит. Она сидела в сработанном из дубовых досок кресле, неподвижным взором уставившись прямо перс собой. «Козни строит», — подумала Линни.

— Эй, стража! — неожиданно заорала леди Хэрриет, чем несказанно удивила Линни. — Стражу сюда!

Здоровенный голубоглазый детина и его приятель, поменьше ростом и постарше, мигом возникли в дверном пр. еме.

— Что случилось? Зачем звали? — Я хочу видеть моего внука, чтобы сменить повязки на его ранах и прочитать молитву во здравие. Если нужно, пусть ко мне приставят охрану.

Пожилой страж отозвался не слишком любезным ворчанием:

— Сэр Экстон велел, чтобы все вы оставались здесь. — А он не забыл, часом, что сегодня мне предстоит множество важных дел? Да и вряд ли он приказывал тебе силой удерживать старуху, которая хочет навестить своего умирающего внука.

Линни в замешательстве уставилась на бабку. Хотя положение де Валькуров было весьма плачевным, тон старухи оставался требовательным, хотя сама она при этом как-то съежилась, словно бы еще постарела, и, несмотря на саркастические замечания, срывавшиеся с ее языка, выглядела существом безвредным и беспомощным. Стражники перемолвились между собой, после чего тот, что помоложе, вышел, а пожилой сказал:

— Если лорд Экстон разрешит — выйдешь из комнаты. А нет — останешься здесь вместе со всеми.

Не прошло и минуты, как молодой вернулся. Значит, сэр Экстон находился поблизости. Возможно, расположился этажом ниже, в покоях Эдгара де Валькура. Линни опустила глаза, пытаясь проникнуть взглядом сквозь истертые каменные плиты пола и увидеть, что творится сейчас в комнате, еще вчера принадлежавшей ее отцу. Там находилась огромная кровать, на которую ей предстояло в самом ближайшем времени возлечь с Экстоном де ла Мансе.

Нервно сглотнув клубочек в горле, Линни принялась пальцами расчесывать спутавшиеся за ночь волосы. Как ни круги, выйти замуж за Экстона предложила она сама. Браки обыкновенно заключались из соображений выгоды, и женщины редко имели возможность выбрать себе мужа. Или сказать «нет» неугодному претенденту.

По крайней мере, она сама сделала выбор — если при сложившихся обстоятельствах это можно назвать выбором. Впрочем, это ничуть не прибавило ей бодрости.

— Милорд разрешил тебе выйти. Сторожить тебя поручено мне.

Леди Хэрриет одарила стражника величественным кивком.

— Собирайся, Беатрис. И вы — Норма, Ида и Доркас, — так они между собой окрестили новую служанку, под чьей личиной скрывалась настоящая Беатрис, — собирайся тоже. Нам потребуется ваша помощь.

— Погоди! Ты же сказала, что пойдешь одна, — запротестовал стражник. — Обо всех прочих и речи не было. Леди Хэрриет взглянула на него снисходительно. — Леди Беатрис — наш главный целитель. Я же всего-на всего старуха, желающая помолиться за здоровье внука. А что касается всех прочих… Если бы ты знал, как выходи; на прогулку настоящая леди, то не говорил бы глупостей Норма, Ида и Доркас должны оказывать нам мелкие услуги и помощь.

Пожилой задумчиво поскреб пятерней в затылке и на хмурился. — Прямо не знаю, что и делать…

— В таком случае отчего бы тебе не спуститься к своем хозяину и не спросить у него еще раз? — вступила в разговор Линни, стараясь не слишком раздражать стражника, но и внушить ему мысль, что бегать к милорду по пустяковом; поводу просто глупо.

— Вот ведь незадача, — снова нерешительно пробормотал пожилой. — А ты, Ферги, что думаешь? Тот, что помоложе, удивленно изогнул бровь. — Если хочешь узнать волю милорда, отправляйся сам, Я лично не намерен больше беспокоить его по пустякам.

Линни прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Да и леди Хэрриет явно на руку были пререкания стражников. После некоторого колебания они жестом предложили женщинам выходить.

— Я желала бы, чтобы нас сопровождал священник, — важно обратилась леди Хэрриет к пожилому надсмотрщику, когда маленькая процессия спустилась вниз на два пролета лестницы. — Пошли мальчишку и вели ему разыскать Мартина. Он, вероятно, сейчас в ризнице при замковой часовне — готовится к утренней мессе.

На этот раз возражений со стороны небритого стражника не последовало. Он лишь чертыхнулся себе под нос и двинулся дальше, шаркая кожаными, подбитыми гвоздями подошвами по холодным каменным ступеням.

Процессию возглавляла леди Хэрриет, за ней поспешала[Беатрис в облачении несуществующей Доркас. Следом шла Ида, а замыкали шествие Линии и Норма. Проходя мимо площадки второго этажа, женщины ускорили шаг. Никому из них — даже леди Хэрриет — не хотелось носом к носу встретиться с Экстоном де ла Мансе. Впрочем, Линии самую малость помедлила и заглянула в каменную арку, которая вела в коридор и к массивным дверям, скрывавшим от посторонних глаз нового владельца Мейденстона.

Он находился у себя в покоях — в этом можно было не сомневаться. Но вот был ли он там один или в обществе какой-нибудь несчастной девушки, которая привлекла его внимание своими прелестями, этого Линни не знала. Скоро, очень скоро она сама превратится в такую же несчастную…

— Давай-ка двигайся, Линни, то есть, я хочу сказать, леди Беатрис, — быстро поправилась Норма.

Линии не нужно было повторять дважды. Однако, прежде чем они устремились по лестнице вниз, массивная дверь покоев распахнулась и из нее вышел ее жених собственной персоной.

В этот момент он как раз застегивал кожаный пояс, стягивавший на талии его короткую — до колен — алого цвета тунику, и оттого не видел женщин. Когда же Норма подтолкнула Линии и обе они ринулись от ужасного человека прочь, тот, привлеченный шумом, поднял голову и встретился с Линни глазами.

Линни не удалось разглядеть его как следует, но тем не менее всю дорогу до длинного здания караулки, даже в те минуты, когда они с Нормой пересекали кишевший солдатами двор, образ Экстона де ла Мансе вставал перед ее мысленным взором.

Вчера, когда она впервые его увидела, он выглядел усталым и неопрятным. Волосы его, подстриженные по моде того времени, взмокли от пота и упрямо липли ко лбу, а лицо, хотя и несло на себе победный отблеск, продолжало сохранять мрачное выражение. Сегодня утром, однако, он показался Линни совсем другим — свежим и отдохнувшим. Его иссиня-черные волосы блестели и отражали огонь факела, который полыхал в держателе, прикрепленном к стене. Глаза его сегодня тоже были иными — чистыми и ярким

Ей ничего более не оставалось, как признать, что о весьма привлекательный мужчина. Он и вправду был крася той мужской красотой, которая привлекает к себе сердце, хотя черты его были, пожалуй, слишком суровы. Суровостью и решительностью он превосходил даже Мейнарда, и Линни от неприятного предчувствия заныло в груди. Челе век этот выглядел именно так, как следовало выгляди грозному владельцу Мейденстона, каковым он себя провозгласил.

В брошенном на нее взгляде Линни обнаружила к том же уверенность вельможи, который не сомневается, рожден повелевать и обладать всем тем, что оказывается поле его зрения. Включая и ее, Линни.

Он словно пометил ее своим леденящим взглядом, выжигал на ее теле личное клеймо, причислив тем самым ко все» тому, чем он владел. Помоги ей господи, ведь не пройдет дня, как она и в самом деле будет принадлежать ему!

Ноги отказывались ее держать, и Линни, чтобы скрыты всех свою слабость, поторопилась укрыться в полумраке к раульного помещения, по которому уже шествовала, отмечу каждый свой шаг стуком посоха, престарелая леди Хэрриет Линни показалось, что, когда Экстон де ла Мансе поведет ее к аналою, обратится к ней громовым голосом, назвав именем Беатрис, да еще пристально на нее при этом посмотрит, она не выдержит и выдаст свою тайну или — чего доброго — просто рухнет от ужаса в обморок.

Девушка остановилась перед затянутым грубой матеря дальним углом караульной, превращенным в лазарет, где лежал Мейнард.

«Ты должна отбросить все страхи, — упорно твердила она — Ты переоцениваешь Экстона. Он всего лишь простой смертный. А ты — единственная опора своего семейства, которое надеется вернуть когда-нибудь в будущем утерянное достояние. И единственная надежда Беатрис, которую этот рыцарь-великан готовится заключить в объятия, дабы тем весомей сделать свои претензии на заме Мейденстон». Она, Линни, сестра ее, гонимая людьми судьбой, получила от бога возможность совершить благо деяние и не может позволить, чтобы этому воспрепятствовала ее жалкая слабость.

— Беатрис, куда ты запропастилась? Твой несчастный брат ждет тебя.

Линии не сразу ответила на заданный резким голосом вопрос леди Хэрриет, поскольку все ее помыслы все еще были поглощены страхами, терзавшими сердце. Только когда истинная Беатрис — Доркас — дернула ее за рукав, она вдруг осознала, что старуха обращается к ней. «Пора бы уже привыкнуть, что я — Беатрис, и вести себя соответственно», — сказала она себе.

— Слушаю тебя, бабушка. Я здесь, рядом. — Мейнард недвижим, словно бревно. Что ты такое ему вчера дала, что он всю ночь провел в беспамятстве?

Линии склонилась над братом. Глаза Мейнарда были закрыты, один из них затек и совершенно исчез под черно-багровой опухолью. Сняв с его головы компресс, она почувствовала исходивший от тела брата сильный жар.

— Мне понадобится вода — несколько ведер. Необходимо обмыть его раны и охладить тело.

Оруженосец Мейнарда Фрайан словно бы только и ждал случая, чтобы хотя бы на время избавиться от удручающей обязанности — лицезреть мучения своего господина, у постели которого он провел всю ночь. Фрайан тотчас подхватил ведро и побежал исполнять поручение Линии. Девушка тем временем приступила к осмотру раненого бока Мейнарда, но не успела она снять повязку, как на плечо ей легла костлявая рука леди Хэрриет, более похожая на клешню. — Скажи, он будет жить?

Линни сидела на корточках, поэтому ей пришлось смотреть на бабку снизу вверх.

— Я очень на это надеюсь, — сказала она, хотя ее продолжали снедать сомнения, а потом добавила: — Но нам всем надо горячо за него молиться.

Это был не совсем тот ответ, какой бабка ожидала от нее услышать, но, по счастью, в караулку вошел отец Мартин, и внимание старой леди переключилось на священника.

Линни принялась наставлять Норму, как правильно перевернуть Мейнарда и обмыть его раны, не беспокоя при этом изуродованную руку, но служанка была невнимательна и вертела головой — уж больно ей хотелось узнать, о чем беседовали леди Хэрриет и отец Мартин.

— Нам всем нужна ваша помощь, святой отец, — сказа старуха. — После того, как вы вознесете молитвы во здравие нашего любимого Мейнарда, мне бы хотелось вместе помолиться в часовне. Хотя небеса и не совсем справедлив к нам, я тем не менее полна решимости прослушать утреннюю мессу.

Отец Мартин посмотрел на леди Хэрриет изучающим взглядом. Он чувствовал некий скрытый смысл в ее слова но не мог взять в толк, на что намекала старая леди. Тщательно подбирая слова и растягивая фразы, священник сказал:

— Если таково ваше желание, миледи… Кстати, да позволено мне будет высказать предложение. Хотя вы и не вер; те, что Линни обладает даром целительницы, она, на мой взгляд, куда лучше…

— Может быть, вы и правы, но, как видите, ее здесь нет, — отрезала леди Хэрриет. Она положила ладонь на руку священника и с силой сжала пальцы. — Итак, святой отец прочитайте ваши, молитвы, после чего мы проследуем с в ми в часовню, а Доркас будет нас сопровождать.

Отец Мартин открыл было рот, чтобы задать вопрос леди Хэрриет, но передумал и рот закрыл. У них за спиной сто; стражник, который сопровождал женщин от самой башн а двое других, одетые в алые с черным туники де ла Мане расположились поблизости. Придав лицу соответствующ случаю постное выражение, отец Мартин прошел к изголовью раненого и положил руку на его пылающий лоб. — Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Пока замковый капеллан возносил молитвы создателя заклиная его вернуть здоровье Мейнарду де Валькуру, Линни занималась куда более прозаическими вещами. Она орабатывала раны брата, ухитряясь при этом вникать в молитвы и находить в них успокоение, которое так требовалось ее измученной душе. Успевала она и поглядывать сторонам и заметила, что все, кто собрался в плохо освещенном помещении караулки, склонили в молитве головы — даже Фрайан. Все, за исключением солдат в черно-красных туниках, которые внимательно следили за каждым ее движением.

«Они смотрят на меня, полагая, будто я Беатрис, — подумала девушка. — Они знают, что скоро их лорд на мне женится и отведет меня к брачному ложу».

На Линии волной нахлынула печаль, и она в сильнейшем волнении попыталась отыскать взглядом сестру. Они с Беатрис видятся сегодня в последний раз — и бог знает, когда увидятся, снова. А ведь они с сестрой никогда не разлучались — даже на день! Ах, добрая, милая Беатрис — она единственная из всего их семейства по-настоящему любила ее и заботилась о ней.

Когда отец Мартин закончил читать молитву и все склоненные головы разом поднялись, на Линни снова еще более мощной волной обрушилась паника.

«Не уходи! — хотелось ей крикнуть во весь голос. — Не оставляй меня, Беатрис!»

Можно было подумать, что сестра услышала этот молчаливый крик: на ее измазанном сажей личике отразилась точно такая же мука. Несчастных сестер разлучали, даже не дав им возможности как следует попрощаться.

Забыв обо всем, Линни стала приподниматься с колен. Леди Хэрриет, однако, учла вероятность такого развития событий и, сделав шаг вперед, встала между сестрами.

— Пока ты будешь врачевать телесные недуги Мейнарда, я позабочусь о его духовных нуждах. Когда закончишь перевязывать его раны, сразу же возвращайся в башню — мне необходимо с тобой.серьезно поговорить.

С этими словами леди Хэрриет отвернулась от Линни и, опираясь на руку лже-Доркас, размеренным шагом двинулась в сторону замковой часовни.

Сегодняшнее утро казалось еще тяжелее вчерашнего дня. «Неужели такое возможно?» — спрашивала себя Линни, откладывая в сторону окровавленные тряпки, которыми она накануне перевязывала раны Мейнарда. Вчера она трудилась под гнетом свинцовой тучи страха и неопределенности. А сегодня эта туча обрушилась на нее проливным дождем отчаяния. Она едва не позавидовала бессознательному состоянию Мейнарда, которого все эти трагические событе нимало не волновали.

И тотчас принялась себя корить. Подумать только, ком она завидует — Мейнарду?! Как же эгоистично с ее стороны полагать, будто ее собственные страдания тяжелее, чем страдания других! Но она по крайней мере находится в доброю здравии, ей не угрожает смерть.

Слава создателю, раны брата не загноились. Это, правда не слишком ободрило Линни, поскольку сознание к Мейнарду так и не возвращалось. К тому же его продолжал ежи гать внутренний жар, хотя она приложила все возможны усилия, чтобы сбить температуру. Линни опасалась, что бра; не выживет, хотя никому на свете не призналась бы в свои сомнениях. Кто знает, может быть, молитвы леди Хэрриет; Беатрис дойдут до творца и помогут Мейнарду выкарабкаться?

«Интересно, где сейчас Беатрис?» — спрашивала себя девушка.

Об этом, наверное, известно одной только леди Хэрриет. Она поднялась в полный рост и покрутила головой — очень затекла и болела шея.

— Не отлучайся от него ни на минуту, — обратилась к Фрайану. — Я скоро вернусь. Может быть, мне удастся влиять на де ла Мансе и он позволит перенести Мейнарда в башню.

Фрайан ничего не ответил, лишь смерил мрачным взором двух солдат, которые охраняли его хозяина.

«Не мешало бы мне временами придерживать язык, — рассуждала сама с собой Линни, возвращаясь в сопровождении Нормы в темницу под крышей. — Ну не глупо самом деле, говорить о своих планах в присутствии де ла Мансе?» Впрочем, она была настолько утомлена, что думать об осторожности просто не хватало сил.

— Смотри, — сказала между тем Норма, кивая голе он сторону внутреннего дворика, на котором копошились, люди де ла Мансе. — Их, кажется, заметно поубавилось.

Она была права. Присутствие людей де ла Мансе, разумеется, ощущалось повсеместно, однако же они зря не слонялись по двору, а были заняты делом. И жизнь постепенно входила в прежнюю колею. Железный Джон уже трудился себе в оружейной, продолжая, как прежде, острить мечи и приводить в порядок другое оружие. Два рыцаря показывали молодым оруженосцам приемы боя на мечах, а прачки привычно суетились у огромных бельевых чанов. Щенок-переросток добродушно взирал на кошку, которая яростно шипела, выгнув спину.

Липни потерла кулачком слезившиеся от усталости глаза. Можно было подумать, что ничего особенно страшного вчера не произошло и жизнь де Валькуров вовсе не пошла прахом, как они все полагали.

Можно было подумать, что все ужасы минувшего дня ей привиделись.

Но нет. Это был не сон. А скорее — ночной кошмар, вдруг ставший явью. Она увидела собственными глазами виновника всех ее несчастий, важно шествовавшего вдоль крепостной стены к воротной башне. Экстон де ла Мансе! Один из тех двух медведей, что изображены у него на гербе. Вторым же был его брат-недомерок, который, по правде говоря, больше смахивал на искусанного блохами медвежонка. Эти двое обходили замок и вели счет добру, еще вчера принадлежавшему ее семейству, а за ними с почтением следовала свита с сэром Хью во главе.

Вот ужас! Но еще хуже другое — она. Линии, была не в силах этому воспрепятствовать. По крайней мере в данную минуту.

Но день отмщения настанет! Если Беатрис выйдет замуж за могущественного сеньора, который отважится бросить де ла Мансе вызов, тогда…

— Клянусь мощами святого Иосифа, этот парень уже чувствует себя здесь хозяином, ~ промолвила Норма. — Даже страшно подумать, что ты, миледи, и он… Линии остановила ее излияния нетерпеливым жестом. — Если тебе страшно — не думай. И ради бога, не затевай разговора об этом — по крайней мере, со мной!

Линни вздохнула и призадумалась. Сама того не замечая, она начала вести себя точь-в-точь как ее бабка, обвиняя других во всех своих бедах.

— Прости меня, Норма. Уж тебя-то мне винить не в чем. Давай-ка лучше разыщем леди Хэрриет. Мне не будет покоя, пока я не узнаю, где Би, то есть Доркас, и что с ней. Скорее бы она оказалась в безопасном месте!

Леди Хэрриет и лорд Эдгар сидели в зале за колченогим столом и поглощали поздний завтрак, в то время как слуги уже готовились накрывать к полуденной трапезе. Ког Линии и Норма к ним присоединились, леди Хэрриет жес том велела няньке взять свою порцию и удалиться. Линни же указала на скамью рядом с собой.

— Он унижает нас перед нашими же людьми! — прошипела старуха, хотя и не особенно громко. — Заставил та принимать пищу за столом для простолюдинов. — Доркас уже уехала?

— Отец Мартин отправляется в аббатство Рамсей завтра Служанка последует за ним, — сказала леди Хэрриет. — Хвала Христу! — выдохнула Линни. — И мне тоже, поскольку это я придумала способ, каким отсюда улизнуть.

— Да, план был что надо, — согласилась Линни. Ей стало обидно, что бабка присвоила ее замысел, но это уже не имело никакого значения, главное — Беатрис в скором времен; должна оказаться в недосягаемом месте.

— Ну а теперь нам следует договориться о самом главном, — сказала леди Хэрриет. — Если возникнет разговоре, второй дочери Эдгара де Валькура, надо стоять на том, что во время нападения на замок она сбежала неизвестно куда. Неплохо также почаще напоминать всем, что Линни бы проклятием для семьи, которую и оставила в самый тягостный для нее момент. Запомни, ни у кого не должно быть даже малейшего сомнения в том, что Беатрис — это ты. Леди Хэрриет смерила девушку тяжелым взглядом. — Может, конечно, статься, что он так и не узнает о второй сестре до самой свадьбы, но ежели узнает, то мы будем стоять на своем, как скала. Известно, что Линни была девицей непослушной и своенравной. Так что вряд ли кто-то выразит особенное удивление, узнав, что она оставила семью.

Линни изо всех сил старалась сохранить присутствие духа и делать вид, будто она столь же бесчувственная и толстая, как леди Хэрриет. Но перед лицом подобной лжи трудно было оставаться хладнокровной. Неужели она сама должна мазать себя черной краской и всячески подчеркивать полное отсутствие привязанности к собственной семье? Или называть себя трусливой отступницей, бросившей близких на произвол судьбы при первой же опасности?

В волнении она устремила взгляд на отца, ожидая от него поддержки. Но его глаза выразили полнейшее недоумение.

— Так ты — Линии? — недоверчиво осведомился он. — Я просто не в состоянии в это поверить.

— Не будь глупцом, Эдгар! — вскричала леди Хэрриет с такой злобой в голосе, что даже находившиеся в зале слуги стали на них оборачиваться. — Не будь глупцом, — снова повторила она, но уже тише и спокойнее. — И не произноси этого имени вслух. Никогда! Теперь эта девица зовется Беатрис. По крайней мере до тех пор, пока мы не посчитаем нужным сознаться в совершенном нами обмане. Зови ее Беатрис, говорю я тебе.

Лорд Эдгар кивнул и вытер вспотевший от волнения лоб. И снова Линии пришло на ум, что он выглядит гораздо старше своих лет — почти ровесником своей матери. А еще она подумала, что ему куда тяжелее матери приспосабливаться к неожиданным переменам в жизни.

Впрочем, времени сочувствовать отцу у нее не было: бабка ухватила ее за руку и с силой сжала, призывая к вниманию. — Как дела у Мейнарда? Линии вздохнула.

— Почти без изменений. Я немного подкреплюсь, а потом вернусь к нему в караулку. Как ты думаешь, бабушка, есть надежда, что он позволит перенести Мейнарда в башню?

Леди Хэрриет нетерпеливо забарабанила сухими пальцами по столешнице. Не было нужды выяснять, о ком говорила Линни.

— Что ж, если сегодняшний вечер смягчит его хоть немного, то, может быть, он сменит гнев на милость и не откажет тебе в такой безделице.

— Смягчит его? ~ недоуменно переспросила Линни, неожиданно вспомнив быстрый оценивающий взгляд, которым ее утром окинул Экстон. — Что же мне нужно такого сделать, чтобы ему угодить? Леди Хэрриет внимательно на нее посмотрела.

— Сегодня вечером вы с ним обвенчаетесь. Оттягива этот брак для него не имеет смысла. Мне кажется, что в н ряде Беатрис ты придешься ему по нраву. Так что, если будешь выказывать ему любовь и изображать заботливую жену…

— Я? Выказывать ему любовь? Изображать заботливую жену?

И снова суетившиеся в зале слуги стали обращать на них внимание и прислушиваться к разговору. Но Линни бы на это наплевать. Уже одно то, что ей предстояло вый замуж за злодея и спать с ним в одной постели, было само по себе дурно. Но делать вид, что ей все это нравится, — это уже слишком, что бы там ни хотела выторговать за ее бабка!

Линни привстала было со скамьи, намереваясь уйти. 1 старуха вцепилась костлявыми пальцами в ее рукав и с силой потянула девушку назад.

— Разве не ты мне говорила, что готова на все, чтобы спасти сестру? — прошипела старая леди, злобно блеснула выцветшими глазками. — Не ты ли также утверждала, ч помочь семье для тебя — дело чести? Но я знаю, чего тебе самом деле хочется, испорченная девчонка. Ты желаешь сказать, что я кругом не права и твое бесполезное существование на этой земле чего-то стоит. Что ж, судьба предоставляет тебе такую возможность — единственную. Исполни то, о чем я тебе говорю, и исполняй хорошо, а если не можешь — так мне и скажи. Я по крайней мере буду знать, ч все эти семнадцать лет ничуть на твой счет не заблуждалась.

Тут леди Хэрриет оттолкнула руку девушки, будто дав понять, что даже прикасаться к такому низкому существ как Линни, уже большой грех. Но Линни, хотя ее и подмывало убежать подальше от злобствующей старухи, словно прикипела к лавке.

Да, такова была ее цель в жизни — доказать, что бабуш на ее счет ошибалась. И не одна она, а все ее родственник Но бабушка — в особенности. Вот если бы она, Линни, была столь же чиста душой, как Беатрис, ее занимало бы другое — как помочь своим близким, а несобственные эгоистические интересы. Линни стало стыдно, и она склонила голову. Нет, она просто обязана поступить так, как ей говорят — во благо своей семьи и ради торжества правого дела. Уж если она должна выйти замуж за этого человека, другими словами, отдать ему на поругание свое тело, значит, так тому и быть. И нечего особенно себя жалеть. Разве Мейнард не сделал то же самое? Он тоже пожертвовал своим телом, защищая семью. Он знал, что может погибнуть, но все-таки ринулся в бой. Чем, спрашивается, она лучше?

Линии решила сохранить в памяти образ израненного брата. Он станет для нее источником мужества, ее нравственной опорой. Уж если этот грубый мужлан сумел проявить благородство, то она тоже на это способна.

— Я согласна на все, — сказала она и с шумом втянула в легкие воздух, после чего подняла голову и встретилась с бабкой взглядом. — Но только… — Что «только»?

— Только я… — Она сглотнула и в смущении посмотрела на отца. — Только я не знаю, что значит быть послушной и любящей женой.

Лорд Эдгар кашлянул и отвел глаза. Зато леди Хэрриет вовсе не выглядела смущенной и вместо ответа залилась хриплым каркающим смехом.

— Не знаешь, стало быть? А я-то думала, что ты кое-что для себя выяснила, когда убегала в деревню, чтобы там со своими неотесанными подружками посплетничать.

Линни невольно отпрянула, до того оскорбили ее слова бабки. И как только ей могло прийти в голову подобное? Что бы она, Линни, ни делала в жизни, старуха все выворачивала наизнанку, полагая все ее поступки предосудительными. Даже ее невинность, казалось бы, свидетельство того, что она, Линни, не столь уж и грешна, сейчас в мгновение ока превратилась в недостаток.

— Оставь нас, Эдгар. — Леди Хэрриет помахала в воздухе костлявой рукой, предлагая сыну удалиться. — Мне необходимо поговорить с твоей дочерью и кое-что объяснить ей, чтобы сегодня вечером она как должно сыграла свою роль.

Лорда Эдгара упрашивать не пришлось. Он поднялся со скамьи и неторопливым шагом двинулся к скрытой в стене лестнице. Линни заметила, что у него за спиной возник стражник, который, словно тень, следовал за ним.

Да, приходилось признать, что они пленники в собствен ном доме, им предоставлена некоторая свобода передвижения, но только под бдительным оком их тюремщиков. Вот она сделается пленницей собственного мужа — до тех, по крайней мере, пор, пока истина не выплывет наружу.

— Ну а теперь слушай меня внимательно, девушка, — начала разговор бабка. — Когда сегодня вечером де ла Мансе отведет тебя в брачные покои, будь особенно внимательна нему, исполняй его желания. Есть мужчины, которых возбуждает страх женщины. Они берут женщину силой, и ее слезы являются как бы топливом, которое подпитывает их сладострастие. Поскольку ты для де ла Мансе в какой-то степени враг, очень может быть, что он поступит с тобой имею таким образом. Другими словами, он тебя изнасилует. Ее: насилие происходит в рамках законного брака, на это обыкновенно смотрят сквозь пальцы.

Леди Хэрриет скривила от отвращения рот, и, хотя ЛИР ни сердилась на старуху и испытывала ужас, представь себе нарисованную ею картину, она ощутила, как меж ними возникла и укрепилась особого рода душевная связь. Разумеется, не та тесная близость, какая существует меж бабушкой и любимой внучкой, а скорее некая нить, которая связывает женщин в их вечной борьбе с сильным полом. Неожиданно Линни вспомнила про дедушку, который уме задолго до того, как она появилась на свет. Неужели он тол брал леди Хэрриет силой?

— Но существуют и такие мужчины, — продолжала те временем старуха, — которым нравится, когда женщина готова разделить с ними страсть и испытывает удовольствие от совместного кувыркания в постели.

— Но как же мне выяснить, к какому типу мужчин относится де ла Мансе? — поинтересовалась Линни.

— Очень просто. Если он с силой швырнет тебя в постель, задерет на тебе юбки и примется тебя укрощать но какую-нибудь норовистую кобылицу, знай, что это мужчина-насильник. В этом случае тебе не следует скрывать страха или слез, поскольку ему только этого и надо. Если же он станет донимать тебя поцелуями и прикосновениями, это будет означать, что ему хочется того же и от тебя. Все очень просто. Если он — человек мягкий, делай вид, что напугана и находишься в полной его власти. Если же он мягок и нежен, отвечай ему ласками и изображай полнейшее довольство.

Все это, однако, не было для Линни столь уж простым.

— А как, скажи, мне изображать довольство? — едва слышно прошептала она.

Леди Хэрриет поерзала на жесткой скамье. Она явно не рассчитывала настолько углубляться в сей предмет.

— Дуреха! Знай себе делай, что он говорит, и улыбайся. Глаза держи полузакрытыми, губы чуть приоткрой, а самое главное — улыбайся! И не забудь изобразить восторг, когда он продемонстрирует тебе свое сокровище. — Сокровище?

— Ну да, свое мужское естество. Мужской стержень по-другому, — явно стремясь поскорее завершить этот разговор, произнесла старуха. — Так вот, мужчина обыкновенно очень хочет засунуть его женщине внутрь. В этом и заключается суть всего дела. Сначала мужчина доводит этот свой стержень до почтенных размеров, после чего норовит воткнуть его в тебя, дабы излить в твое нутро свое семя. Ты что, никогда не видела, как совокупляются собаки?

Линии едва не вскочила — до того она была изумлена. Как собаки? Господи боже! Стало быть, Экстон будет проделывать то же самое с ней?

— Кроме того, у него может возникнуть желание увидеть тебя нагой или даже потрогать тебя всю, целиком, — продолжала с отвращением старуха. — В особенности же твои груди.

Линни инстинктивно сжалась в комочек. Груди? Вот как? Она и представить себе не могла, что кому-то придет в голову блажь трогать ее за грудь. Уловив ее невысказанный протест, леди Хэрриет пододвинулась к девушке поближе и пальцем приподняла ее личико.

— Ты все это ему позволишь. И не только это, а больше, много больше. Все, что он ни попросит. Но не считай после этого себя испорченной. В жизни женщины есть много всякого. Конечно, испугавшись, ты можешь раскрыть перед ним свою подлинную сущность. Помни, однако, что рано или поздно тебе все равно предстоит выйти замуж, И если ты не выдержишь этого испытания, я уж позабочусь, чтобы твоим мужем стал самый грубый и жестокий человек в этих землях. Даю тебе в том свое нерушимое слово. Так что, Л1 ни, не подведи нас сегодня вечером. Иди с ним к венцу, ложись после этого в постель и ублажай его, как можешь. Или ты пожалеешь, что я не утопила тебя в тот самый день, ко ты появилась на свет!



Глава пятая

Те несколько кусков, которые Линни проглотила за завтраком, камнем легли ей на желудок. Доведя до сведения внучки пугающие подробности того, что ожидает ее после свадьбы, леди Хэрриет удалилась, по обыкновению зловеще звякая металлическим концом своего посоха о пол и шаркая ногами. Линии же не могла заставить себя сдвинуться с места, поскольку у нее от страха ослабли колени. По той же причине начались и желудочные спазмы, так что досконально обдумать сказанное бабкой она была в состоянии.

Хотя девушка была скована страхом и в прежние времена скорее всего укрылась бы где-нибудь, чтобы избежать ожидавшей ее ужасной участи, теперь ее удерживал от этого стыд. Если она спрячется или убежит куда-то, ее милая Беатрис будет обречена на страдания. Да и домашние придут к выводу, что не без оснований дурно о ней думали. Если она сбежит, подтвердятся все их былые опасений Девушка закрыла глаза и погрузилась в отчаяние. Неужели этот человек и в самом деле станет обращаться с ней плохо? А вдруг он проявит доброту? Захочет ли он, чтобы стенала и плакала, или, наоборот, потребует от нее нежности и сладострастных стонов?

И что хуже — первое или второе? Если будет страшно, ей по крайней мере не придется притворяться. Но вот изображать страсть… Вряд ли она сможет сыграть такое…

Линни настолько ушла в свои невеселые мысли, что не обратила внимания на компанию из нескольких человек, появившуюся в зале. Она сосредоточенно думала какому святому ей лучше молиться, чтобы спастись от отчаяния. Святому Себастиану? Но нет, он считался патроном лучников. Тогда святой Пауле? Но она покровительница вдов. Не подходили для этой цели ни святой Бартоломей, ни святая Люция.

Святой Иуда — вот кто ей поможет! Это имя пришло ей на ум неожиданно. Он считался покровителем убогих и отчаявшихся, а разве ей, Линни, было на что или на кого надеяться?

«Прошу тебя, святой Иуда, услышь мои молитвы и приди мне на помощь, спаси меня. Пожалуйста, — молчаливо взывала к святому девушка, — приди и утешь меня!»

— Леди Беатрис?

Линии едва не подпрыгнула от неожиданности. Неужели святой Иуда решил снизойти к ее молитвам? Неужели он с ней заговорил?

Она поняла, что ошиблась, еще до того, как подняла глаза и встретилась взглядом с Экстоном де ла Мансе. До чего же она глупа! Осмелилась думать, будто святой снизойдет до разговоров с нею! И не просто глупа, а глупа дважды! Осталась в одиночестве в зале, где Экстону де ла Мансе не составляло труда ее обнаружить!

Никогда прежде Линии не ощущала так пронзительно свое ничтожество и беззащитность. И никогда прежде не испытывала подобного одиночества.

Она вскинула голову и увидела перед собой гигантскую фигуру врага всего ее семейства, который намеревался взять ее в жены. В ту же минуту остатки храбрости покинули Линии. Этот человек обладал огромной властью и силой, и ему ничего не стоило прихлопнуть ее, как муху, или поступить с ней, как ему заблагорассудится. В его воле были жизнь и свобода всех, кто находился в этом замке.

Лихорадочно все это осознавая, Линии тем не менее была не в состоянии отвести от него глаз. Впрочем, она не смогла бы сделать этого, даже если бы и захотела. «Так, наверное, змея гипнотизирует несчастного кролика, прежде чем его проглотить», — подумала она.

? Леди Беатрис, — между тем повторил Экстон ее имя без малейшего намека на какое-либо чувство в голосе, — я хотел бы, чтобы ты сидела со мной рядом за пиршественным столом.

На этот раз он протянул ей руку, отдавая дань вежливости, так что со стороны можно было подумать, будто Экстон не приказывает, а просит. Кто его знает? Может быть, он в ту минуту действительно имел в виду нечто подобное? Однако для нее, Линии, это не имело особого значения. Если бы Экстон точно таким же тоном велел бы ей прыгнуть с стены в воду крепостного рва, она, не задумываясь, исполнила бы его волю.

Но принять его руку — совсем другое дело. Это значил бы начать игру и тотчас, что называется, не сходя с места, запустить механизм обмана. Линни не была к этому готова. Она сомневалась, что будет готова даже после брачного обета. Но он стоял и ждал. Экстон застал ее врасплох и теперь протягивал ей руку, даже не допуская мысли, что он воспротивится его желанию.

— Ты что же, мне отказываешь? ? Линни судорожно сглотнула и почувствовала, как клешня спазма снова вцепилась в ее желудок.

— Я… У меня полно других обязанностей…

— Твоя обязанность — угождать мне. — Его взгляд, словно камень из крепостной стены, пронизал ее сквозь. Потом он, правда, усилием воли заставил себя следовать общепринятым правилам поведения. — Пойдем столу, леди Беатрис. Убедишься, что я не кусаюсь.

«Он забыл сказать „пока не кусаюсь“, — с горечью подумала Линни. В данный момент это не входило в его планы, но если она будет упорствовать и дальше, то чем черт шутит…

Собрав всю свою волю, девушка протянула рыцарю лежащую руку. «В конце концов, это не продлится слишком уж долго», — сказала она себе, и это было похоже на заклинание. Она останется с Экстоном до тех пор, пока Беатрис не окажется в безопасном месте. Пока ее семейство не будит в королевском суде дело о незаконном отчуждении собственности. Она вполне в состоянии дождаться того дня, когда получит возможность открыть ему подлинное лицо. Впрочем, когда рука Экстона сжала ее маленькую ладонь, даже эта слабая надежда стала угасать. Уж слишком большими и сильными были руки де ла Мансе, да и от всего его облика исходила огромная сила, причем не только физическая.

Экстон отдавал окружающему миру избыток собственной энергии в виде исходившего от его тела тепла, и Линии чувствовала его всем своим существом.

— Святой Иуда, — побелевшими губами лепетала она, — помоги мне в эти минуты испытания.

Экстону удалось расслышать шепот девушки, и он сразу же понял причину ее смятения. Она предавала себя в руки судьбе. И при этом надеялась, что вмешательство святого облегчит ее участь.

На лице Экстона появилась мрачная улыбка удовлетворения. Пусть себе молится сколько влезет. Экстон по собственному опыту знал, как трудно вымолить у провидения желаемое. Разве сам он не молил создателя исправить причиненное его семье зло? Десять долгих лет он возносил молитвы к престолу вседержителя, но судьба стала склоняться на его сторону лишь после того, как он сменил требник на меч.

То, что отец его и старшие братья пали, защищая права Матильды на английскую корону, принесло семейству де ла Мансе неплохое имение неподалеку от Каены. А теперь он, Экстон, находится здесь, в своем родовом гнезде, а с ним рядом — трепещущая, испуганная невеста. Кого, спрашивается, благодарить за это? Святых? Ну уж нет. Пусть эта глупая женщина возносит молитвы святому Иуде — вряд ли это что-то изменит в ее положении. Он обвенчается с ней сегодня же вечером, а после этого затащит к себе в постель. И очень постарается, чтобы она зачала от него ребенка. Необходимо сохранить за собой все права на замок. Ради этого он даже готов дойти на союз с дочерью врага своего семейства. И кто знает, тут он мрачно ухмыльнулся, очень может быть, что эта женщина доставит ему большее удовлетворение, чем победа над ее отцом и братом.

Экстон вел свою будущую жену к возвышению в зале, с необыкновенной остротой ощущая ее присутствие рядом. Стройная, выше среднего роста, она была чрезвычайно гармонично сложена. Экстон угадывал скрытые платьем ее округлые формы. Никакими благовониями, кроме хорошего мыла, от нее не пахло, зато чувствовался запах лекарственных трав. На лице ее не было и следа пудры, так же как не было на ней и ювелирных украшений — за исключением нескольких, самых простых, узорчатых блях на поясе. «Она что же — совсем лишена тщеславия? — задался вопросом Экстон. — Или просто этот скряга де Валькур не дает ей ни колец, ни браслетов, которые положено носить женщине столь высокого происхождения?»

— Скажи, ты была за кого-нибудь просватана? — осведомился он, пододвигая Линии стул и жестом предлагая ей сесть.

Линии старалась не поднимать на Экстона глаз, но, повинуясь его жесту, уселась.

— Я отвергла предложение сэра Кларенса из Мерсера, ? помолчав, ответила она безрадостным голосом.

Опустившись в кресло рядом с ней, Экстон вглядывался в ее лицо. Черты ее были почти совершенными: прямой маленький носик, четко очерченный изгиб полных губ, небольшой округлый подбородок и нежная, словно у младенца, кожа. Желание снова увидеть ее глаза пришло неожиданно и удивило его несказанно. С чего бы это вдруг? А мгновение ем позже осознал: ему было необходимо убедиться, что они глубоки, как море, и того же непередаваемого сине-зеленого цвета. Он обратил на это внимание в момент их первой встречи и теперь хотел окончательно в этом убедиться. Только и всего.

Черт, или за всем этим скрывается нечто большее? Но что? Неужели тяга именно к этой женщине? А хоть бы так? Вообще-то его привлекали в данный момент не толь ее глаза, но и волосы. Ему хотелось, к примеру, взвесить сверкающую массу на руке и проверить на ощупь их шелковистость.

— Отчего же ты отвергла сэра Кларенса? И как твой отец позволил тебе такое?

Экстон заметил, как у нее напряглись, а потом зашевелись губы. Но при этом лица в его сторону она не поворачивала.

— Это был не человек, а настоящая свинья. Впрочем, почему чему был? Он и сейчас здравствует.

Услышав это неожиданно острое замечание, Экстон расхохотался, и будто в награду за смех его будущая жена обратила на него наконец свои взоры. Так и есть! У нее и в самом деле глаза цвета моря. Экстон решил поддержать разговор, который становился забавным.

— Свинья, говоришь? Расскажи, прошу тебя, почему ты его так называешь? Он что, бывал слишком невоздержан за столом? Чрезмерно толст? Или просто он не соответствовал твоим запросам? Глаза девушки гневно блеснули.

— У него было достаточно денег, чтобы думать, будто женщине ничего, кроме золота, не надо. Ни хороших манер, ни опрятности, ни даже умения пошутить.

«И у тебя тоже нет ничего подобного», — казалось, добавила она про себя.

И снова Экстон позволил себе расхохотаться. «А малютка, однако, мила, — решил он. — Хотя, видимо, испорчена своим папашей, который имел обыкновение брать все, что плохо лежит». Неожиданно Экстон осознал, что владеет всем, что когда-то принадлежало этой женщине и ее отцу, включая даже золотое шитье, которым украшен ворот ее платья.

Впервые за день он по-настоящему ощутил, что значит победа. Теперь он получил то, чего хотели, но не могли дать ему его отец и братья. И во многом благодаря этой женщине, вернее, предстоящему браку с ней. Экстон чувствовал, что за хрупким изящным обличьем Беатрис де Валькур скрывался сильный характер, хотя она и выглядела напуганной и у нее тряслись губы всякий раз, когда она заговаривала с ним. Кто знает, возможно, этой женщине удастся избавить его от клокотавшей в нем ярости и принести мир его душе? Как-никак скоро она сделается его женой, и женой премиленькой. На первый взгляд она отвечала всем требованиям, какие мужчина имеет обыкновение предъявлять будущей спутнице жизни, — и даже требованиям самого интимного свойства.

Экстону вдруг подумалось, что он правильно сделал, отказав себе в утехах со служанками, — сегодня вечером с молодой женой он свое возьмет!

— Не было ли иных свиней мужского пола, кроме сэра Кларенса, которые претендовали бы на твою руку? — поинтересовался Экстон, продолжая испытывать характер свое будущей жены. Девушка отвернулась.

— Отец вел кое с кем переговоры, — ответила она холодно, — но они вынужденно прервались, поскольку твоему Генриху вздумалось на нас напасть. Теперь у отца другие заботы, — добавила она с сарказмом.

— Да уж, в этом вряд ли кто усомнится, — сухо заметил Экстон, откинувшись на спинку кресла, на котором до него, сеньора де ла Мансе, сидел только один человек — отец его будущей жены. Но теперь хозяином здесь был он, Экстон, и этой женщине очень скоро предстоит в этом убедиться.

? ?ебе сказали, что сегодня вечером ты выходишь замуж?

У нее задрожал подбородок — так, по крайней мере, показалось Экстону, и ему захотелось это впечатление проверить.

— Вне всякого сомнения, ты считаешь меня точно такой же свиньей, как и сэра Кларенса, или даже хуже. — Тут Экстон склонился к ней и зашептал в самое ухо: — Уверен, однако, моя прекрасная невеста, что завтра утром ты будешь больше ко мне расположена.

На этот раз она нервно сглотнула — Экстон это заметил. Впрочем, смущение не уберегло девушку от дальнейших расспросов. Ему требовалось зримое подтверждение ее зависимости от его воли.

— Поскольку у меня, насколько я понимаю, нет соперников, позволь, о благородная дама, стать твоим рыцарем. Должен заметить, что я держу тело в чистоте, стараюсь поддерживать ровное расположение духа и, по возможности, шутить, что соответствует твоим запросам.

Линии не промолвила в ответ ни слова, даже не взглянула на него. Тогда Экстон протянул руку и коснулся ее рукава.

— Кроме того, я преуспел в искусстве любви. Так что ты, Беатрис, можешь быть уверена, что я исполняю супружеских обязанности со всем возможным рвением.

Девушка часто-часто замигала и в страхе повернула к нему личико. Экстон воспользовался моментом и взял ее за подбородок. «Удивительно привлекательное лицо, — подумал он, ? и кожа нежная, как у младенца. И волосы тоже хороши — каким роскошным водопадом они, должно быть, струятся по ее плечам, когда она их распускает на ночь!»

— Черт меня побери, — прошептал он, снова уселся прямо и отпустил лицо девушки из плена.

Ему достанет времени разобраться во всех этих прелестях сегодня ночью, так что нечего распускаться, подобно сбежавшему из родительского дома крестьянскому парню. Разумеется, красивая жена — неплохое приобретение, но не стоит забывать, что она родом из проклятого племени де Валькуров. И все восемнадцать лет, что он странствовал с семьей по Нормандии и терпел лишения, она пользовалась благами, незаконно отторгнутыми у рода де ла Мансе ее отцом.

Он не позволит ей водить себя за нос! В зал вошли люди, и Экстону пришлось отвлечься. Линии тоже этому обрадовалась, решив, что святой Иуда все же пришел ей на помощь. Как глупо, что она позволила втянуть себя в опасный разговор о несостоявшихся женихах Беатрис!

Но ведь он так ее напугал, когда заговорил о супружеских обязанностях!

Она отодвинулась от стола, продолжая напряженно следить краем глаза за двумя рыцарями, которые вошли в зал. Один из них — мускулистый мужчина с темно-рыжей бородой — замешкался, прежде чем обратиться к Экстону, и одарил ее не слишком любезным взглядом. Другой рыцарь всем своим видом также демонстрировал нежелание вести разговор в присутствии представительницы враждебного племени, хотя ей и предстояло через несколько часов возлечь с их господином на брачное ложе.

Экстону де ла Мансе ничего не оставалось, как придумать приличный предлог, чтобы уединиться со своими людьми. Может быть, он опасался, что она почувствует себя оскорбленной, когда он уйдет? Вот глупец! Теперь наконец-то у нее появилась возможность исчезнуть. Хотя втайне Линии пыталась потешаться над Экстоном, выставляя его в дураках, мысль о том, что она обманывает столь могущественного человека, не давала ей покоя. Стоит ему только узнать, кто она такая на самом деле… Холодок ужаса пробежал у девушки по спине. Ей даже думать не хотелось о последствиях своего обмана.

Выскользнув из-за стола, она огляделась. Слева был ход в свободные покои, занавешенный тяжелой узорчатой шторой. Линни двинулась туда, но, запутавшись в тяжелых складках драпировки, на что-то наступила. Это «что-то» при ближайшем рассмотрении оказалось огромной собакой. Потеряв от испуга и неожиданности равновесие, Линни едва не упала при этом на дремавшее животное, которое испугавшись не меньше Линии, подняло неистовый вой.

— Стой на месте, если не хочешь расстаться с головой, ? скомандовал юношеский голос. — Он перекусит тебе шею словно цыпленку.

Девушка подчинилась команде, но мгновением позже поняла, что она исходила от плюгавого юнца, скрывавшего за шторой. Вряд ли кто-либо иной, кроме Питера де ла Мансе, мог позволить себе разговаривать с ней в подобном тоне. Да и кто, кроме него, мог безнаказанно разгуливать по замку в сопровождении огромного волкодава? — Спокойно, Мур, спокойно, — визгливо прикрикнул молодой человек на собаку. — Эта женщина не стоит твоего внимания.

Линни стояла, прижавшись к стене, не сводя испуганного взгляда с собаки, скалившей на нее свои огромные желтые клыки.

— Спокойно, Мур, — еще раз повторил молодой негодник. Он явно испытывал удовольствие при виде испуганной до полусмерти женщины. Хорошо еще, что при этом он схватил пса за металлический ошейник, тем самым избавив Линни от опасности быть съеденной заживо. — Стало быть, ты хотела улизнуть тайком, не спросив разрешения у брата? Тебе надо подвесить на шею колокольчик, чтобы всякий знал, куда ты направляешься! Линни изо всех сил пыталась прийти в себя. Она нервно стянула с головы сбившийся набок головной убор и теперь стискивала его в руках, не обращая внимания на то, что золотистые волосы растрепались и волной хлынули на плечи.

— Позволь мне все-таки пройти, — миролюбиво попросила она, глядя на ухмыляющегося юнца, которого в этот момент готова была задушить.

— Возвращайся тем путем, которым пришла, — сказал юноша, изобразив на лице презрительную гримасу. — Да и от кого тебе здесь бежать? Разве что от моего братца? То есть я хочу сказать, от его распаленной чувственности?

Прежде Линни редко обращала внимание на двусмысленные намеки, не слишком разбираясь в них, но теперь, после разъяснений бабушки и взбудоражившей ее беседы с де ла Мансе, она стала понимать куда больше, нежели ей хотелось.

— Твой брат беседует со своими людьми, — бросила она.

— Неужто? Значит, это деловой разговор. Можешь быть уверена, что мужчины в интимном смысле его не интересуют — как и меня, впрочем, — хвастливо добавил несносный юнец.

Линни сделала круглые глаза. Интересно знать, что он имел в виду? Впрочем, выяснять это ей вовсе не хотелось. Она и так наслушалась предостаточно мерзостей за этот день, и теперь ею владело только одно желание — поскорее уйти отсюда.

— Дай-ка мне пройти, парень, — сказала она, чувствуя, как ее начинает захлестывать злость.

Подобрав тяжелые юбки, Линни устремилась вперед, будто собираясь сбить младшего де ла Мансе с ног, что, вероятно, и произошло бы, если бы на нее снова не напустилась собака. Линни в испуге отпрянула и опять прижалась к стене.

— Как это ты меня назвала? Парень, если не ошибаюсь? При всем том я достаточно взрослый, чтобы сдерживать этого могучего зверя. Да и тебя укротить смогу — уж будь уверена!

Слова Питера переполнили чашу терпения Линни. Что, в самом деле, происходит? Сначала его здоровенный братец запугивает ее, поведав о своих супружеских правах. А теперь еще этот сопляк задирает перед ней нос и дерзит!

— Знаешь, что уложит на месте этого зверя вернее, чем стрела из арбалета? — прошипела она, уже не находя в себе сил, чтобы сдерживаться. — Немного белладонны, которой надо напитать кусок мяса, а потом швырнуть этому чудовищу, по странной прихоти судьбы именуемому собакой. И знай, сделать это не составит для меня особого труда.

Тут она приободрилась, заметив, что Питер озадачен, и добавила: — Так вот по этой причине и тебе, и твоему псу следует держаться от меня подальше.

Девушке было страшно при мысли о том, что Питер все же попытается ее задержать, но еще больший ужас она испытывала от того, что ожидало ее в зале. Мгновенно взвесив все «за» и «против», она храбро ринулась вперед, двигаясь вдоль стены коридора, чтобы миновать огромного пса, которого продолжал удерживать за ошейник младший брат Экстона.

По счастью, Питер беспрепятственно ее пропустил, и она нырнула в первую попавшуюся дверь, за которой скрывалась сокровищница. Линни летела, будто на крыльях, но успела отметить про себя, что в комнате — полнейший беспорядок, а шкатулки, хранившие в себе достояние де Валькуров, пусты.

«Вот ведь скоты, — подумала она. — Ограбили, не моргнув глазом, все ее семейство, да еще и денежки унесли — все, до последнего пенни».

Проскользнув через помещение, она снова выбралась в коридор, где замедлила шаг и задумалась. Куда, спрашивается, ей бежать, когда в Мейденстоне не осталось ни одного уголка, где бы она могла укрыться, и ни одного человека, к чьей груди она могла бы припасть. Сестра, должно быть, уже за пределами замка, а обращаться за сочувствием к отцу было бесполезно. Не идти же, в самом деле, к бабке, каждая встреча с которой хуже любой пытки?

Зазвонил колокол замковой часовни, разрешив тем самым ее сомнения. «Скорее всего это указующий перст святого Иуды», — решила девушка.

Повернувшись, она направилась в часовню, где молился отец Мартин и скрывалась перед побегом Беатрис. Кто знает, может быть, она все еще там? А если даже и нет, то отец Мартин наверняка расскажет, что с ней, и, быть может, передаст от нее весточку. Или в крайнем случае согласится отнести сестре послание Линни.

Отец Мартин и в самом деле находился в часовне — в небольшом приделе, где имели обыкновение молиться де Валькуры. Там же оказалась и леди Хэрриет. Они о чем-то тихо переговаривались со священником, а может, и молились -

кто знает? Ясно было одно: она, Линни, и здесь не сможет обрести покоя, пока в стенах часовни находится леди Хэрриет. Впрочем, попадаться старухе на глаза было необязательно. Линни незамеченной прошмыгнула внутрь и тщательно осмотрела келийку отца Мартина и ризницу, но нигде не обнаружила следов присутствия Беатрис. Теперь ей уж совсем некуда было податься, и она с тяжелым сердцем побрела в караулку. Там, по крайней мере, она сможет посидеть рядом с Мейнардом и помолиться за его выздоровление.

«Не оставляй нас своими заботами, святой Иуда, — мысленно воззвала к нему Линни, — очень тебя прошу — не оставляй!»

Как ни странно, у изголовья постели Мейнарда уже кто-то молился. Хрупкая сгорбленная фигурка. Когда Линни подошла поближе, закутанное в покрывало существо в тревоге подняло голову.

— Ты кто? — грозно осведомилась Линни, радея за безопасность брата. — И где, скажи на милость, этот чертов оруженосец?

— Не беспокойся, сестрица, — последовал тихий ответ. — Это всего-навсего я… Линни.

— Господь всемогущий! — Линни бросилась к Беатрис — ибо это была она — и приникла к ее груди. — Я так за тебя боялась!

— Эй, Беатрис, — раздался хриплый голос лежащего на матрасе человека.

Это не был подлинный голос Мейнарда, а лишь слабое его отражение, некое призрачное подобие. Сестры, словно по команде, повернули к нему головы. При этом Беатрис лучилась от радости, а Линни с облегчением вздохнула.

— Беатрис, — повторил тем временем Мейнард, — мне плохо… У меня болит голова… Почему я здесь?… В этом гнусном месте?

— Таково распоряжение нового лорда, — начала было настоящая Беатрис.

— Я разговариваю с Беатрис, а не с тобой! — выдавил из себя Мейнард. Даже в страдании он помнил, какая из сестер родилась первой. Девушки обменялись понимающими взглядами. Беатрис отступила на задний план, и к больному приблизилась Линни, облаченная в одежды сестры. Брат выглядел больным и очень несчастным, но это отнюдь не избавило его от предрассудков и не сделало ни на гран добрее.

— Ты тяжело ранен, но мы надеемся, что с божьей помощью тебе удастся выжить. Для этого тебе необходимо побольше отдыхать и не волноваться по мелочам.

Мейнард поднял на нее глаза, в которых одновременно проступили боль и полнейшее недоумение. Линни обычно приходилось видеть в глазах брата презрение и злобу. Очень часто его глаза полыхали гневом, или же в них отражалась присущая его характеру жестокость. Однако видеть в его взгляде страдание загнанного охотниками зверя ей прежде не приходилось. «А ведь он всего лишь слабый человек, ? вдруг подумала девушка, — и очень похож на отца. Но и на упрямого осла тоже, — Напомнила она себе. — Совсем как тот глупый юнец — Питер де ла Мансе».

Теперь Мейнард находился в ее власти, да и парень по имени Питер тоже успел ее почувствовать. Ненадолго, правда да, всего лишь на несколько минут, пока принимал к сведению угрозу отравить собаку. Тем не менее ощущение власти уже успело пустить корни в душе Линни и показалось ей не лишенным приятности. Ничего удивительного, что мужчины вечно готовы бороться друг с другом за эту самую власть. Ну, и прежде всего власть, сила — полные противоположности беспомощности.

— Я буду выхаживать тебя, братец, — сказала она, положив руку на пылавший от лихорадки лоб Мейнарда.

— А я стану за тебя молиться, — промолвила Беатрис скрывавшаяся у Линни за спиной.

— Пусть она уйдет! — прохрипел Мейнард, бросив на Беатрис полный злобы взгляд. — Это из-за нее мне досталось, из-за нее я теперь валяюсь на полу. О боже, моя рука, моя рука!

Последовавшие затем хриплые прерывистые рыдания продемонстрировали всю глубину отчаяния, в которое погрузился по причине своего увечья Мейнард. Тем не менее, сочувствие Линни было скорее на стороне сестры — вернее на ее же собственной стороне. Даже теперь, испытывая себе все горести поражения, члены ее семейства продолжали перекладывать ответственность за свалившуюся на их головы беду на невинное существо. В своем падении они обвиняли Линни — кто бы там ни скрывался под этим имеем.

Она повернулась к сестре и заметила, что лицо у той побелело как мел. Никогда прежде Беатрис не сталкивалась ни с чем подобным. Она никак не могла привыкнуть к презрительному отношению к себе со стороны близких, в то время как Линни с детства не знала ничего другого. Повинуясь внезапному порыву, Линни приникла к сестре и сжала ее в объятиях.

— Тебе пора уходить, — сказала она Беатрис. — Желаю, тебе удачи. Помни, моя любовь пребудет с тобой вовеки.

— Я не могу тебя оставить, — рыдая, произнесла Беатрис, заламывая руки. — С моей стороны дурно принимать от тебя такую жертву. На это никто не имеет права — даже самые близкие родственники.

— Ничего дурного в этом нет, а наоборот, все… хорошо, — возразила ей Линни, черпая силы от неожиданно выпавшей на ее долю встречи с Беатрис. — Все обернется к лучшему — можешь не сомневаться.

Беатрис явно сомневалась в этом, но потом тряхнула головой и вытерла рукавом слезы.

— А теперь уходи, — попросила Линни, хотя более всего на свете ей хотелось бы остаться с сестрой.

— Я буду молиться за тебя всю ночь, — пообещала ей Беатрис. Они последний раз поцеловались, и Беатрис исчезла, Линни осталась в одиночестве.

Когда Линни снова повернулась к брату, у нее по щекам текли слезы. Отпусти Мейнард в тот момент какое-нибудь замечание в адрес лже-Линни, она, наверное, не выдержала бы и дала волю гневу.

Однако святой Иуда снова незримо вмешавается в ход событий, что он уже не раз проделывал в течение этого дня, и возложил печать молчания на уста брата, который забылся сном. Когда Линни переворачивала его, осматривая и врачуя его раны, он что-то бормотал в беспамятстве, но ни разу — хвала господу — не обидел грубым словом сестер.

Когда в караульном помещении снова возник Фрайан с виноватым выражением на лице, Линни не стала корить его за долгое отсутствие. По счастью, Мейнарду становилось лучше, и у Линни окрепла надежда на то, что он выкарабкается. Теперь правильней было бы предоставить его заботам бабки, поскольку у нее было много своих дел — и не слишком приятных.

— Вливай эту микстуру ему в рот и следи за тем, чтобы он проглотил ее, — сказала она Фрайану, передавая ему маленький кувшинчик со снадобьем. — А это лекарство будешь давать ему, когда его станет донимать боль. Да не забывай поить лорда каждый час, по меньшей мере. Если же у него усилится лихорадка или он начнет метаться в бреду ? пошли за мной.

Мальчик послушно кивнул и посмотрел на Линни. На грязном лице его глаза казались особенно большими и светлыми.

— А что мне делать, если ты… — тут он смешался и отвел взгляд. Потом, однако, все же вернулся к не слишком приятной теме. — Прошу меня извинить, леди Беатрис, но в замке поговаривают, будто ты и новый лорд…

Когда мальчик снова с опаской воззрился на свою госпожу, настал ее черед прятать глаза. Оказывается, все обо всем уже знали. И возлагали на нее свои надежды — казалось, мир и процветание всех жителей Мейденстона зависели теперь от одного — насколько усердно она будет выполнять свои супружеские обязанности.

— Очень может быть, что тебе придется обратиться к леди Хэрриет. В том случае, если сегодня вечером меня не будет на месте, — произнесла она в некотором смущении.

— К леди Хэрриет? — парень в недоумении поднял брови. — Я вот думаю, что лучше было бы обратиться к твоей сестре, миледи.

— Нет, нет… Только не к Линни. Она убежала от нас, поэтому ее имени больше упоминать не стоит. Ты запомнил мои слова, Фрайан? Никогда больше не упоминай ее имени, если тебе дороги твое место и звание!

Тут Линни замолчала, пораженная тем, с какой горячностью она пытается отвратить мальчика от самой себя «У меня начинается истерика», — подумала девушка и, чтобы притушить вспышку горьких чувств, с силой сжала паль-1

цами пульсирующие болью виски. Немного успокоившись, она заговорила снова:

— Теперь в Мейденстоне все не так, как было прежде. Наша жизнь полностью переменилась, но мы, насколько возможно, должны приноравливаться к обстоятельствам. Сестра для нас потеряна, и нам лучше всего сделать вид, что ее никогда не существовало на свете.



Глава шестая

Темнота объяла зеленые долины Уэссекса, на которые обрушилась сильнейшая буря, накрывшая своим крылом замки, деревеньки и возделанные крестьянами поля. Огромные деревья в непроходимом лесу скрипели и гнулись, кланяясь порывам урагана. Овцы сбились в кучки у стволов самых могучих из них, способных выдержать это испытание. Ветер срывал хижин земледельцев жалкие соломенные крыши и, подобно огромной веялке, раскидывал солому по воздуху.

Только в замке Мейденстон продолжалась лихорадочная деятельность, поскольку — вне зависимости от причуд стихии — свадьба должна была состояться в установленное время.

Линни стояла посредине покоев на третьем этаже замка в окружении трех служанок, не считая суетившихся поблизости Нормы и Иды. За процессом облачения невесты критическим оком следила леди Хэрриет, сидевшая в кресле неподалеку от алого зева камина. Хотя огонь полыхал в нем не на шутку, в комнате чувствовался пронизывающий холод, причиной которого была не только буря.

— Надеюсь, ты не позабыла мои наставления, — леди Хэрриет строго поджала губы, скорее утверждая, нежели спрашивая.

— Конечно же, нет, бабушка. Я ничего не забыла. Сказать по правде, я весь день только о твоих словах и думала, — ответила Линни.

Одна из служанок принялась плакать — негромко, но так горько, что тронуло Линни до слез. Но даже сейчас, примеряя подвенечное платье и содрогаясь от страха, она сознавала, что плачут не по ней, а по Беатрис. Интересно, стала бы эта девица заливаться слезами, если бы знала правду? Или она приняла бы обман как должное и, подобно леди Хэрриет, не усмотрела бы ничего особенного в жертве Линни?

Девушка поискала глазами Норму. Эта старая, усталая женщина, хотя и была в восторге от Беатрис, никогда не обращалась с ней, Линни, дурно. Глаза у Нормы тоже были красны, но слез она не проливала. И не улыбалась. Из всех слуг они с Идой единственные понимали истинное положение вещей. Прочие же служанки на омовении Линни не присутствовали. Лишь когда она влезла в длинную из тонкого полотна рубашку, надежно скрывшую от взглядов родовую отметину, их допустили в покои невесты, чтобы помочь ей расчесать и уложить волосы.

Теперь Линни стояла в центре комнаты, одетая в самый роскошный наряд из гардероба ее сестры. На ней были и самые дорогие украшения Беатрис. Волосы невесты были тщательно вымыты, расчесаны и сверкали подобно золотому самородку. Голова Линни была обнажена, ее великолепные волосы стягивал только витой шелковый шнур. Поэтому волосы свободно струились по ее плечам, едва не достигая бедер.

Платье отличалось невероятной пышностью и было сшито для брачной церемонии. Поскольку предназначалось оно Беатрис, Линни не позволяли к нему прикасаться, чтобы лежавшее на ней проклятие никоим образом не передалось бы ее сестре.

Опустив глаза, Линни взирала на каскады легкого шелка цвета морской волны, которые, подобно водяным струям, омывали ее с ног до головы, собираясь в воздушные складки по бокам и у лодыжек. Она потрогала пальчиком чудесную золотую вышивку, которой был украшен левый рукав наряда. Вышивку делала она сама — от начала и до конца. На этом настояла Беатрис, и Линни дни и ночи проводила у окна с иглой, стараясь, чтобы вышло как можно лучше, хотя от напряжения у нее слезились глаза и ныла спина. Беатрис отлично знала, как нестерпимо обижали сестру грубые выходки леди Хэрриет, и изобрела этот тихий способ противостояния деспотизму старухи.

Линии проглотила появившийся у нее при мысли о Беатрис комок в горле.

«Милая, славная сестренка. Ты одна проявляла заботу обо мне, и я отплачу тебе за это добром. Я выйду замуж за этого человека и лягу с ним в постель. И буду обманывать его и врать ему до тех пор, пока у тебя не появится сильный и грозный муж, способный вооруженной рукой отстоять права де Валькуров на замок Мейденстон…»

А когда правда выйдет на свет, Беатрис и ее муж займут свое законное место за господским столом замка в качестве леди и лорда Мейденстона. И они станут благодарить за это ее, Линни, и все тогда в целом свете станут ее уважать и любить.

— Повернись, пожалуйста, миледи, чтобы я могла закрепить складку, — тихим голосом произнесла служанка, у которой глаза оказались на мокром месте. С помощью тяжелой золотой пряжки, украшенной аметистами, она застегнула на талии Линни пышный, белого шелка кушак.

— Твой жених, Беатрис, прислал тебе ключ. Линни перевела взгляд на бабку, которая в своем темном, почти траурном одеянии удивительно походила на большую нахохлившуюся ворону. Девушке тоже вдруг захотелось обрядиться во все черное, поскольку она сейчас с большим удовольствием отправилась бы на похороны, нежели на собственную свадьбу. Но черного платья ей бы никто не дал, ведь сегодня вид ее должен был ублажать глаза мужа.

— Вот он, — леди Хэрриет швырнула ей ключ и залилась хриплым смехом, так как Линни не сделала ни малейшей попытки его поймать. — Подними, дурочка, это ключ от его сердца!

Норма с трудом перегнулась пополам, взяла с пола ключ и протянула его Линни.

— Эту штуку ты должна подвесить себе на пояс, — объяснила она. — Ключ — символ власти и достоинства супруги лорда и хозяйки замка. Хозяйки замка, подумать только!

Линни машинально приняла тяжелый металлический предмет. Хозяйка замка. Прежде это место всегда занимала леди Хэрриет — даже когда ее сын обзавелся собственной женой. Новый лорд, однако, и не думал следовать примеру де Валькура и собирался возложить обязанности хозяйки на плечи Линни.

Осознав наконец все это. Линни с опаской подняла глаза на бабку. И снова пришло к ней приятное ощущение власти, которое она испытала, вступив в перебранку с Питером де ла Мансе и одержав над ним моральную победу. Часом позже то же самое чувство посетило ее, когда она склонялась над больным Мейнардом, зная, что в ее власти позволить брату жить или обречь его на смерть. Власть давала упоительное чувство независимости и свободы, но несла в себе и бремя ответственности.

Если она сделается хозяйкой замка, леди Хэрриет не сможет больше навязывать ей свою волю и издеваться над нею.

Старуха словно бы прочитала мысли девушки: черты лица ее сделались еще более злобными.

— Оставьте нас, — скомандовала она, величественным жестом отпуская служанок. И при этом ни на секунду ни сводила глаз с лица внучки.

Когда женщины удалились, старуха ткнула своим посохом в сторону Линни.

— Желаю тебе избежать искушения и никогда не забывать о своем истинном месте, — прошамкала она. — И не дай тебе бог вообразить, будто ты и на самом деле Беатрис де Валькур, а значит — и хозяйка Мейденстона. Этот титул принадлежит мне — и никому больше. До тех пор, пока сама не передам его Беатрис, когда она выйдет за достойного человека, либо жене Мейнарда, если она окажется достойной этой чести. Ты же, — тут старуха грозно клацнула металлическим концом посоха о каменную плиту пола, ? всего лишь замена сестры, пустышка, обманным путем вознесенная наверх. Обман, однако, будет длиться лишь до тех пор, пока это в интересах де Валькуров. А тебе таким образом предоставлена возможность добиться уважения своих домашних — если ты вообще в состоянии заставить кого либо себя уважать.

Старуха поднялась на ноги, тяжело опираясь на палку, ее физическая немощь ничуть не ослабляла ее способность подавлять окружающих своей волей и властвовать над ними.

— Запомни, девушка: я могу разоблачить тебя в любое угодное мне время. Подумай о том, что сделает с тобой Экстон де ла Мансе, когда обман раскроется. Чтобы избавиться от неугодной жены — то есть от тебя, он с легкостью может пойти на убийство, не дожидаясь того момента, когда брак признают недействительным. Потом, кстати, он все равно наложит лапу на Беатрис, так что весь придуманный нами план пойдет псу под хвост. Подумай об этом как следует. Тебе ничего не остается, как послушно исполнять свою роль и держать рот на замке. И не смей забирать себе в голову — хотя бы на миг, — что тебе удастся повластвовать в Мейденстоне. Если такое случится, я сама донесу на тебя Экстону и сделаю все, чтобы он придушил тебя, как щенка! Потом старуха ткнула пальцем в сторону двери. — Пора. А то женишок, должно быть, тебя заждался. Начинай выполнять мой план.

Линни продолжала молча стоять с опущенной головой, пока старая карга изливала на нее поток пропитанных ядом слов. Потом, следуя приказу бабки, она двинулась вперед на непослушных, словно деревянных, ногах, привычно повинуясь леди Хэрриет, вне зависимости от того, какие чувства при этом испытывала.

— Исполняй свой долг как следует, — напутствовала ее напоследок леди Хэрриет, перегородив на секунду своим посохом выход из комнаты.

Линни согласно кивнула и шагнула за дверь, изо всех сил стараясь скрыть обуревавшие ее чувства и не дать воли слезам. Да, она исполнит свой долг, хотя это и означает отдать себя в руки врага рода и позволить ему насильно овладеть ее телом. И все же она поступала так не потому, что испугалась бабкиных угроз. Ей хотелось защитить Беатрис. Одну только Беатрис, и никого больше.

Когда в семье прежде заводили разговоры о женитьбе, то прежде всего имели в виду выгодный брак Мейнарда и удачное замужество Беатрис. Имя Линни в таких разговорах даже не упоминалось. Ни разу.

Она же сама представляла в качестве спутника жизни какого-нибудь простого человека, торговца, к примеру, или солдата-наемника, который женится на ней ради нее самой, не ради высокого положения или богатого приданого. Да и на какое приданое она могла рассчитывать? За ней не дали ни земель, ни денег, даже доброго слова она вряд ли бы дождалась, отправляясь в плавание по житейским волнам. Мужу достались бы только ее душа и тело, и ничего больше.

Волею обстоятельств она была лишена даже самого простого человеческого счастья.

Глядя под ноги, Линни следовала по крутым ступенькам каменной лестницы вниз, очень стараясь не наступить на подол черного платья своей бабки, шествовавшей впереди. Девушка выходила замуж под именем Беатрис и отдавала мужу словно бы не свое тело, а тело своей сестры. Единственное, чем она владела по праву, — ее девственность должна была быть принесена в жертву сегодня вечером. Когда придет ее час выйти замуж по-настоящему, своему спутнику жизни она не сможет дать ничего — даже собственной чистоты.

По мере того как они приближались к залу, в коридоре становилось все светлее, а звон посуды и голоса слышались все более явственно. Однако Линни продолжала содрогаться от ужаса, и даже привычный, милый ее сердцу коридор, в меру освещенный факелами, представлялся ей этакой дорогой в преисподнюю.

Когда в главном зале появилась леди Хэрриет, гул голосов приутих, когда же под его своды вошла Линни, шум совершенно прекратился и в помещении установилась мертвая тишина. Девушка стояла на верхней ступени лестницы и видела перед собой нескончаемое море лиц. Ей вдруг захотелось повернуться и опрометью бежать назад, но кто-то рядом с ней шевельнулся, и она увидела отца, одетого в сапфировую с серебром тунику — парадное облачение Эдгара де Валькура.

Впрочем, он напоминал былого грозного сеньора только одеждой, на лице его лежала печать побежденного. Даже жертва, на которую отважилась его дочь, чтобы дать ем) время для ответного удара, не добавила ему мужества.

Линни закрыла глаза, чтобы не видеть горьких складок в уголках его рта. Потом кто-то выступил вперед — девушка не видела, кто это, но почувствовала и распахнула глаза навстречу. Перед ней стоял Экстон де ла Мансе.

Новый лорд Мейденстона был одет не менее роскошно чем ее отец, хотя цвета на его тунике казались более приглушенными, чем цвета де Валькуров. Впрочем, хотя плащ Экстона и выглядел скромнее, при первом же взгляде на этих двух сеньоров сразу становилось ясно, кто из них занимал главенствующее положение. Первенство Экстона не стал бы оспаривать даже глупец. И только глупец попытался бы ему противостоять. Линни сразу же уяснила это себе, что отнюдь не улучшило ее расположения духа.

Экстон сделал пару шагов по направлению к ней и остановился. Лорд Мейденстона являл собой образец величия и мужской привлекательности. От него исходило ощущение силы и уверенности в себе. Вот и теперь он стоял и ждал, когда она преодолеет те несколько футов, которые разделяли их, побуждая ее к этому взглядом.

Линни казалось, что она не сдвинется с места. Тем не менее, сделав над собой усилие, она медленно спустилась по ступенькам и направилась к своему будущему мужу, хотя каждый шаг давался ей с невероятным трудом.

Голова Экстона была не покрыта, и его коротко подстриженные волосы ярко блестели в свете факелов. Его брови походили на две темные прямые черты, а глаза на загорелом лице выглядели как два светлых прозрачных минерала.

Линни снова сглотнула — появилось ощущение, будто она глотала ежа. Этот человек пронизывал ее взглядом, казалось — он видит ее насквозь. Ей даже захотелось отвернуться от этого змеиного взгляда. Но у нее, как у кролика, не было сил отвести глаза. Она продолжала двигаться ему навстречу, отлично сознавая при этом, что происходило вокруг. Она знала, к примеру, что в зале установилась мертвая тишина, слышала шорох собственного платья, хорошо чувствовала запах зажаренного целиком вепря, лежавшего на огромном блюде в центре стола, и резкий аромат выдержанного в дубовой бочке эля.

Но ее завораживала личность Экстона и все то неизвестное и пугающее, что скрывалось в его душе. Когда она, наконец, застыла перед ним на расстоянии вытянутой руки, ей показалось, что все силы ее иссякли и она не сможет сделать больше ни шага. Она даже стала опасаться, что вот-вот потеряет сознание и рухнет на пол. Судя по всему, Экстон выиграл поединок между ними еще до того, как борьба началась.

— Был ли на свете человек удачливее и счастливее меня? — громогласно осведомился между тем Экстон. Говорил он вроде бы серьезно, но лишь мгновением позже Лини заметила, как покривились в усмешке его губы.

Приближенные нового лорда Мейденстона затаили дыхание, желая узнать, как их господин станет приветствовать свою невесту и будущую хозяйку замка.

— Я снова нахожусь под родным кровом после восемнадцати лет скитаний и мытарств и готовлюсь вступить в брак прелестнейшей из женщин.

Вот теперь уже насмешка сделалась нестерпимой, ведь он высмеивал ее в присутствии всех этих людей. Линни попыталась было оттолкнуть его руку, когда он потянулся к ней чтобы утвердить ее ладонь на сгибе своего локтя, но Экстон смерил ее леденящим взором, отметавшим всякую попытку к сопротивлению.

— Давай-ка поприветствуем гостей, леди Беатрис, которые собрались здесь ради того, чтобы пожелать нам долги лет счастья.

Потом, продолжая игнорировать ее видимую неприязнь, Экстон медленно повел ее по залу, затеяв игру с представлениями. «Интересно, что он собирался выиграть, награждая ее столь цветистым и неискренним комплиментом?» — думала Линни, влекомая его сильной рукой вдоль шеренги совершенно незнакомых или почти незнакомых ей людей.

— Моя невеста, леди Беатрис Мейденстон, — говорил он всякий раз, останавливаясь перед кем-либо из своих высокородных сторонников. Когда же перед Линни оказался несносный юнец, которого она терпеть не могла, добавил: ? Позволь представить тебе моего младшего брата, Питера де ла Мансе.

— Желаю тебе сделаться истинной де ла Мансе, — сказал Питер, изобразив на своем глумливом лице подобающее случаю серьезное выражение.

Хотя юнец был нисколько не ниже ее ростом, Линни ухитрилась задрать подбородок и посмотреть на него сверху вниз, всем своим видом давая понять, что ее угроза относительно собаки ничуть не потеряла былой актуальности.

— Подойди и поцелуй свою новую сестру, — скомандовал Экстон и притянул Питера за плечи поближе к Линни. Девушка заметила, как в глазах юноши вспыхнуло недовольство, и испытала странное удовлетворение. Все-таки ей удалось его напугать. Отлично.

Когда их с Питером лица сблизились. Линни с большим искусством придала своим чертам выражение угрозы и неприступности.

— Что ж, будем считать, что мы наконец познакомились, — произнесла она со значением, после чего повернулась к нему боком и подставила для поцелуя щеку. — Льщу себя надеждой, что ты завтра же познакомишь меня и со своей собакой. Я не пожалею лакомых кусочков, чтобы заслужить дружбу твоего пса.

Питер отступил от нее на шаг, будто его ужалили. Сквозь явный страх проступила на его лице, однако ж, и злоба. «Нет, запугать младшего де ла Мансе не так-то просто», — сказала себе Линни. Представься ему хотя бы малейшая возможность, он нанесет ответный удар — Линни, впрочем, это не испугало. Питер как враг был, что называется, ей вполне по зубам. Зато его старший брат…

Рука Экстона тем временем легла ей на талию, откровенно демонстрируя господствующее положение жениха. Она попыталась было вывернуться из объятия милорда, но в этот момент увидела, как в дверном проеме мелькнуло на мгновение выпачканное сажей девичье личико, и замерла. Беатрис пришла на ее свадьбу!

— Священник ждет нас… — произнес Экстон, придвинувшись к ней так близко, что его дыхание шевелило ей волосы. Его рука продолжала не без успеха исследовать изгибы ее стана, и на этот раз она прикасалась не к талии, а к бедру.

Однако Линни не реагировала. Перед ее глазами стояло личико Беатрис, в ее взгляде девушка черпала недостающие ей спокойствие и силы. Еще минуту она созерцала любимые черты, после чего с невероятным усилием оторвала от них взор, не желая привлекать внимание нового лорда Мейденстона к закутанной в рубище хрупкой фигурке, скрывавшейся в тени.

Но Беатрис все еще находилась неподалеку, и это придавало Линни силы.

Она в спокойствии последовала за своим нежеланным женихом, который направился по ковру из розовых лепестков и хрустевших под ногами зеленых веточек дрока к расположенному в центре зала аналою.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — начал церемонию отец Мартин, повернувшись к молодым лицом.

Брачный обряд во многом напомнил Линни мессу, разве что проходил он не в часовне, а в зале при большом стечении народа. Норма предупреждала ее, что новому лорду захочется венчаться при скоплении множества людей. Если бы позволила погода, обряд состоялся бы во дворе замка, чтобы свидетелями его могли быть даже крестьяне. Впрочем, от любопытных взоров простонародья нельзя было укрыться и в зале. Правдами и неправдами крестьяне и слуги просочились в просторное помещение и теперь прятались в дверных арках и за каменными опорами колонн.

Прошло некоторое время с начала венчальной службы, прежде чем Линни наконец удалось сосредоточиться на словах священника.

— Пусть жена будет столь же послушна мужу, как и богу, ибо муж является главой над нею, подобно тому, как господь главенствует над своей церковью. Сказано также: муж и жена — плоть едина… «Муж и жена — плоть едина!»

Венчание — это святое таинство, благословленное, господом. Даже соединение плоти, которое должно было последовать ночью, также благословлено богом. И все же Линни думая об этом, испытывала далеко не благостное чувство. Прежде всего она соврала этому человеку, который волей случая должен был стать ее мужем и господином. Хуже того, она приносила брачную присягу перед ликом господа — господь, конечно же, знал, что она лжет.

— Помоги мне, святой Иуда, — воззвала она к святому, низко склонив голову под тяжестью своего греха.

— Святой Иуда тебе не поможет. Линни в испуге вскинула глаза и увидела непроницаемое лицо Экстона де ла Мансе. Отец Мартин смешался, уловив этот мгновенный обмен фразами между женихом и невестой, который не имел отношения к ритуалу, но быстро взял себя в руки.

— Согласна ли ты, Беатрис де Валькур, взять этого человека в свои законные мужья.

Линни не могла оторвать глаз от лица своего мучителя. Она даже не заметила, как отец Мартин сделал паузу в ожидании ее ответа.

— Тебе отвечать, Беатрис, — напомнил ей де ла Мансе. — Согласна ли ты взять меня в мужья перед лицом господа и всей этой честной компании?

В наступившей мертвой тишине слова Экстона звучали негромко, даже, пожалуй, тихо, но она ничуть не сомневалась, что каждое из них долетало до ушей собравшихся в этом зале. Сердце у Линни заколотилось с такой силой, что стук его — она была уверена в этом — так же разнесся по залу, как слова Экстона.

— Отвечай же, миледи, — взволнованно прошептал отец Мартин, бросая встревоженный взгляд на ее побледневшее лицо.

Линни наконец овладела собой. «Разве у меня есть выбор? — задала она себе вопрос. — Так или иначе дело надо было доводить до конца».

— Согласна, — едва слышным голосом прошептала она, хотя это простое слово огнем опалило ее гортань. Священник с облегчением перевел дух.

— А ты, Экстон де ла Мансе, лорд Мейденстонский, согласен взять себе в жены эту женщину?

— Согласен, — сказал Экстон, не сводя с Линни взгляда. Оставшуюся часть венчальной службы Линни уже не слушала. Ни заключительной молитвы, ни торжественных слов последнего благословения. Когда они с Экстоном склонили перед аналоем колени, единственное, что донеслось до ее сознания, было: «Во имя божье объявляю вас мужем и женой».

После этого ее подняли с колен и в следующее же мгновение притиснули к чему-то обширному, твердому и могучему — к груди Экстона. Ей ничего не оставалось, как только смотреть в холодные серые глаза своего мужа.

— Ну что ж, женушка. Теперь поцелуй муженька. В зале все разом зашумели и задвигались: лорд требовал от своей супруги первого поцелуя.

Так оно и должно быть. Сейчас поцелуй, а потом… Потом должно было начаться самое страшное, чего Линни несказанно боялась. Руки Экстона крепко держали ее, не оставляя ни малейшей возможности уклониться от заключительной части ритуала.

— Вот свадебный поцелуй для моего… моего мужа, — прошептала Линни одними губами, не слишком понимая, откуда у нее вдруг взялись слова. Она посмотрела на Экстона: на каменном его лице не отражалось ни одно из тех нежных чувств, какие следовало бы испытывать новобрачному.

Тогда Линни закрыла глаза. Только так она могла поцеловать Экстона. Потом приподнялась на носках и прижала свои губы к его рту.

Странно, но ничего ужасного не произошло. Губы ее супруга оказались мягкими и теплыми. Кроме того, от Экстона пахло чистотой и свежестью.

Потом его руки, однако, сомкнулись вокруг ее стана, и он, что было силы, притиснул ее к себе. Девушка едва не задохнулась, и поцелуй в одно мгновение лишился всей своей прелести. Его губы с силой раздвинули ей рот, и она ощутила его горячее дыхание. И его язык.

Дева Мария! Ничего подобного Линни и представить себе не могла. Его язык все глубже и глубже проникает ей в рот, властно, настойчиво, дерзко! Он целовал ее так, будто собирался проглотить!

Потом — так же неожиданно, как и начал — Экстон прервал поцелуй и даже отстранился от нее, желая, видно, полюбоваться произведенным впечатлением. На его лице застыло выражение, которого ей прежде не приходилось видеть, но она быстро уяснила себе его источник. Жажда. Экстон де ла Мансе возжаждал свою жену! Его глаза блестели дьявольским огнем.

Хуже того! Как это получилось — непонятно, но поцелуй Экстона зажег у нее внутри ответный огонь, пусть маленький и робкий. Линни достаточно наслушалась рассказов о непотребстве и постыдности похоти, и даже сама мысль том, что этому человеку удалось пробудить ее в ней, показалась ей ужасной.

«Господь, и ты, Дева Мария, и ты, святой Иуда, сделай пожалуйста, так, чтобы это была неправда!» Но увы! Когда Экстон ее целовал, где-то в глубине ее существа взошел крохотный росток того, что можно было назвать похотью. Или жаждой. И Экстон об этом узнал, поскольку одарил ее улыбкой — первой улыбкой, в которой не было лицемерия или лжи.

Не в состоянии больше выдерживать его пронизывающий взгляд, Линни опустила глаза. К несчастью, ее взор при этом упал на его губы, и она почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Ах, этот рот! Подумать только, какие удивительные и стыдные чувства он ухитрился в ней разбудить.

Можно было подумать, что Экстон разгадал ход ее мыслей, поскольку сразу же вслед за этим снова широко улыбнулся и издал негромкий смешок. Это еще больше усложнило положение Линни. Продолжая сжимать девушку в объятиях, он слегка потерся своим могучим торсом о ее груди, подбросив тем самым топлива в огонь ее чувственности.

— Ах ты, моя милая, сладкая женушка. Твой отец уверил меня в том, что ты невинна, и поцелуй, который ты мне подарила, подтвердил его слова. Но… если ты так легко воспламеняешься от одного только поцелуя, я могу представить себе, какие радости ожидают меня сегодня ночью в опочивальне.

Кто-то из стоявших рядом гостей хмыкнул, услышав это замечание Экстона, и шум в зале, словно по команде, возобновился. Теперь все передавали друг другу слова милорда и от души потешались. У Линни, однако, не хватало душевных сил, чтобы позволить себе разозлиться, поскольку главным чувством, которое она в тот момент испытывала, был стыд.

О каких таких радостях говорил Экстон? И как она воспримет эти неизвестные ей услады?

Экстон тем временем слегка отодвинулся от Линни и, чтобы покончить, наконец, с представлениями, в последний раз торжественно провозгласил:

— Моя жена, леди Беатрис. Прошу любить и жаловать! «Но ведь меня зовут Линни», — думала несчастная невеста, лихорадочно отыскивая взглядом силуэт настоящей Беатрис.

«Я ужасная, испорченная девушка, я испытываю тягу к человеку, который является смертельным врагом моего семейства. А ведь я поклялась всячески способствовать его низвержению».

Эта печальная истина не давала Линни покоя, и, чтобы набраться сил для того, что ей предстояло ночью, ей было необходимо хотя бы еще раз встретиться взглядами сестрой.

Беатрис, однако, нигде не было видно. «Теперь уже неизвестно, когда я увижу ее в следующий раз», — в панике подумала Линни. Она осталась в полнейшем одиночестве в доме с человеком, который только что стал ей мужем, и наедине с горькими мыслями о том, что бабка на ее счет, возможно, не слишком ошибалась, когда утверждала, что у нее в душе роятся одни только черные помыслы.

Экстон, продолжая крепко прижимать к себе Линни за талию, повел ее к возвышению в зале, где находились кресла хозяина и хозяйки замка. Линни чувствовала при каждом шаге его крепкое мускулистое бедро, прикасавшееся к телу.

— Мы не станем засиживаться за пиршественным столом, — сказал ей на ухо Экстон, обжигая своим горячим дыханием.

Она озадаченно на него посмотрела и снова увидела в лице знакомое уже ей выражение, делавшее этого человека похожим на голодного медведя, у которого при взгляде на нее текли слюнки.

— Да, моя дорогая, — заметил де ла Мансе, будто читая ее мысли и отвечая на ее невысказанный вопрос. — Я голоден, и мне не терпится насытиться, но не жареной телятиной или запеченным лебедем. Я желаю полакомиться тобой, птичка. Впрочем, как мне кажется, ты тоже не против чуточку вкусить от брачных удовольствий. Этим и будем заниматься всю ночь до самого рассвета. Можешь не сомневаться.



Глава седьмая

Линни ела мало — зато много пила. Ее отец и бабка восседали за господским столом, но не на привычном возвышении, где располагались хозяева замка. Места во главе стола теперь занимали Линни и ее — подумать только свежеиспеченный муж. Чтобы увидеть сэра Эдгара или леди Хэрриет, ей приходилось заглядывать через массивное плечо Экстона де ла Мансе, чья богатырская фигура закрывала от нее дальний край стола. Впрочем, Линни не злоупотребляла этим, поскольку созерцание родственников не дарило ей душевного покоя.

Поначалу за пиршественными столами царило некоторое замешательство. Людям, принадлежавшим к партиям де Валькура и де ла Мансе, непривычно было лицезреть обоих лордов разом. В особенности не по себе было сторонникам де Валькуров, чей патрон сменил кресло лорда на обычную деревянную лавку. Однако ж по мере того, как выпивка делала свое дело, голоса собравшихся начинали звучать в унисон, перемежаясь временами громкими взрывами хохота. Посыпались двусмысленные, да и просто неприличные шутки, которыми было принято обмениваться во время свадебных торжеств. Вскоре они стали долетать и до возвышения в центре зала, где сидели самые знатные гости.

— Интересно, сдаст ли она свои позиции с той же поспешностью, что и ее папаша? — осведомился с громким смехом один из наемников де ла Мансе.

— Думаю, еще быстрее.

— Ну нет. Сэру Экстону предстоит, хотя бы разок, умыться потом, штурмуя бастионы своей молодой жены, тогда как при штурме замка ее отца обошлось без этого!

Линни залпом выпила красное вино из их с де ла Мансе общего кубка и со стуком поставила его на стол. Какое право имеют эти люди в столь непочтительных выражениях обсуждать неудачу, постигшую ее отца? Она намеренно наклонилась вперед, чтобы выяснить, слышал ли сэр Эдгар эти слова. Экстон, однако, заметил ее движение и сел так, чтобы закрыть ей обзор.

— Твой отец как-никак мужчина и должен сам заботиться о поддержании собственной чести. А если это ему не по силам, пусть его защищает мать. В любом случае теперь это не твоя забота.

Линни метнула в сторону Экстона ненавидящий взгляд.

— Как-никак он мой отец и таковым останется — при всем том, что я — по принуждению — должна была выйти за тебя замуж. Кроме того, он теперь твой тесть, — добавила она, — и ты, стало быть, должен защищать его честь с не меньшим пылом, чем свою собственную. Если у тебя, разумеется, эта самая честь имеется!

— Будь у тебя в голове хоть немного разума, ты не стал бы защищать Эдгара де Валькура в моем присутствии, ? прошипел Экстон с такой злобой в голосе, что Линни содрогнулась. Она была не готова к подобной вспышке ярости со стороны нового лорда Мейденстона.

Однако тотчас взяла себя в руки, не давая страху перед Экстоном одержать над собой верх.

— В таком случае отличная выйдет из нас парочка: ты ? человек без чести, и я — женщина без капли разума в голове.

В зале в этот момент было довольно тихо, и слова Линю прозвучали особенно громко и отчетливо. Экстону, хочешь не хочешь, надо было отвечать на оскорбление, и он отлично это понимал, как понимали и все те, кто, затаив дыхание, дожидались ответного выпада с его стороны.

Некоторое время он молчал, и Линни уже стала подумывать, что он спустит ей эти мгновенно вырвавшиеся у нее слова. Ничуть не бывало. Экстон вытянул руку и коснулся ее нижней губы кончиками пальцев.

— Сегодня ночью, Беатрис, я постараюсь изгнать из тебя дух противоречия. Своими средствами.

Голова Линни была прижата к подголовнику кресла, по тому избежать этой неожиданной ласки она не могла. Лучше бы он ее ударил. Странное дело, сдерживая свои порывы, Экстон получал над ней куда больше власти, нежели находясь в пылу гнева.

— Поешь еще немного телятины, — предложил он, гипнотизируя ее своими немигающими глазами рептилии.

— Я уже предостаточно ее съела, — бросила девушка значительно более миролюбивым тоном.

— Ну и отлично. — Он ухмыльнулся ей в лицо и тоже откинулся на спинку кресла, в то время как многие из гостей напротив, подались вперед, не желая пропустить ни слова из их перепалки.

— Питер, — обратился между тем Экстон к брату, который, как поняла теперь Линни, исполнял у старшего де ла Мансе обязанности оруженосца, — проводи мою невесту в брачные покои.

За нижним столом поднялся оживленный ропот, но Линни в этот момент слышала лишь шум крови у себя в ушах. «Нет, не сейчас, еще не пора! Я еще не готова!» Экстон ухмыльнулся:

— Я не заставлю тебя долго ждать, дорогая. Можешь быть на этот счет совершенно спокойна.

Линни не помнила, как поднялась и вышла из-за стола. Кресло ей помог отодвинуть Питер, в то время как его старший брат наблюдал за ней с видом довольного своим приобретением собственника. Так же, наверное, он смотрел на хорошо обученного охотничьего сокола или на породистую лошадь. Или на смазливую служанку.

— Ну пойдем, что ли, — нетерпеливо произнес юноша. Линни с усилием отвела глаза от лица человека, который теперь назывался ее мужем. Потом ее взгляд в отчаянии заскользил по залу в надежде отыскать хотя бы одно живое существо, готовое в этот момент проявить к ней сочувствие, — но тщетно. Ее отец был занят созерцанием стены, на которой висел штандарт с черными медведями де ла Мансе. Бабка же устремила полный ненависти взгляд на нового лорда, и ей не было дела до нелюбимой внучки.

Тогда Линни повернула свое бледное, как пергамент, лицо к Питеру. Тот, как известно, тоже не слишком ее жаловал, но, заметив, как она растерянна, вопреки ожиданию злорадствовать не стал.

— Следуй за мной, — повторил он, но уже более мягко. — И не вздумай перечить брату — все равно ничего этим от него не добьешься.

— Ты его слушай, женушка. Он меня знает, — заявил, улыбаясь, новый лорд, поднимая над головой полный вина кубок. — Выпьем за мою жену, Беатрис де ла Мансе, дорогие гости!

Гости поднялись с мест и разом подняли кубки.

— За леди Беатрис…

— За Беатрис де ла Мансе!

Линни слышала все эти тосты в ее честь, но радости не чувствовала. Вместо этого ею все больше стала овладевать паника.

Питер взял Линни за руку и повел к выходу. Неожиданно им преградил дорогу Экстон.

— Чуть не забыл. Сегодня ночью в опочивальне не будет никаких служанок. Я сам стану прислуживать тебе, дорогая женушка. Ведь нам никто не нужен, правда? — Тут он окинул грозным взглядом толпу жаждавших услужить рыцарей и сквайров. — И охраны тоже не нужно. Поставьте только парочку солдат в самом низу лестницы и предоставьте все крыло замка в наше распоряжение. Очень может быть, что нам потребуется простор и все укромные уголки, которых так здесь много.

Хотя последнюю фразу Экстон намеренно произнес негромким голосом, она мгновенно распространилась по залу.

И тут Линни ударилась в бегство. Да, именно в бегство, поскольку вряд ли можно было назвать уходом ее торопливое исчезновение. Она опрометью помчалась вверх по лестнице, так что Питер едва поспевал за ней. Что еще ей было делать? Где укрыться от позора?

Только оказавшись на втором этаже у входа в коридор, который вел к массивным дверям господских покоев, она замерла, не зная, как ей быть дальше.

— Входи и располагайся. Брат не заставит долго ждать себя.

Линни сглотнула. Она была не в состоянии войти в покои лорда, хотя знала, что этого не миновать.

— Иди же, — повторил юноша и слегка подтолкнул ее в сторону двери.

— Не смей ко мне прикасаться! — закричала девушка. В сущности, напустившись на Питера, она выкрикивала те слова, которые не отважилась бы бросить в лицо его брату. Питер, таким образом, стал своеобразным козлом отпущения, но Линни не жалела об этом — ей просто необходимо было сорвать на ком-нибудь свою злость. Юнец, к тому же, тоже был де ла Мансе, хотя до грозного старшего брата ему было далеко. Питер обозлился не на шутку.

— Да кому ты такая нужна? Не женщина, а ведьма! Вот когда я буду венчаться, то выберу себе девицу характером помягче и понежнее, а не такую дикую кошку, как ты, которая так и норовит выцарапать мужчине глаза. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Убирайся! — приказала, наконец, Питеру Линни, но приказ ее больше напоминал просьбу, поскольку гнев снова уступил в ее душе место беспросветной тоске и отчаянию. — Уйди и предоставь меня моей судьбе.

Юнец двинулся было в сторону лестницы, но неожиданно остановился и с любопытством посмотрел на свою новую родственницу.

? Он не причинит тебе зла. Это я говорю на тот случай, если ты опасаешься именно этого.

Линни гордо вздернула подбородок.

— Что ты можешь знать о той боли, которую мужчина в состоянии причинить женщине? Особенно если он считает женщину своим врагом. Впрочем, где тебе это понять — ты ведь еще мальчишка!

Питер возмутился, что было нетрудно предугадать, но Линни удивилась, когда он, вместо того чтобы ответить ей колкостью, успокоился, взял себя в руки и довольно миролюбиво произнес:

— Ты тоже не совсем еще взрослая. По мне, лучше бы ты больше улыбалась и старалась ладить с моим братом, чем показывать ему свой норов. Глядишь, он тоже бы к тебе подобрел. Экстон — человек не злой и справедливый, если, конечно, не выводить его из себя. Запомни, зла он тебе не причинит.

— Ты говоришь мне все это для того, чтобы я успокоилась и примирилась со своей долей — так, что ли? — наморщив носик, спросила Линни и обхватила себя за плечи.

Питер одарил ее холодным взглядом, который весьма напомнил ей взгляд Экстона.

— Если хочешь — можешь пренебречь моими советами и разыгрывать из себя дуреху. Мне-то, в конце концов, что за дело?

Он развернулся на каблуках и направился к темному проходу арки, за которым скрывалась лестница. Линни не стала его останавливать, хотя ей очень этого хотелось. Как бы там ни было, общество Питера все же лучше полного одиночества. Пока она над этим раздумывала, звуки его шагов заглохли под мрачными сводами коридора. Теперь говорить было не с кем и оставалось одно — ждать. Перебранка с Питером де ла Мансе помогла ей по крайней мере скоротать несколько невыносимо долгих минут.

Девушка несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Ничего не помогало. Она осмотрелась. Здесь ничего не изменилось. Разве что щит с гербом де Валькуров, висевший прежде, сколько Линни себя помнила, над входом в господские покои. Теперь на его месте красовалось более темное, чем остальная стена, треугольной формы пятно.

Линни нервной походкой прошлась несколько раз мимо массивной двери, к которой она не приближалась с тех самых пор, как умерла ее мать, чему уже минуло целых восемь лет. Она осторожно толкнула тяжелые створки, те со скрипом подались и впустили ее внутрь.

В господских покоях было тщательно прибрано и каждая вещь находилась на своем месте. Главным предметом обстановки здесь была огромная кровать под балдахином, которая подавляла своими размерами. В очаге уютно потрескивали поленья, и в комнате было довольно тепло. Два массивных подсвечника, стоявших по обеим сторонам двери были зажжены и озаряли комнату мягким золотистым светом. «Неужели Экстон именно так представлял себе место где намеревался меня совратить? — подумала Линни. — не слишком ли все просто и буднично?»

Она прошла дальше в глубь комнаты. Вот небольшой сундук-укладка, вот два деревянных резных стула, а вот и громоздкий резной комод из дуба, задвинутый в дальний угол. На вколоченных в стену крючьях висело несколько плащей и туник. Поскольку вещи эти никак не могли быть собственностью ее отца, следовало предположить, что они принадлежали новому хозяину, Экстону.

Экстон. Неужели она мысленно обращается к этому человеку по имени? Нет! Он был и останется для нее де ла Мансе. Или она станет называть его просто «милорд» — или «муж».

Впрочем, нет. «Муж» тоже не подходит. Ведь в глазах создателя они вовсе не повенчаны. Она выдавала себя за Беатрис, а Экстон в эту ложь поверил. О каком венчании может идти речь, если в брачный обет вкрался такой чудовищный обман? Впрочем, Линни не слишком хотелось сейчас думать о лживой клятве, которую она дала, и о своем тяжком грехе. О чем же в таком случае ей думать?

Глаза Линни снова с беспокойством заскользили вдоль стен комнаты. Неожиданно ее взгляд остановился на аккуратно сложенном боевом облачении Экстона. Чего здесь только не было — кольчужный капюшон, плетенные из металлических колец перчатки и тяжелая, отливавшая серебром кольчуга.

«Оружие — это здорово! — подумала Линни. — Наверняка среди вещей Экстона отыщется кинжал. Можно припрятать его, а потом попытаться присвоить!»

Линни прошла к громоздкому комоду и принялась перебирать сложенные стопками простыни, чистые льняные рубашки и чулки. Она не станет применять кинжал, если Экстон будет добиваться от нее исполнения супружеского долга — что там ни говори, он в своем праве. Другое дело, если он поднимет на нее руку…

Линни коснулась холодной стали и от неожиданности едва не отпрянула от ящика. Потом ее пальцы сомкнулись на рукоятке короткого кинжала, и она, поколебавшись, медленно вытянула его наружу.

При свечах лезвие кинжала тускло отсвечивало золотом и было на диво отточено, в чем Линни убедилась, проведя по нему большим пальцем.

Но где же его спрятать? Взгляд Линни заметался по комнате. Нельзя запрятывать кинжал слишком далеко, ведь он может понадобиться в любой момент.

Линни устремила взгляд на огромную кровать под балдахином. Надо держать его поблизости от кровати, чтобы он находился под рукой.

Она закрыла комод и стала крадучись приближаться к кровати, и тут в коридоре послышались тяжелые шаги. Линни затрепетала — к опочивальне приближался муж!

Инстинктивным движением она сунула оружие под перину поближе к изголовью, после чего торопливо повернулась к двери и оказалась лицом к лицу с Экстоном де ла Мансе, своим мужем и господином.

— Ну, женушка, — произнес он, останавливаясь в дверном проеме и заполняя его своей могучей фигурой, — вот мы, наконец, и одни.

Линни отступила на шаг, но наткнулась на кровать у нее за спиной. Сердце девушки колотилось с такой силой, что, казалось, ее грудь вот-вот разорвется. Они с Экстоном и в самом деле остались наедине, и избежать близости с ним теперь было невозможно.

Он вошел в комнату грациозной походкой хищного зверя и закрыл за собой дверь, словно захлопывая дверцу капкана. Правда, он не задвинул засов, и Линни это заметила. Впрочем, зачем ему было это делать? Она и так находилась в полной его власти.

— Скажи мне, Беатрис, — начал Экстон, медленно к ней приближаясь, — бабка разъяснила тебе, в чем состоят обязанности жены? На мой взгляд, английские женщины весьма невежественны в вопросах любви и в этом уступают француженкам. — Тут Экстон остановился и замолчал в ожидании ответа.

Линни посмотрела на него в упор в надежде, что он не заметит, какой сильный страх она испытывает в его присутствии.

— Она все мне объяснила.

— Ага! — Он внимательно в нее всмотрелся. — Хорошо, коли так. В таком случае начнем.

Линни застыла в ожидании. Ей даже захотелось было закрыть глаза, чтобы не видеть тех мерзостей, на которые собирался обречь ее Экстон, но так уж вышло, что между ними началась своеобразная дуэль взглядами, и Линни не хотелось отводить глаза первой.

Время шло, а Экстон бездействовал. Линни настолько разволновалась, что почувствовала испарину на коже.

— Чего же ты ждешь, женушка? — спросил, наконец, Экстон. — Приступай к исполнению супружеских обязанностей.

Супружеских обязанностей? С чего же ей начать? Она-то думала, что ее долг жены заключается в том, чтобы следовать желаниям супруга, каковы бы они ни были. В отчаянии Линни облизала губы, что не укрылось от внимания Экстона. Она заметила взгляд, который он на нее устремил, и тут ее осенило.

Его нужно поцеловать. Исполнение супружеских обязанностей начинается с поцелуя! Линни приподнялась на носках и потянулась к нему. Де ла Мансе, однако, был значительно выше ее ростом. При этом он не сделал даже попытки нагнуться, чтобы облегчить ее усилия.

Разозлившись, Линни обхватила его руками за шею и притянула к себе его лицо.

Наконец ей удалось коснуться его рта. В ту же минуту руки Экстона обхватили ее и прижали к могучему торсу. Он хотел продемонстрировать ей свою силу и власть. Одновременно его губы растянулись в улыбке. Вне всякого сомнения, он смеялся над ней. Подумать только, каков наглец!

Линни отвернулась и сделала попытку высвободиться из его объятий. Все тщетно. Стальные руки Экстона крепко держали ее.

— Что ж, женушка, ты сейчас доказала, что радости любви не оставляют тебя равнодушной. Однако, подумай, насколько было бы мудрее, если бы мы, прежде чем приступить к поцелуям, избавились от сковывающих нас одежд. Разве твоя бабушка не сказала тебе, что это следует делать в первую очередь?

Когда он, наконец, ее отпустил, Линни отпрянула от него с пылающим от стыда и гнева лицом. Она знала, что Экстон насмехался над ней, но еще больше ее злило, что она выставила себя перед ним совершеннейшей дурой.

— Возможно, Беатрис, мне самому следует заняться твоим обучением. Хотя бы для того, чтобы между нами не возникло недоразумения.

С этими словами Экстон пересек комнату, подошел к окну и уселся в одно из стоявших там массивных кресел. Опершись на подлокотники и небрежно вытянув перед собой ноги, он снова обратился к девушке.

— Мне нужно, Беатрис, чтобы ты, прежде всего, справлялась с тремя обязанностями. — Тут Экстон загнул на руке один палец. — Первое: ты должна заботиться о моем платье. Следить за тем, чтобы его вовремя чинили, стирали, чистили и аккуратно вслед за тем укладывали в сундук. Экстон загнул второй палец.

— Далее: ты и только ты будешь готовить для меня ванну и помогать мне совершать омовения. Для таких случаев вели держать наготове достаточных размеров чан, наполненный теплой водой, и хорошее мыло. И третье, — тут выражение лица Экстона несколько изменилось, — ты должна делить со мной постель — или иное ложе, на котором мне вздумается тобой овладеть.

Он сделал многозначительную паузу, пристально глядя ей в глаза.

— Вот каковы твои главные обязанности. Кроме того, ты, разумеется, должна содержать себя в чистоте. Мне, знаешь ли, нравится, когда женщина благоухает. Итак, в состоянии ли ты в точности следовать моим наставлениям? И делать это с радостью и желанием?

Бабка говорила, что некоторым мужчинам нравится, когда женщины исполняют их прихоти с радостным выражением лица, вспомнила Линни. Судя по всему, Экстон относится к этому типу. Теперь ей придется вечно изображать довольство — даже забираясь с ним в постель.

Но это же означало, что Экстон не будет к ней жесток. Так-то оно так, но его желание постоянно видеть на ее лице радость ничуть не меньше пугало ее, нежели угроза физического насилия, Только мысль, что она идет на все эти испытания ради своей любимой сестры, заставила ее разомкнуть уста и ответить ему.

— Думаю, что в состоянии, — прошептала она с дрожью в голосе, негодуя на себя за эту слабость.

Экстон некоторое время внимательно изучал ее побелевшее лицо, после чего откинулся на спинку кресла.

— Вот и хорошо. И не стоит слишком волноваться, ты пока ни на что, кроме поцелуев, не способна. Со временем всему научишься.

Топнув обутой в тяжелый сапог ногой, Экстон предложил ей подойти поближе. — К чему зря тянуть время. Прямо сейчас и начнем. Вряд ли что-то давалось в жизни Линни с большим трудом, нежели эти несколько шагов. Ей казалось даже, что она не сможет их сделать, но, вспомнив Мейнарда, ужасные раны которые он получил, сражаясь во славу рода де Валькур, пересилила себя.

Когда она оказалась перед Экстоном, тот скривил губы в насмешливой улыбке и произнес: — Подойди поближе, жена. Я тебя не съем.

Линни сделала еще шаг вперед и едва не споткнулась о его ногу.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я сняла с тебя сапоги? — спросила она в тайной надежде, что этот процесс позволит ей хотя бы немного отдалить неизбежное. Это была глупая уловка, и она очень хорошо это понимала, но ничего с собой поделать не могла.

— Если таково твое желание — приступай. Сначала ты снимешь с меня сапоги, а потом я с тебя что-нибудь сниму. Скажем, платье.

Хотя темная бровь Экстона вопросительно изогнулась, Линни понимала, что он не намерен ни о чем ее спрашивать. Это была пытка — неторопливая и тщательно продуманная. Ей же оставалось одно — смириться и терпеть.

— Да, мы так именно и поступим, — рассуждал далее Экстон. — Станем поочередно снимать друг с друга предметы одежды. Пока не останемся нагими. Вот тогда можно будет приступить к следующему уроку.

Линни опустилась перед Экстоном на колени. Трудно было бы передать словами, до какой степени она ненавидела в тот момент нового лорда Мейденстона. Но и боялась его ничуть не меньше. «Следующий урок» — Линни охватывал ужас при одной мысли о нем!

Когда она ухватилась за каблук его сапога, руки у нее тряслись, как у больной падучей болезнью. Она с силой потянула сапог на себя вместе с ногой его владельца — лишь бы побыстрее оказаться потом на некотором удалении от тирана.

Когда Линни разула наконец Экстона, тот пошевелил пальцами ног.

— А чулки, женушка? Ты забыла снять с меня чулки. Девушке очень хотелось плюнуть ему в глаза, но она сдержалась и поступила, как ей было велено. Выяснилось к тому же, что снять чулки с мужчины нетрудно. Куда труднее было созерцать голые ступни и мускулистые лодыжки Экстона, поросшие темными волосами. Ей вдруг стало любопытно, как устроен мужчина. «Не Экстон, конечно, а мужчина вообще», — поспешно поправила себя девушка. Оказывается, мужчины куда более волосаты, чем женщины. Неужели у них волосы… везде? От таких грешных мыслей ей опалило щеки, будто огнем.

— А теперь моя очередь, — заявил Экстон. Он схватил Линни за запястья и привлек к себе, после чего встал во весь рост и, словно пушинку, неожиданно поднял Линни на руки. Затем он с такой же удивительной легкостью перенес и усадил ее в кресло, в котором только что сидел сам.

— Теперь моя очередь, — повторил он, глядя ей прямо в округлившиеся от ужаса глаза. Потом его взгляд переместился на ее губы, спустился ниже — к груди…

Несмотря на то, что Линни была облачена в платье из плотного шелка, под взглядом Экстона она похолодела, с ног до головы покрылась мурашками и съежилась в предчувствии того, что должно было с ней произойти. Она застыла в молчаливом протесте. Линни сделала попытку вырваться из рук Экстона и подняться с кресла, но у нее, конечно же, ничего не вышло.

— Начнем с пояса, — сказал Экстон, отстегивая брошь, которая скрепляла концы шелкового кушака Линни. — А теперь очередь за платьем, — промолвил он, сноровисто отыскал у нее на боках завязки и резким движением дернул их за концы.

Должно быть, он почувствовал, что ее сотрясает сильная дрожь, поскольку на мгновение оставил в покое завязки и снова посмотрел ей в лицо.

— Ты, кажется, говорила, что будешь с радостью выполнять мои желания, — напомнил он. — Ты что же, передумала?

Линни сжала зубы. Что бы там о ней ни говорили родственники, она не из трусливого десятка.

— Ничего я не передумала… но… — Тут она не выдержала его пронизывающего взгляда и отвернулась.

??о ты по-прежнему холодна и чертовски напугана, ? закончил за нее Экстон. Когда же она промолчала в ответ, он прищурился и, глядя поверх ее головы, с отсутствующий видом произнес: — Мне вот что хочется выяснить — до какой степени ты способна загораться от ласк мужчины?

Тут он с силой провел ладонями по ее телу, и жар этих ладоней опалил кожу Линни даже сквозь плотный шелк подвенечного платья.

— Слушай, а не было ли у тебя, часом, крамольной мысли улечься на брачную постель, изобразить обморок и так скоротать брачную ночь — не отталкивая меня, разумеется, но и, не отзываясь на мои ласки? Должен тебе заметить, что для в этом ничего приятного нет. Пожалуй, мне следует еще раз объяснить тебе, что значит исполнять свой супружеский долг с радостью и ко взаимному удовольствию супругов.

Экстон снова заработал руками, распутал наконец завязки платья и потянул пышный наряд Линни вверх, тем самым обнажая ее тело. Сначала его взглядам открылись ее ноги, потом бедра, живот, следом за ними показалась грудь, а еще через секунду Экстон стащил платье Линни у нее через голову и, словно негодную ветошь, отбросил его в сторону.

Ощутив у себя на талии его горячие ладони, она едва не лишилась чувств. Когда же он стал проводить руками по ее груди, трепещущим бедрам и животу, Линни затряслась, как те несчастные деревья за стенами замка, на которые обрушился ураган.

— Да, сомнения нет, ты не склонна сдаваться без сопротивления. Впрочем, чего еще ожидать от дочери Эдгара де Валькура? Но тебе надо помнить, что с сегодняшнего дня ты зовешься де ла Мансе! Ладно, как бы то ни было, я тебя завоюю, Беатрис де ла Мансе. Я сокрушу твое сопротивление и разожгу в тебе огонь желания. Ты еще удивишься силе собственного сладострастия — обещаю тебе это!

Он подхватил ее ладонями за ягодицы, поднял с кресла и с силой прижал к себе. Ее живот прижался к его мощному торсу, а груди оказались на уровне его губ.

— Нет! — шелестящим шепотом выдохнула она и уперлась ладонями ему в плечи, силясь оттолкнуть от себя.

И снова у нее ничего не вышло. Хуже того, оказывая ему сопротивление, она попала в еще более тесный капкан его рук.

— Не упрямься, дорогая женушка, — пробормотал Экстон, пряча лицо меж ее грудями.

— Это… это… непристойно! — в отчаянии воскликнула Линии.

— Между женой и мужем все пристойно. Лучше признайся, худышка, тебе это нравится? — Тут Экстон принялся с таким энтузиазмом поглаживать своей большой ладонью ее ягодицы, что Линии не знала, куда деваться от стыда. — А может быть, так ты больше распалишься? — Экстон принялся целовать ее груди сквозь тонкую ткань сорочки, касаясь сосков мокрым и горячим языком. И снова Линни по мере своих слабых сил попыталась оказать ему сопротивление, но это не имело никакого смысла, поскольку в одной руке Экстона заключалась мощь десяти человек.

Когда же он захватил ее затвердевший сосок губами и втянул его в рот, она издала крик, похожий на вопль жертвенного животного. Ладони и рот Экстона продолжали с неистовством терзать ее тело до тех пор, пока она не ощутила, что наряду с гневом и стыдом, которые затопили ее душу, ее охватило другое, еще более мощное и властное чувство. С ней определенно происходило что-то странное, чему она пока не находила названия. Впрочем, нет. Кое-что она все-таки поняла. Это новое чувство многократно усиливало то почти неуловимое, но приятное ощущение, которое она испытала, когда на свадебном торжестве коснулась поцелуем его губ. Теперь Экстон снова возбуждал в ней то же чувство, а она… она ему это позволяла.

Собрав все свои силы, Линни вырвалась, наконец, из его непристойных объятий и чуть было не упала на спину, но он вовремя подхватил ее своими могучими руками. Одной — за спину, другой — под коленями. При этом ее рубашка задралась и явила миру ее голые бедра.

Впрочем, свидетелем этого был один только Экстон, Когда он уложил ее на меховое покрывало, покрывавшее обширную постель, а затем решительным движением сорвал с себя одежду, она поняла, что противиться этому человеку просто глупо. В любом случае он возьмет то, что ему нужно.

Пока Экстон раздевался, Линни сделала над собой усилие и постаралась успокоиться. Но стоило ей увидеть его широкую волосатую ГРУДЬ, как ею снова безраздельно завладела паника. Она подползла по меховой медвежьей полости, ближе к изголовью кровати, съежилась там в комочек и обхватила руками колени. В этот момент Экстон как раз стягивал с себя узкие штаны, и она прикрыла глаза, чтобы ничего не видеть, — в этот вечер впечатлений у нее было более чем достаточно.

Тишину нарушил негромкий смешок, после чего постель рядом с ней прогнулась под его тяжестью.

— Это придется снять, — сказал он и потянул за край ее ночной сорочки. Линни сидела без движения, словно каменное изваяние, не мешая Экстону освобождать ее от последних покровов.

Она приоткрыла глаза и посмотрела на него сквозь завесу ресниц, когда он, расправившись с ее одеянием, ловким движением запустил руку ей в волосы, снял стягивавший их витой шелковый шнурок и позволил им хлынуть волной вдоль плеч.

— Не стану говорить, что твои девичьи страхи нисколько меня не трогают, — начал он совершенно серьезно, чему Линни весьма удивилась.

С отсутствующим видом он выбрал из золотого водопада волос одну прядь и теперь, обращаясь к Линни, перебирал ее пальцами.

— И все же я не могу позволить, чтобы моя жена мыслями и чувствами продолжала оставаться в стане моих врагов. Потому, Беатрис, ты должна стать моей в полном смысле этого слова. Ради этого — если понадобится — я буду вынужден укротить твой дух и привести тебя к полной покорности. Так что оставь глупые помыслы противостоять мне, — предупредил он, — иначе ты горько об этом пожалеешь. Ну, а теперь, — сказал он, легонько похлопав ее по бедру, — я научу тебя плотским радостям.

Когда Экстон ухватил ее за лодыжки и потянул вниз — на простор супружеской постели, — она мысленно дала себе слово не сопротивляться. К тому же меховое покрывало так нежно касалось ее обнаженной кожи. Между тем Экстон положил ее на спину и вознесся над ней, опираясь на колени свои мускулистые руки.

— В первый раз тебе будет больно, — предупредил он, раздвигая ей ноги. — Но мы попытаемся побыстрее покончить с неприятным, чтобы потом ничто не мешало тебе извлекать из этого радость.

Усевшись на пятки у ее ног, Экстон принялся поглаживать ей живот и бедра. Хотя Линни напугали его ласки, она вынуждена была признать, что его прикосновения… не лишены приятности.

Она перевела взгляд с его лица на могучую волосатую грудь, мускулистый живот и неожиданно наткнулась глазами на некий странный предмет, торчавший у него между ног.

Помнится, бабка говорила, что мужской стержень увеличивается в размерах, но Линни никогда не думала, что до такой степени…

Экстон тем временем положил руку между ее ног и начал поглаживать, Линни казалось, что горячая влага опаляет ее лоно.

Когда же он углубился пальцем в ее святая святых, проникая в самые ее недра, Линни содрогнулась, как от удара хлыстом.

— Прекрати, не смей этого делать! — Она попробовав было сдвинуть ноги, но Экстон крепко держал ее. Тогда попыталась выскользнуть из-под него и отползти к изголовью кровати, но Экстон был начеку и своей тяжестью прижал ее тело к покрывалу.

— В первый раз я все проделаю быстро, — повторил он. ? Немного потерпи — и неприятное закончится. Зато потом…

Линни не слышала, что должно было принести ей самое «потом», поскольку он навалился на нее всем тело она ощутила в низу живота прикосновение его твердой плоти. Экстон резко подался вперед, она почувствовала плоть внутри себя и застонала от резкой боли.

— Подожди, остановись! Нет! — закричала она в панике. Ею завладела одна-единственная мысль — любой ценой бежать этого унизительного и болезненного действа. ? Не имеешь никакого права!

— Наоборот, все права на моей стороне, — хрипло шептал он прямо ей в ухо, остановив тем самым уже готовые вырваться из ее горла признания в том, кто она такая на самом деле и по какой причине оказалась в его постели. Наконец Экстон вошел в нее целиком. Он, как и предупреждал, все проделал очень быстро, но боль не оставляла ее. Пошла кровь, и у Линни между ногами сделалось горячо и мокро. Но кричать она не стала. Она запретила себе это, чтобы сохранить жалкие остатки своей гордости. Лишь несколько слезинок все же пролила, и они мгновенно впитались в черный мех покрывала.

Экстон же начал двигаться, усиливая неприятные ощущения, испытываемые Линни.

Когда же он попытался заглянуть ей в лицо, она тотчас от него отвернулась и стиснула зубы. «Ничего, — говорила она себе, — я в состоянии пережить и это. И не только пережить, но и воспрять духом».

Хотя Экстон двигался в ней все быстрее, а его дыхание становилось все более учащенным и шумным, Линни удалось сделать маленькое открытие — боль стала понемногу ослабевать. Экстон неожиданно для нее замедлил ритм, подался назад, а потом и вовсе почти остановился, придавив ее к кровати всей тяжестью своего тела.

— Ох, — простонала Линни, почувствовав, что с ней произошло что-то странное. Раскаленный стержень, который находился внутри ее, перестал казаться ей разящим орудием, несущим боль и унижение.

— Боже мой! — прошептала она, когда дрожь неведомого ей прежде удовольствия волной прокатилась по телу.

Экстон снова вошел в нее целиком — на этот раз, правда, медленнее, чем прежде, — а потом опять подался назад.

— Ну что, женушка? Внял господь твоим молитвам? Или это работа твоего мужа?

Когда Экстон снова задвигался в ней быстрее, Линни обнаружила, что она — сама того не желая — отдалась этому движению всем своим существом. Когда же оно обрело невероятный, почти сумасшедший ритм, Линни не смогла сдержать стонов.

Неожиданно Экстон вздрогнул и замер, будто лишившись чувств. Потом Линни почувствовала, как напряглась его рука, в которую она инстинктивно вцепилась пальцами. «Вот еще новости, — подумала она, — с каких это пор я стала за него цепляться, как за самую большую драгоценность?»

Экстон зашевелился, рванулся вперед раз, другой, потом снова замер и с шумом выпустил из легких воздух

Линни была совершенно растерянна. Она так долго страшилась этого момента, и вот теперь тяжелое испытание позади, а ей никак не удается разобраться в собственных чувствах и ощущениях. Боль, тяжесть мужского тела, невыносимый трепет, зародившийся где-то в глубине ее тела, — это разом обрушилось на нее.

Этот мужчина определенно волновал ее — а может быть не ее, а ту греховную часть ее существа, которую она время пыталась отбросить от себя. Экстон ни каплю не соврал, когда намекал на плотские радости, ожидающие супругов в постели.

Множество мыслей роилось в голове Линни, у нее небыло на них ответов и не к кому было ей обратиться за помощью.

Поскольку дыхание Экстона выровнялось, Линни подумала, что он, возможно, заснул. Тогда она шевельнулась, пытаясь высвободиться из его объятий — руки и плечи Экстона были неимоверно тяжелы.

Экстон тотчас приоткрыл глаза и с любопытством на нее взглянул.

* Ну вот, женушка, самое худшее у нас позади.

Линни тоже на него посмотрела — в любом случае взгляда ей было не избежать. Просто не верилось, что они лежат, слившись друг с другом в одно целое. Линни пребывала в смятении, но не могла отвести взгляда от серых глаз мужа. Как ей вести себя теперь? Продолжать ему врать? При его проницательности ему достаточно всмотреться в глаза — и правда тут же выйдет наружу!

Она закрыла глаза и хотела было от него отвернуться, он удержал ее за подбородок.

— Ну-ка посмотри на меня! — потребовал он. Линни сразу же подчинилась. Прежде всего потому, что в его голосе проступили гневные нотки, хотя причины этого гнева она не понимала. Разве она не поступала так, как велел? Глаза Экстона смотрели на нее с холодным приговором.

— Да, да, не смей от меня отворачиваться, Беатрис, не закрывай, так сказать, передо мной дверь. Восемнадцать лет твое семейство держало на запоре передо мной и моими близкими ворота Мейденстонского замка, а ведь он принадлежал нам по праву! Но вот все переменилось, и Мейденстон снова мой. Уж теперь-то я не позволю, чтобы от меня запирались или отгораживались. Я буду получать от тебя, жена, все положенное мне по праву — и на этой самой постели…

Не договорив фразы, он раздвинул ей ноги и резко вошел в нее. Его плоть вновь обрела былую силу, но, хотя его проникновение было довольно грубым, боли она не почувствовала. Зато теперь ее парализовал страх перед Экстоном. На этот раз лорд гневался и овладел ею, чтобы наказать за грехи Эдгара де Валькура. Линни мало что знала о супружеских отношениях, но инстинктивно чувствовала несправедливость его действий.

— Нет, не делай этого! Остановись! — Она стала биться у него в руках и вырываться, а когда это не помогло, замолотила кулачками по его плечам и голове.

Экстон был тверд, как скала, и не обращал внимания на се протест. От этого отчаяние Линни только возросло. Раньше, испытывая страдания, она все же надеялась, что он, по крайней мере, не будет к ней жесток. И вот теперь…

Линни нацелила удар ему в ухо — весьма чувствительное место. Экстон, однако, уловил ее движение, перехватил ее и отбросил с такой силой, что она больно ударилась костяшками пальцев о твердый деревянный подголовник. Линни едва не разразилась слезами бессилия, но тут вспомнила… Кинжал!

Экстон, подавив ее сопротивление, снова продолжил движение, а в Линни все сильнее разгоралась жажда мести. Она начисто забыла о наставлениях бабушки, о благих намерениях быть покорной супругой Экстона де ла Мансе.

Пальцы Линни скользнули под перину и стали лихорадочно нашаривать холодную рукоять оружия. Она ударит его кинжалом в живот. Главное — найти кинжал. Уж тогда-то она его остановит!

— О господи! — воскликнул Экстон и откатился на бок почти в то же самое мгновение, как Линни замахнулась кинжалом. Ему удалось опередить ее на долю секунды, и, прежде чем Линни успела замахнуться снова, он поймал ее за кисть и с силой выкрутил руку.

— Ах ты, шлюха! — прорычал Экстон, глядя на нее помертвевшими от злобы глазами.

Линни поняла, что она обречена. Теперь Экстон, не задумываясь, убьет ее. Уж он-то постарается, чтобы она перед смертью как следует настрадалась за свое сопротивление.

С честью выдержать взгляд Экстона Линни не смогла ? взор ее застилали слезы. Они текли помимо ее воли и мешали видеть, хотя она ежеминутно вытирала их рукой.

— Женские слезы меня не тронут! — гаркнул Экстон. ? Они не помогут тебе, как не помог этот жалкий клинок.

— Ты называешь жалким свое же собственное оружие, ? с вызовом бросила Линни, уже не думая о том, что слова эти могут еще больше его разозлить. Ей хотелось одного — во всем противоречить ему. Ведь она в любом случае была обречена.

— Как ты сказала — мое оружие жалкое? Экстон был вне себя от ярости, кажется, ее стрела попала в цель. По этой причине она решила гнуть свое и дальше.

— Да, жалкое. И ты ему под стать — жалок и глуп. Сунул его в комод и думал, что надежно спрятал!

Экстон оторопел. С минуту он внимательно изучал ее и вдруг — вроде бы безо всякой на то причины — начал хохотать. Сначала чуть слышно, потом все громче, а вскоре громовые раскаты его хохота стали эхом отражаться от каменных стенах опочивальни.

— Жалкое оружие, — восклицал он в перерывах между приступами необъяснимой веселости, — жалкое оружие!

Он что, лишился рассудка? Линни в жизни не приходилось видеть более странного человека. Но пока что ей оставалось только радоваться, не слишком задумываясь о причинах веселости Экстона. Ведь он, судя по всему, не собирался ее душить. По крайней мере, сию минуту.

Когда Экстон наконец угомонился, Линни осознала, что он по-прежнему прижимал ее к постели всем своим немалым весом. И по-прежнему сжимал ее руку, в которой все еще блестел кинжал. Правда, появилось и кое-что новое. Длинная кровоточащая царапина на плече Экстона — до самого локтя.

— Ну и что мы теперь будем делать? — задала Линни не слишком умный вопрос. Молчание, установившееся в спальне, давило на нее тяжелым гнетом.

— Что будем делать? Прежде всего мы выясним, насколько эффективно мое жалкое оружие.

Сердце у Линни оборвалось. В более безнадежной ситуации она еще не бывала.

Экстон перевернулся на спину, не выпуская из объятий Линни, так что она оказалась на нем. — А ну-ка садись на меня верхом, — скомандовал он. Взяв ее за руку, которая все еще сжимала кинжал, Экстон принялся покрывать поцелуями ее пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в рукоять.

— Делай так, как я тебе говорю, жена. Постарайся доставить себе удовольствие с помощью моего жалкого «клинка». Только сейчас поняла Линни причину смеха Экстона. Экстон тем временем снова зашелся от смеха. Одновременно он приподнял ее над собой таким образом, чтобы его «клинок» оказался у самого входа в «ножны», которыми природа наделила Линни.

— Если он и в самом деле столь ничтожен, как ты говоришь, то это только потому, что за последнее время ему не выпадала возможность вступать в бой. Но с твоим появлением, жена, уверен, это самым решительным образом изменится.

С этими словами Экстон сжал ладонями талию Линни, приподнял ее и насадил на себя. Мгновением позже она уже плотно сидела на нем, вобрав в себя его мужское оружие. А Экстон снова принялся целовать ее вооруженную кинжалом руку, так что сверкающее лезвие оказалось в опасной близости от его горла.

«Способна ли я его убить?» — задалась вопросом Линни. Сможет ли действовать достаточно быстро? И вообще — хватит ли у нее на это духу?

Экстон же, как ни в чем не бывало, продолжал двигаться в ней. Вверх-вниз — сначала медленно, а потом во все ускоряющемся ритме, приучая ее к этому ритму и навязывая его. Линни переняла это движение, и скоро у нее не было ни смени, ни желания возвращаться мыслями к убийству. Волосы ее рассыпались по плечам и закрыли их обоих, и Линни вдруг показалось, будто они с Экстоном играют в темноте в какую-то опасную запретную игру и вдобавок к этому вооружены — каждый своим оружием. Тем не менее, она оставалась в объятиях Экстона не только из страха перед ним. Теперь в его ласках не присутствовал гнев. Казалось, он испытывал Линни, предоставив ей все преимущества нападающей стороны. Теперь главенствовала она — к тому же ее кинжал поблескивал рядом с пульсирующей артерией у него на горле.

Хотя Линни отлично понимала, что Экстон способен в любой момент изменить ситуацию, то, что сейчас происходило между ними, вовсе не казалось ей столь уж неприятным. Пламя страсти теперь опалило их обоих, и Линни накрыло волной чувственного удовольствия. Этого она не смогла бы теперь отрицать, даже если бы и захотела. А вскоре она задвигалась на нем, повинуясь уже возникшему у нее внутреннему, собственному ритму, и осознала, что испытывает невероятное наслаждение, которым обязана Экстону.

К тому времени, когда он отпустил наконец из плена ее руку, Линни и думать забыла о кинжале. Она склонялась над ним, повинуясь тому сумасшедшему движению, которое он задавал, и уже сама жаждала продолжения этой бешеной скачки. Темп все возрастал и возрастал до тех пор, пока эмоции, овладевшие ею, не нашли выхода и она не закричала в голос.

Но Экстон не останавливался. Он продолжал ее испытывать сумасшедшей скачкой, превращая удовольствие чуть ли не в боль, пока сам не издал крик страсти и не оросил ее лоно жидким огнем.

Задыхаясь, Линни рухнула на грудь Экстона и с удовольствием почувствовала, в каком диком ритме колотится у него сердце. Более того, ничего и никого, кроме Экстона, Линни уже не чувствовала и не замечала, да и не хотела замечать.

Она видела его руку, лежавшую на покрывале, знала, он на нее смотрит и что их тела по-прежнему тесно сплетены между собой. Она чувствовала его дыхание у себя же и ощущала острый запах любовных соков, который лил от них обоих. Не замечала она одного — того, что злополучный кинжал давно уже выпал у нее из пальцев. Она даже не услышала звона в тот момент, когда кинжал ударился о гранитную плиту пола. Не заметила она и того, как зачадили и погасли свечи и их с Экстоном объяла глубокая бархатистая тьма.

И еще: погружаясь в сладостное забытье, пришедшее на смену радостям плоти, она, разумеется, не увидела — да и не могла увидеть — то озадаченное выражение, которое вдруг появилось на лице у ее мужа.



Глава восьмая

Экстон проснулся мгновенно и сразу же распахнул глаза. По своей всегдашней привычке он потянулся было за оружием, но потом осознал, что лежит в постели, и увидел рядом с собой женщину.

Тогда он зевнул и подумал, что было бы неплохо еще немного поспать. И сразу же вспомнил все. Рядом с ним его жена — дочь Эдгара де Валькура, а сам он находится в господских покоях в замке Мейденстон, который отныне принадлежит ему.

Взгляд его скользнул по силуэту лежавшей на черном меховом покрывале женщины. Она закинула ногу ему на бедро, а сам он сжимал в пальцах золотистую прядь ее волос.

И почему только он, Экстон, не наказал ее вчера, как она того заслуживала? Следовало дать ей понять, что противиться его воле смертельно опасно для кого бы то ни было — даже для жены. К тому же она пролила несколько капель его крови…

Он же сделал все наоборот. Он предавался любви с ней с такой страстью, будто это была последняя в его жизни женщина. Но она стоила того. Эта девственница так быстро постигла суть плотской любви, что ему оставалось только удивлятся.

Но он продолжал ее хотеть и сейчас, а это было достойно еще большего удивления. Или осмеяния. Грозный муж не должен до такой степени зависеть от слабой женщины. Как бы то ни было, сильнейшее напряжение в паху заставило его на время позабыть возложенных в него с детства истинах. Теперь существенным было другое — она его жена, он ее вожделел. А потому, к чему излишние умствования. Он может поступать с ней, как ему заблагорассудится, и ни кто не смеет его за это осуждать. А уж она — меньше всех.

Экстон повернулся на бок и откинул тяжелую медвежью полость, которой они укрывались. Что и говорить, с нею себя основательно потешил, правда, не совсем так, как ожидал. Он-то надеялся убить двух зайцев разом — насыть свою похоть и заодно привести ее к покорности и выместить на ней свой застарелый гнев на де Валькуров. Но вышло так, что гнев его куда-то улетучился. Помнится, когда она закрыла глаза и сделала попытку отстраниться от него, он пришел-таки в ярость, а когда она вытащила из-под перины кинжал, ему ничего не стоило ее убить.

Но каким-то чудодейственным образом его ярость превратилась в страсть. Что было тому причиной — мее мужество, слезы или пренебрежение к его оружию, — он не знал.

Его рука легла на ее спину и провела по впадинке позвоночника. Неожиданно спина под его пальцам покрылась гусиной кожей, и возбуждение, которое снедало Экстона, сделалось еще сильнее.

Пальцы Экстона скользнули по округлым упругим ягодицам, и он ощутил новый прилив желания. «Если пойдет так дальше, — подумал он, — очень скоро обнаружится, что не я главенствую над нею, а, наоборот, она — надо мной. Уж слишком сильное желание она в нем возбуждала».

Экстон нахмурился и убрал руку. Необходимо внушить этой женщине, что хозяин здесь он. Если не строгостью, то лаской. И начало этому положено, усмехнулся Экстон. Как полководец он знал, что секрет успеха во всяком сражении заключается в том, чтобы нащупать слабые стороны у не приятеля и повести атаку именно на эти позиции. Коль скоро это сработало в сражении с ее отцом, то сработает и в битве с дочерью. Совершенно очевидно, что жена его — женщина сильных страстей, стало быть, он поведет наступление на ее чувства.

Эта обретшая ясность мысль все больше нравилась Эсктону. Он привяжет ее к себе узами страсти, развив в ней хоть и вожделение к своей особе. Он превратит ее в рабыню собственной чувственности, пока она не успела сделать того же самого с ним самим. Их супружеская пастель сделается алтарем, которому она будет поклоняться.

Экстон снова усмехнулся. Супружеской постелью он не ограничится. Теперь, где бы он ни застал Беатрис, пусть даже на кухне или в саду, он будет стараться овладеть ею. Пусть все в замке знают: и как ему нравится предаваться любви со своей молодой женой, и что она при этом испытывает удовольствие.

Подобное поведение дочери явится ударом для Эдгара де Валькура, и вот тут-то он, Экстон, наконец-то будет отомщен. К тому же, как знать, возможно, эта женщина со временем его даже полюбит?

Заранее предвкушая успех, Экстон осторожно перевернул жену на спину и стал всматриваться в ее черты. Ее кожа отливала молочной белизной, а волосы блестели, как золото. Она обладала тонкой талией, пышной грудью и округлыми бедрами. Экстон решил, не мудрствуя лукаво, начать с ее полных грудей, украшенных розовыми бутонами сосков…

Линии пробудилась от странного, необъяснимого ощущения. Хотя вокруг стояла темная ночь, ее окутывало приятное тепло, которое человеку обыкновенно дарит солнце. И она нежилась в этом тепле, подобно спелому, готовому лопнуть от избытка сладкого сока, персику.

Линии выгнула спину, отдаваясь этой ласке. Она была больше возбуждена, нежели напугана, однако, ощутив прикосновение чьей-то руки, испытала первый укол тревоги. Впрочем, не слишком сильный. Ее внимание отвлек нежный поцелуй — чьи-то мягкие и очень умелые губы ласкали набухшие от возбуждения соски.

— Нет, боже мой, нет! — вскрикнула она, когда поняла: большое и тяжелое мужское тело прижимает ее к кровати. Кровать была не ее — это точно, да и мягкое меховое покрывало на ней тоже было чужим!

Она в ужасе распахнула глаза и увидела склоненное к ней лицо мужчины. «Это он! — мгновенно пришло осознала Линни — Экстон де ла Мансе, ее муж».

— Помоги мне, господи, помоги мне, прошу тебя, — торопливо забормотала она, стараясь не обращать внимания на настойчивые ласки, которыми Экстон одаривал ее грудь. Она не должна поддаваться на его уловки — да еще с такой легкостью!

Так-то оно так, но она уже была готова сдаться на его милость.

Стоило ему всего несколько раз коснуться ее груди жарким языком, как она поняла, что погибла. Эти прикосновения разожгли в ней пожар, а легкие покусывания, которыми он тревожил ее обнаженную кожу, заставили ее пылать огне с ног до головы.

Это запрещенный прием. Вернее, его следовало бы запретить. Впрочем, это ничего бы не изменило в ее отношении к происходящему. Когда он овладел ею, Линни восприняла это с радостью. Она встретилась с ним взглядом и уже не отрывала от него глаз, чувствуя, как плавятся и тают последние защитные барьеры, которыми она пыталась от него отгородиться.

Соединение тел уже само по себе было чудом, но возможность выдержать его взгляд и в нем раствориться была чудом вдвойне…

Его немигающий взгляд жег непереносимо, и Линни наконец все-таки сдалась и устало прикрыла веки, хотя осознавала, что он продолжал за ней наблюдать и все видеть — и ее пылающие от страсти щеки, и волнующуюся от прерывистого дыхания грудь, и неустанные движения бедер, приближавшие сладостный миг освобождения.

Их громкие стоны слились воедино, когда они одновременно достигли вершины блаженства. На этот раз он сразу же откатился от нее в сторону.

Так они и лежали вдвоем на одной постели, будучи при этом бесконечно далекими друг от друга. Им было жарко, оба они с ног до головы покрылись испариной, но от разделявшей их пропасти веяло леденящим холодом. От невероятной, почти невозможной близости они перешли к щемящему, пронзительному одиночеству. Линни вздрогнула неожиданно осознала, что лежит на постели, совершенно раздетой, и ей сделалось стыдно.

— Погоди-ка, — сказал он, когда она тоже придвинулась к краю постели и сделала попытку подняться. Он поймал ее за запястье и снова притянул к себе и внимательно вгляделся. Хотя в комнате было темно, а окна были занавешены тяжелыми шторами, у Линни появилось ощущение, будто ее выставили нагой перед целым светом.

— Мне нужно… выйти… — она не решалась продолжить, испытывая естественное смущение. Впрочем, он и так должен был это понимать — без слов. К ее большому облегчению, он выпустил ее руку и предоставил свободу действий.

— Потом сразу же возвращайся в постель. Я хочу продолжить наши игры.

Она повернула голову, взглянула на него через плечо.

— Продолжить наши игры? Но… но… но скоро наступит рассвет, — прошептала она.

Экстон скривил губы в ухмылке.

— При свете дня любовные игры возбуждают еще более. К тому же у меня будет возможность как следует рассмотреть прекрасное тело моей женушки.

Линии наконец удалось соскользнуть с огромной кровати, и она потянулась за рубашкой.

— Мне почему-то казалось, что ты уже получил вполне достаточно…

— Настоящему мужчине всегда не хватает… этого, — сказал он, передразнивая Линни. — Особенно в том случае, если у него такая хорошенькая жена, как ты. У тебя, женушка, чрезвычайно соблазнительные формы, мягкая кожа и полные груди. Волосы твои подобны шелку, а уж темперамент… Хотя ты еще вчера была девицей, смело можно сказать, что натура ты чрезвычайно страстная, чего я совершенно не ожидал от отпрыска рода де Валькуров. Его слова неожиданно встретили отклик во всем ее существе: тело словно расцветало от его похвал. Но стоило Экстону упомянуть о ее семье, как на Линни будто повеяло холодом и все добрые чувства в ее душе угасли. «Никто другой из де Валькуров не склонил бы по собственной воле головы перед Экстоном. А уж Беатрис наверняка отвергла бы с негодованием его греховные притязания», — подумала Линни. Но ведь она-то не Беатрис, а всего лишь ее сестра, над которой тяготеет проклятие. Так сказать, паршивая овца в стаде. Но при всем том, если бы она знала, что с такой страстью отзовется на ласки де ла Мансе, то вряд ли решилась бы сделать родственникам такое невероятное предложение. Впрочем, идти на попятный уже было поздно.

— У меня есть и другие обязанности, которые требуют моего неустанного внимания, — выдавила она из себя, просовывая голову в ворот сорочки.

— Твоя главная обязанность — следовать моим желаниям и исполнять мои прихоти, — последовал ответ.

— Но… кто-то ведь должен приглядывать за кухней.

— С этим отлично справится твоя бабка.

— Но… как же быть с братом? Я должна менять ему повязки. — Ее завораживали немигающий взгляд Экстона н его большое мускулистое тело. И в особенности — то громадное орудие, которое находилось у него между ног. Нет, орудие, а оружие, мысленно поправила она себя, вспоминая события предыдущей ночи. И слово «жалкое» к нему никак не подходило, поскольку Экстон продемонстрировал свои великолепные боевые качества всего несколько ми назад.

Когда она наконец осознала, куда устремлен ее взгляд вспыхнула и быстро перевела глаза на лицо мужа. Тот понимающе улыбнулся. Казалось, он совершенно точно знал о чем она думала.

— Так что же? — нетерпеливо спросила Линии, спеша переменить тему разговора. — Мне можно навестить брата?

Экстон с минуту молчал, но потом, к большому ее удивлению, утвердительно кивнул.

— Иди, только поскорее возвращайся. Мне необходимо насытить свою страсть после того, как я утолю голод в обеденном зале.

Горячий румянец залил Линни грудь, лицо и даже уши, но она продолжала гнуть свою линию. Уж если он так ее хочет, то, возможно, пойдет ей навстречу и вызволит Мейнарда из караулки?

— Экстон, не сочти мою просьбу чересчур смелой ? сказала она, стараясь облечь свои слова в почтительную форму, чтобы польстить мужу, — но я хотела бы, что бы Мейнарду отвели более подобающие его положению покои. Улыбка мигом слетела с губ Экстона.

— Если караулка для него недостаточно хороша, вели перенести его в амбар, — холодно бросил он.

— Но я прошу тебя, — взмолилась Линни, протягивая к нему руки. — Мейнарда нужно перенести в чистое, удобное помещение, чтобы его раны побыстрее зажили.

Экстон уселся на постели и спустил ноги на пол. Судя по всему, собственная нагота ничуть его не смущала.

— Если хочешь убедить меня в чем-то, приводи доводы повесомей. С какой стати меня должны волновать его раны? По мне, уж лучше бы он умер.

Заметив на ее лице выражение ужаса, он улыбнулся ей уголками губ.

— Успокойся, Беатрис, в мои планы вовсе не входит убивать Мейнарда. Задумай я такое, твой брат давно бы отдал богу душу.

Линни перевела дух. За одно это стоит возблагодарить господа. Тем не менее брата выручать надо. Как это сказал Экстон — «приводи доводы повесомей»? Интересно, что бы на ее месте придумала Беатрис? Линни постаралась придать лицу умильное выражение. — Я благодарю тебя от всего сердца за то, что ты позволил ему жить, — с неискренней горячностью сказала она. — Если ты исполнишь мою просьбу, обещаю тебе быть хорошей и заботливой женой.

— Ты, между прочим, уже обещала мне это. Перед богом, церковью и всеми жителями Мейденстона.

Линни пришлось прикусить язычок, чтобы не сказать Экстону в ответ что-нибудь язвительное. Она сделала шажок по направлению к нему и, молитвенно сложив руки, возобновила попытку:

— Прошу тебя… дорогой муж, не отказывай мне. Пусть это будет твоим свадебным подарком. — Она сказала это, повинуясь интуиции, хотя и понимала, что ее шансы на успех ничтожны.

— Свадебным подарком? — задумчиво повторил Экстон и уставился на нее своим немигающим взглядом рептилии. Потом улыбнулся: — Ты заговорила об этом, и я вспомнил, что у меня есть для тебя свадебный подарок. Подойди-ка… Линии замерла. Свадебный подарок? От Экстона? Наверняка это какая-нибудь грубая мужская шутка… что-нибудь связанное с его «оружием»…

К ее удивлению, он нагнулся, подобрал с пола свою парадную тунику и повторил:

— Подойди, прошу тебя.

В руке у него появился небольшой бархатный мешочек Линни послушно направилась к мужу, хотя продолжала опасаться подвоха с его стороны. Но ничего подобного не произошло. Он развязал мешочек и вытряхнул на ладонь изящное золотое ожерелье.

Вещь была на диво хороша. Даже в полутемной комнате Линни сумела оценить работу ювелира. Опытная рука мастера укрепила между звеньями цепочки фигурные розетки с кроваво-красными драгоценными камнями. И эта красота предназначалась ей — невероятно! У Линни никогда не было собственных украшений, но даже в шкатулке у Беатрис не имелось ничего подобного.

Линни перевела взгляд с красивой безделушки на лицо Экстона.

— Как красиво!

— Согласен. — Глаза мужа весело блеснули. — Ну-ка подбери подол.

— Что! — Глаза Линни едва не выкатились от удивления из орбит, но потом налились яростью. — Да как ты… Как ты смеешь предлагать мне такое?! Я не шлюха и не зарабатываю себе на побрякушки подобным образом! Теперь понятно, как люди вроде тебя добиваются женской благосклонности. И даже благосклонности жен!

К ужасу Линни, Экстон разразился хохотом. Но его еще больше разозлил девушку.

— Ты — законченный негодяй! Этому, что ли, тебя учил в детстве твой отец? Он что, и с твоей матерью так обращался?

Слова Линни в одно мгновение уничтожили веселое строение Экстона. Но ее не слишком обрадовало преобразившееся лицо мужа.

— Я отучу тебя, женщина, говорить подобные гадости. Не смей больше в моем присутствии дурно отзываться моих родичах, а не то я вырву твой поганый язык!

Экстон уставился на Линни свинцовым взглядом.

— Я же сказал тебе, подними подол. Живо! Поскольку она не подчинилась — не потому, что продолжала испытывать его терпение, а просто не могла пошевелиться от ужаса, — Экстон собственной рукой задрал подол тонкой льняной рубашки. Линни приготовилась к самому худшему и зажмурилась. Пусть так, пусть он возьмет ее плоть — это позволит ей по крайней мере освободиться от постыдной физической зависимости. Она сможет ненавидеть этого человека, как прежде!

Пока она внушала себе эту мысль, Экстон получил бесрепятственный доступ к ее обнаженному снизу телу. Никаких насильственных действий при этом он, однако, не предпринимал. Она лишь почувствовала прикосновение его руки к бедру, а потом — холодную тяжесть металла у себя на коже. Подумать только, он застегивал подаренную им золотую цепочку у нее на талии!

Линни совсем растерялась. Оказывается, ему пришла блажь надеть цепочку ей на талию — и ничего больше. А ведь он подарил ей эту цепочку, — неожиданно пришло ей на ум, — а она его оскорбила! Чувство вины затопило девушку. Желая искупить свою провинность, она ласково провела рукой по его черным как смоль волосам. Экстон вскинул на нее глаза, выражение которых не предвещало ничего хорошего.

— Я… я… не знала… — начала было она оправдываться, а потом заставила себя замолчать. Этот человек оставался врагом, поэтому не стоило слишком перед ним распинаться. С другой стороны, ей не свойственна была неоправданная жестокость — даже по отношению к заклятому врагу. Уж она-то, как никто другой, знала, как это больно и обидно.

— Даже если бы мне пришло в голову изнасиловать тебя, потом расплатиться драгоценностями, ты и тогда была бы обязана подчиниться мне, Беатрис. Ты должна быть мне и женой, и шлюхой, и всем, что находится между этими двумя понятиями. Но, прежде всего, запомни: жена не смеет противоречить мужу!

С этими словами Экстон снова склонился над ее обнаженным животом, протянул вторую цепочку у нее между ногами и закрепил на талии сзади.

Линни следила за его манипуляциями с известной долей любопытства, хотя и не без смущения. Она не могла не признать, что прохладный металл, касаясь ее обнаженного тела вызывал у нее чувство легкого эротического возбуждения.

Экстон посмотрел на нее потемневшими, словно вырезанными из обсидиана, глазами.

— Ты должна носить мой подарок всегда, Беатрис. Днем и ночью. Здесь две цепочки, ну а поскольку шея у тебя только одна, я решил украсить ими не шею, а твою промежность. — Экстон с загадочным видом провел пальцем по первой цепочки, огибавшей талию, а потом — вдоль второй спускавшейся золотой змеей у нее между ног.

Пока он все это с ней проделывал, Линни стояла неподвижно, словно статуя, и боялась вздохнуть. «И когда только успел достать и пристегнуть вторую цепочку? — думала она. — И почему каждое его прикосновение отзывается в теле дрожью? Как ему удается этого добиваться?» Впрочем, эти мысли не слишком ей досаждали. Все ее существо было поглощено процессом эротического действа, которое на глазах творил Экстон. Самое главное, он у него получался, а уж как он этого добивался — не ее ума дело.

Когда Экстон наконец оставил ее в покое и поднялся опустив подол рубашки, Линни трепетала, словно осиновый лист на холодном ветру.

— Отправляйся к своему брату. Можешь переносить его куда угодно, только не в главную башню. Я не потерплю его присутствия поблизости от себя. И еще, Беатрис, — Экстон со значением на нее посмотрел, и хотя его глаза просветлели, твердостью они по-прежнему напоминали вулканическое стекло. — Я хочу, чтобы ты почаще обо мне вспоминала. Скажем, всякий раз, когда будешь чувствовать у себя между ног мой подарок. Временами он тебе будет мешать, но скорее, однако, напоминать о подаренном мною тебе наслаждении.

И снова он устремил на нее взгляд, в котором были и вызов, и чувственность, и вся мудрость мира.

«Отправляйся к своему брату» — так, кажется, сказал. Что ж, она не стала просить себя дважды. Торопливо одев платье и туфельки, она бросилась из комнаты вон. Но, оказавшись у двери, все же не выдержала и оглянулась на странного этого человека, который со вчерашнего дня стал ее мужем.

Лишь в коридоре она позволила себе вздохнуть полной грудью.

Линни оправила на себе платье и, как могла, стянула на туфельках завязки. Прическа ее была в полнейшем беспорядке, а ногах не оказалось чулок. Что и говорить, она и впрямь походила на женщину, только что поднявшуюся с супружеского ложа. Слуги, во всяком случае, смотрели на нее во все глаза, не скрывая своего любопытства. Можно было не гневаться, что ее появление сделается главной темой разговоров в людской.

Линни, впрочем, было на это наплевать. Когда она спустиласъ по лестнице, потом шла по темному залу, пересекая двор, направляясь в караульное помещение, где находился ее брат, в голове у нее занозой сидела одна-единственная мысль — о золотых цепочках, свадебном подарке Экстона, которые касались внутренней стороны ее бедер при каждом шаге.

Кто она, в самом деле, такая? Худшая из грешниц? По-димому, так оно и есть. Ведь именно ей выпала доля выйти замуж за дьявола.



Глава девятая

Каждый день в замке, по мнению Линни, оказывался хуже предыдущего. Сначала замок пал, и она надела на себя личину собственной сестры. На следующий день пала она сама — под натиском человека, который был врагом ее рода. Казалось, самое страшное уже позади, но у Линни было такое чувство, что настоящие бедствия еще только начинаются. Мейнарда продолжала сжигать лихорадка, и он сильно ослаб, что уже само по себе было дурным знаком. Тем более следовало как можно скорее перенести брата в лучшее помещение. Хотя между ней и Мейнардом никогда не было особой привязанности, он неожиданно сделался для Линни своего рода символом. Она решила, что обязана спасти не только Беатрис, но еще и раненого брата.

Линни договорилась с Нормой и Фрайаном, чтобы они вместе с другими слугами помогли ей перенести Мейнарда в покои отца Мартина, которые находились рядом с замкововой часовней. Она промыла и перевязала брату раны и велела кормить его овощной похлебкой и хлебом, вымоченным в козьем молоке, — если, конечно, у него достанет сил проглотить хотя бы кусочек.

Но даже в самый разгар своих трудов Линни не забывала об украшенных рубинами цепочках.

Словно бы сам Экстон неотлучно находился рядом с ней и проводил пальцем по золотым змейкам — настолько сильно цепочки раздражали и возбуждали ее нежную промежность. Несколько раз Линни, доведенная до белого каления этой вынужденной лаской, хотела сорвать с себя это странное украшение, изломать и выбросить.

«Нет, — по зрелом размышлении решила она, — лучше отдать золотые обломки беднейшим из бедных, чтобы он хоть чем-то вознаградили себя за извращенные склонности своего нового хозяина. Они могли бы продать золотые звенья цепочек или рубины заезжим торговцам и купить с обувь, новую посуду или одежду. Или поехать на ярмарку, которую устраивали каждую весну у аббатства Рамсей». Линни даже улыбнулась, представив себе сельских пастушков Борна и Сиварда, которые получили бы возможность повеселиться на ярмарке, глазея на акробатов и жонглеров, объедаясь сладостями и щеголяя обновками.

Впрочем, приятные фантазии быстро уступили место печальной действительности. Линни понимала: продать или отдать людям подарок мужа она бы не осмелилась, даже презирая его дары.

А она и в самом деле относилась к свадебному подарку Экстона с презрением. В этом, по крайней мере, она убедила себя, осторожно устраивая на постели искалеченную руку Мейнарда.

— Не прикасайся ко мне! — вскричал Мейнард в забытьи и застонал от боли, которую причинил ему этот крик.

— Что здесь происходит? — Услышав каркающий леди Хэрриет, Линни едва не подпрыгнула от неожиданности.

— С какой это стати Мейнарда перенесли в помещение рядом с часовней?

— Здесь теплее и чище, чем в караулке, — сказала Линни, по привычке пятясь назад, чтобы быть вне зоны досягаемости костыля леди Хэрриет. Но если она в присутствии старухи напрочь забыла, что играет роль Беатрис, бабка отлично об этом помнила.

— А почему он не в башне? — осведомилась старая карга. — Не в своих законных покоях?

За спиной старухи стоял Эдгар де Валькур, постаревший и какой-то поникший. Хотя леди Хэрриет почтила внучку своим вниманием, отец не удостоил Линни даже взглядом.

«Это потому, что он считает меня опозоренной», — мрачно отметила про себя девушка. Поскольку ее брак с Экстоном был заключен не по правилам, отец записал ее в разряд падших женщин.

А что было бы, узнай они, как я вела себя с Экстоном… Линни поежилась и почувствовала, как цепочка с рубинами впилась в ее нежную плоть.

— Ну? — Леди Хэрриет нетерпеливо постукивала концом своего посоха об пол. — Что скажешь? Или ты не смогла выторговать у своего мужа ничего лучше комнатушки священника? Стало быть, ты не ублажила его, как должно? А ведь я тебя этому учила…

— Бабушка, прошу тебя, — взмолилась Линни, оскорбленная ее словами до глубины души. Она даже не могла поднять глаз, чувствуя на себе любопытные взгляды челяди.

— Бедняга, — леди Хэрриет переключила свое внимание на Мейнарда, услышав его стоны. — Как ты себя чувствуешь?

— Я… Я умираю, — едва слышно прохрипел он и снова и застонал. Сквозь его плотно сжатые веки сочились слезы.

? ? самом деле? — Вопрос леди Хэрриет на этот раз был адресован Линни.

— Нет, по-моему, с ним ничего страшного не происходит, — ответила она, моля бога, чтобы ее слова оказались правдой. — Просто… просто его выздоровление затягивается.

— А что будет с его рукой?

Теперь спрашивал отец, и Линни позволила себе перевести взгляд на него. Для воина, смысл существования которого заключался в сражениях, потеря правой руки означала конец всем честолюбивым устремлениям, поэтому рыцари предпочитали смерть доле беспомощного калеки.

— Боюсь, что ему не придется взять в руку тяжелый меч, — сказала она извиняющимся тоном, поглядывая то на отца, то на брата. Хотя в увечье Мейнарда не было никакой ее вины, она тем не менее не могла избавиться от чувства ответственности за приключившееся с братом несчастье. Может быть, если бы она проявила побольше умения, укладывая его поломанные кости в лубок, рука Мейнарда имела бы в будущем способность действовать? К сожалениию было ясно, что и через десять лет рука брата не выпрямится, не станет сильной, как прежде.

Мейнард принял участие в своей последней битве и проиграл ее. И теперь делом чести Беатрис было найти себе достойного мужа, который смог бы вернуть де Валькурам замок Мейденстон. А долг Линни заключался в том, чтобы предоставить сестре необходимое для этого время. Необходимо продолжать игру с Экстоном — и по возможности, как можно дольше.

— Ах, с какой бы радостью я отправила этого человека прямиком в ад, — прошамкала леди Хэрриет. Она принялась из угла в угол ходить по комнате, распугивая своим грозным видом челядь.

Линни сделала слугам знак удалиться. Когда в маленьких покоях остались только представители семейства де Валькуров, она обратилась к бабке с вопросом:

??ак там Биатрис? Что с ней, где она? — Тут Линни в смущении замолчала и взглянула на Мейнарда. Хотя тот, казалось, забылся сном, ей не хотелось открывать тайны в его присутствии, поскольку он мог ненароком кое-что услышать, а потом в беспамятстве проговориться. — Скажи мне, что ты знаешь о… о ней?

Леди Хэрриет испытующе посмотрела на нее.

— Она в безопасности. Большего тебе знать не положено. Да будет тебе известно, что поиски достойного для Беатрис мужа уже ведутся. Но довольно об этом. Теперь твоя очередь отвечать на вопросы. Итак, как прошла брачная ночь и он был с тобой груб. или, напротив, нежен?

— Я… Он… — Линни стала заикаться, а потом под грозным взором бабки смешалась окончательно.

Тем не менее она сделала отчаянную попытку начать снова, хотя ее лицо пылало от стыда.

— Я… — Тут она опять замолчала, встретившись с полными боли глазами отца.

— Выйди отсюда, Эдгар, — отрывисто приказала леди Хэрриет. — У нас разговор не для мужских ушей. — В этот момент протяжно застонал Мейнард, и старуха переменила решение. — Нет, лучше тебе, пожалуй, остаться. Побудь с раненым сыном, а мы с внучкой уединимся где-нибудь и посекретничаем. Ну, пойдем, что ли? — обратилась она к Линни, дергая ее за рукав.

Леди Хэрриет не нашла ничего лучше, как расположиться прямо в часовне, где на них со стен смотрели строгие лики Иисуса и Девы Марии.

— Ну, — сказала старуха, — поведай мне, что произошло между вами ночью. Чему ты от него, так сказать, научилась? И главное — какие у него слабости?

— У него… у него нет слабостей, — пробормотала Линни, не находя в себе сил, чтобы посмотреть старухе в лицо.

— Так что же? Был он с тобой жесток?

— Нет. Вернее, не все время, — Линни с трудом сглотнула, не зная, рассказывать ли бабке все до малейшей подробности.

— Он тебя бил? Делал больно?

В тоне старухи слышалось нечто Линни незнакомое. Неужели сочувствие? В это девушке верилось с трудом. Отвечать, однако, было нужно.

— Он не любит, когда ему противоречат. Не нравится, когда говорят «нет». Пока я во всем с ним соглашалась, он был довольно… снисходительным.

Старуха некоторое время взвешивала ее слова, потом у нее на лице появилась хитрая улыбка.

— Он хороший любовник? А то есть очень крупные, сильные мужчины, у которых — как бы это поточнее выразиться — не все соответствует росту…

Линни уставилась на старуху непонимающим взглядом. Неужели леди Хэрриет имеет в виду именно это?

Глаза у нее округлились. Неужели же бабке нужно знать и об этом?

— Он… у него… Он — большой, — заикаясь, произнесла она и залилась ярким румянцем.

— Ага! — удовлетворенно кивнула леди Хэрриет. — он получил удовольствие от общения с тобой? Ну… как сказать? Был ли он доволен? Проделывал ли он это с тобой один раз — или больше?

Линни не могла больше этого слушать. Она в негодовании вскочила на ноги и воскликнула:

? ? не могу об этом говорить. Это, наконец, непристойно.

Леди Хэрриет даже не шевельнулась.

— Твой брак в любом случае непристоен. Помни об этом. Кроме того, для нас важно, как он будет к тебе относиться — ведь это часть нашего плана. Итак, ему с тобой было хорошо?

— Да! — взорвалась криком Линни. — Было! Целых три раза!

«И мне, прости господи, тоже было хорошо». Золотые цепочки с рубинами жгли ей кожу, словно раскаленные, и ей в голову закралась безумная мысль, что бабка наверняка знает обо всем — в том числе и о цепочках, и о том, как при каких обстоятельствах Экстон прикреплял их к ее талии. Когда старуха в ответ разразилась хриплым смехом, Линни почувствовала, что от обиды и от стыда ее вот-вот стошнит.

— Три раза! Остается только удивляться, что он позволил тебе уйти от него в такую рань. Уж если он так к тебе проникся… Что, кстати, он сейчас поделывает?

Линни устала от бесконечного допроса и тупо смотрела на пол. «Неплохо было бы здесь подмести», — некстати подумалось ей.

— Когда я уходила, он оставался у себя…

— Понятно. А куда ты направишься отсюда?

— Назад к нему. — Голос ее прозвучал на удивление тихо. Каркающий смех старой леди снова огласил своды часовни, под которыми из уважения к святому месту отродясь не смеялись.

— Ну, так отправляйся к нему, не мешкая. Раздвинь перед ним ноги и заставь его позабыть обо всем на свете, кроме довольствия, до которых он, как я погляжу, большой охотник.

Затем смех старухи прекратился так же неожиданно, как и начался. Она ухватила своими костлявыми пальцами Линни за подбородок и посмотрела на нее в упор.

— Предоставь ему все, что он ни попросит, Линни. Но не забывай о нашем плане. Докажи, что ты не какая-нибудь пустышка, как мы все привыкли думать, что чего-то стоишь в этой жизни. Прояви себя с лучшей стороны перед своей семьей.

Старуха отпустила Линни на свободу и тяжело оперлась на клюку.

— Отправляйся к этому человеку и попытайся убедить его, что ты душой и телом принадлежишь ему, и только ему. Но не забывай при этом, кто ты есть на самом деле.

Линни не заставила себя упрашивать. На ослабевших ногах она двинулась к выходу из часовни и остановилась в дверях, чтобы определить, куда же ей идти. Муж ожидал ее в спальне, и ей следовало отправляться туда — хотя бы из одного чувства долга перед семьей. Но ей так хотелось побыть одной, наедине со своими мыслями, и обдумать как следует, все драматические изменения, которые произошли а последние дни в ее жизни.

Перед ней открывался ход во внутренний дворик, откуда другая лестница вела на стену, туда, где можно было прогуляться между каменными зубцами, не привлекая к себе внимания. Если подняться на стену и подставить лицо ветру, то южно обрести спокойствие — без него ничего толком не придумаешь.

Во дворике кипела привычная размеренная жизнь. Казалось, захват замка де ла Мансе ничего не изменил в ней. Три рыцаря упражнялись в пешем бою на мечах в дальнем углу, для того предназначенном. Двое подростков тащили в кухню тяжелую корзину. Собака бешено лаяла на унылого, понурого пони, влекшего за собой повозку, нагруженную провиантом. Погонщик, в свою очередь, орал на собаку и угрожающе пощелкивал кнутом. Обычная будничная сцена, но сегодня она казалась Линни какой-то нереальной.

Она выскользнула во двор и направилась к лестнице, выходившей на крепостную стену, стараясь не привлекать к себе внимания. Будь Линни в собственном одеянии, это не составило бы труда. Но в роскошном шелковом платье Беатрис, в котором она венчалась, это было непросто. Все же ей удалось беспрепятственно пересечь двор, но, когда Линни подошла к стене, во дворике стихли все разговоры и взгляды слуг и людей Экстона устремились к ней.

Господи, неужели ей не удастся больше бывать в одиночестве? Надо сказать, что и прежде такие минуты выпадали ей не слишком часто, но теперь… Теперь за ней будут следить постоянно, а это куда хуже обыкновенного человеческого невнимания.

Линни обнаружила уединенное местечко на стыке южной и западной стен, образовывавших бастион с амбразурой — защищенное со всех сторон укрытие, в котором могло поместиться разом не более двух человек. Она присела на край каменной кладки и, обхватив руками колени, устремила взор на зеленый простор, граничивший где-то на юге с морем.

Кругом, сколько хватало глаз, простирались возделанный поля и густые дубравы, а над ее головой нависали низкие тяжелые облака. Перед Линни лежал огромный неведомый ей мир. Тем не менее, эти широкие просторы не пугали ее, а казались куда более безопасными, нежели замкнутый мирок, в котором она сейчас обитала.

Линни закрыла глаза и опустила голову на колени. Хоть плакать она не собиралась, слезы сами нашли дорогу и заструились у нее по щекам. Как же быть ей дальше? Как жить? Ответ был очевиден. Она должна продолжать играть в новую на себя роль и дожидаться возвращения настоящей Беатрис.

Да, но в состоянии ли она это делать? Особенно сейчас когда Экстон де ла Мансе выпустил на волю демона ее чувственности. Как ей жить дальше, когда проклятые цепочки каждую минуту напоминали ей о том, что он проделывал с нею в спальне? Даже сейчас она чувствовала прикосновение металла и рубинов, хотя сидела неподвижно, слившись в одно целое с каменной стеной бастиона.

Но стоило ей шевельнуться, как цепочки приходили движение и…

Линни вскрикнула и подняла голову. Это был не сон — перед ней стоял Экстон де ла Мансе собственной персоной и касался рукой того самого места, куда не так давно прилаживал свои подарки.

Их взгляды встретились, и Линни поняла, что он собирается овладеть ею прямо здесь, в тесном пространстве бастиона, не откладывая дела ни на минуту.

Сердце с силой забилось у нее в груди, поскольку страх, стыд и желание разом предъявили на нее свои права. И что самое худшее, верх стало одерживать желание…

Экстон не отрываясь смотрел на порозовевшее, немного отрешенное лицо своей жены. Ее глаза были наполнены страхом, но одновременно в них отражались сжигавшие ее чувства. Рот был приоткрыт, и из уст вырывалось неровное, возбужденное дыхание.

Все было точно так же, как прошлой ночью, когда он возлежал рядом с ней.

Он обнаружил ее укрытие потому, что кто-то из часовых видел, как его супруга поднималась на башню, и указал ему, где ее искать. Интересно, заметил ли кто-нибудь из его окружения, до какой степени ему не терпелось до нее добраться? Ведь он, Экстон, хотел все сделать иначе — обнаружив, где она скрывается, громким голосом, так, чтобы все видели и слышали его, потребовать от жены, чтобы она немедленно вернулась в брачные покои. По какой-то странной причине ему требовалось во всеуслышание заявить свои права на эту женщину. Он испытывал желание публично ее приструнить и дать понять своим людям, что он владеет ею столь же безраздельно, как и всем, что находится в замке и деревеньке Мейденстон.

Но он никак не ожидал, что застанет ее склонившейся в глубокой задумчивости у амбразуры бастиона, под которым тускло отсвечивали мутные воды крепостного рва.

Эта ее отстраненность нанесла его гордости сокрушительный удар. Разве он не сделал все, что было в его силах, дабы научить ее извлекать удовольствие из физической любви. Ведь он собственными ушами слышал стоны страсти и разбуженной им чувственности, которые она издавала, изнывая от счастья в его объятиях.

Какое, в самом деле, право имела она отдаляться от него после того, что между ними было?

Экстон был очень сердит на нее — даже когда задирал ей юбки. Он сердился на нее за видимое отсутствие преданности, но равным образом гневался он и на себя — за то, что был настолько глуп, ожидая этой самой преданности от дочери Эдгара де Валькура.

Когда Линни попыталась воспротивиться его воле и привести свое платье в порядок, он остановил ее коротким резким приказом: — Не смей!

Линни подняла на него глаза. Сейчас она напоминала загнанное существо, оказавшееся во власти опытного, безжалостного охотника. Вокруг нее были стены бастиона, над головой — низкое, свинцовое небо, а перед ней — грозный муж, который пришел заявить на нее свои права и взять у нее то, что ему было нужно.

Экстон снова потянул вверх тяжелые юбки, открывая взгляду ее прелестные округлости и длинные, безупречно стройные ноги. А ведь поначалу он хотел взять ее за руку и отвести в опочивальню. Или овладеть ею в маленьком садике, где высаживали лечебные растения. Впрочем, предаваться с ней любви здесь, в бастионе, было куда приятнее, чем где-нибудь в саду. Здесь их никто не увидит, зато люди начнут шептаться, придумывая то, чего не было и в помине. Важно, что кое-кто из замковой челяди, сохранявший в душе преданность своим прежним хозяевам, поймет, что дочь де Валькура принадлежит новому лорду и душой, и телом и готова ублажать его, где ему только вздумается.

Экстон склонился над ней, едва сдерживая нетерпение — уж очень ему хотелось поскорее утолить страсть, сжигавшую его, заставлявшую забыть обо всем на свете.

— Не надо! Не здесь! — взмолилась она, пытаясь остановить его руку, которая уверенно двинулась вверх по ее ляжке. — Я пойду с тобой в спальню. Я пойду с тобой куда угодно, только не делай этого здесь… Я пришла сюда только потому, что мне захотелось хоть немного побыть в одиночестве…

— Почему ты ищешь одиночества? Разве ты со мной несчастлива? Но даже если и так, я научу тебя, как быть счастливой. Жена Экстона дела Мансе не должна испытывать печаль, находясь под одной крышей с мужем.

Услышав его слова, она содрогнулась, и на ее глаза снова набежали слезы. Это вызвало у Экстона раздражение. Если бы он грубо с ней обращался, это еще можно было понять. Но ведь он был чуток к ней и внимателен, на что не способен ни один из известных ему мужчин.

Экстон продолжил свою бесстыдную ласку, не обращая внимание на краску стыда на лице жены. Он заставит эту женщину позабыть о слезах, чего бы это ему ни стоило. Уж он-то, Экстон, знает, как успокоить и ублажить женщину. Скоро ее стенания сменятся стонами удовлетворенной чувственности!

Палец Экстона скользнул в ее нежные недра. И сразу же, к своей радости, услышал ее приглушенный вскрик. Он принялся действовать пальцем, действуя в ровном, неспешном ритме, но постепенно его убыстряя. Делал он это до тех пор, пока мышцы ее не расслабились окончательно, что могло означать одно: сопротивление ее сломлено.

Когда Линни откинула назад голову и принялась затуманившимися от страсти глазами отыскивать его взгляд, он ощутил в паху такое возбуждение, что едва не застонал сам. Оказывается, таким образом она может причинять ему боль? Но нет, это очень легко обратить против нее. Экстон коснулся пальцем крохотного бутона плоти, который имел над ней такую власть, Линни затрепетала. Да. Можно начинать. Она готова. Словно в подтверждение его мыслей, она издала громкий стон, и Экстон навис над ней, ухватившись за край каменного парапета. Она снова вскрикнула и обмякла, и Экстон вынужден был подхватить ее за талию. В порыве страсти Линни не заметила, как оказалась на самом краю крепостной стены. Спасая жену от падения, Экстон рванулся вперед, совершенно позабыв о том, что еще секунду назад был готов овладеть женою. Его чувствительная плоть при соприкосновении с каменным парапетом тут же напомнила ему об этом.

— Черт! — взвыл несчастный рыцарь, и из глаз у него посыпались искры, поскольку боль была непереносимой. Впрочем, ему не хотелось демонстрировать Линни свою слабость. Он сжал зубы и облокотился на край стены, чтобы перевести дух.

Когда боль отпустила, Экстон обрушился на Линни с упреками.

— Разве я не приказывал тебе сразу же возвращаться спальню? По-моему, я все ясно тебе растолковал!

Линни тоже успела уже подняться и, прислонившись к стене, пыталась выдержать его испепеляющий взгляд. Ее щеки покрылись алыми пятнами, а глаза сверкали от неуталенной страсти. Она задыхалась и была не в силах вымолвить ни слова.

Какой бы она ни казалась ему красивой прежде, сейчас от ее вида у Экстона просто захватило дух. Боль была мигом позабыта, и его орудие страсти вновь вздыбилось в боевой готовности. Они находились в таком месте, что замковая челядь смогла бы наблюдать во всех подробностях их соитие. Разговоры и сплетни слуг мало волновали Экстона — такого рода развлечения процветали во многих замках и при любых правителях, но ему не хотелось предаваться с Линни любовью на глазах у всех. Такое он мог позволить себе со шлюхой во время похода, но эта женщина была его законной супруго, а в будущем обещала стать матерью его детей. Он просто имел права унижать ее публично. Тем не менее он должен был взять ее — и сию же минуту.

— Немедленно отправляйся в опочивальню, разденься и жди моего прихода.

Только теперь у Экстона хватило силы оторвать от взгляд и двинуться неспешной походкой вдоль стены по направлению к сторожевой башне. Словно бы и не сгорая от всепоглощающего желания, такой хладнокровный он напустил на себя вид. На самом же деле он давал Линни фору всего пять минут — и ни секундой больше. Терпеть больше пяти минут он был просто не в состоянии.

Линни стояла и смотрела на удалявшегося от нее Экстона. Она не знала, то ли бежать от него прочь, то ли молить его, чтобы он вернулся. Смеяться ли ей — или плакать. Она вышла замуж за умалишенного, который ненавидел и вожделел одновременно!

Линни устало оперлась спиной о стену. Да, он — помешанный, но в таком случае и она ничем не лучше его.

Боится его, временами ненавидит и при всем том тает при малейшем его прикосновении. Несмотря на врожденный стыд, она вся пылала от грешных желаний.

Теперь он хочет, чтобы она разделась донага, легла на черное меховое покрывало и дожидалась его прихода.

Хотя Экстон уже давно скрылся из виду, нырнув в железную калитку башни, его образ продолжал оставаться у нее перед глазами. Может, он, конечно, и ненормальный, зато отлично умеет применять свой воинский талант в любовном деле. Она, во всяком случае, уже успела сдать ему все свои позиции. Хуже того, эта полнейшая сдача не печалила, а радовала ее. Она научилась давать выход своей страсти даже в то время, когда он главенствовал над ее телом. Впадая в экстаз любви, она стряхивала с себя прах привычных запретов и страхов.

Кстати сказать, если бы он не придержал ее за талию, она бы наверняка свалилась с крепостной стены и разбилась насмерть, поскольку, пребывая в любовном бреду, решила, что умеет летать, а минутная передышка несколько ее отрезвила, но не смогла пригасить бушевавший в ней огонь неудовлетворенной чувственности. Испытывая отвращение к собственной испорченности, она оторвалась от стены и двинулась к лестнице. Экстон велел ей ждать его в опочивальне — их опочивавльне. Он что же, и впредь будет проводить с ней каждую ночь? Даже ее отец, который, как известно, обожал мать, не делил с ней свои собственные покои.

А с какой это стати она решила, что ее муж будет хоть в чем-то походить на отца?

Линни остановилась и постаралась хоть как-то привести в порядок. Это занятие не слишком ее успокоило, зато позволило предстать перед слугами, суетившимися в замковом дворе, в достойном виде. Спускаясь по лестнице, она в который раз почувствовала прикосновение золотых цепочек к промежности и подивилась странным наклонностям. Она, не отказав себе при этом в удовольствии дать волю потаенному воображению. Погруженная в свои мысли, Линни не замечала косых взглядов, которыми ее награждала удивленная ее появлением челядь. Она пересекла двор, поднялась на второй этаж, где находились господские покои, и только здесь, оказавшись в коридорчике перед массивной дверью опочивальни, была вынуждена прервать свои не слишком благочестивые размышления.

— Питер? — выдохнула она в изумлении и остановилась как вкопанная.

Тот вскинул на нее глаза с того места, где сидел, подпирая спиной только что вывешенный ручной работы ковер с изображением Вильгельма Завоевателя, плывшего на корабле с войском через Английский пролив. Чудовищное животное, которое Питер называл своим любимцем, лежало у его ног, пребывая в полном восторге от ласки, которую щедрой рукой отпускал ему хозяин.

— А вот и женушка моего братца. Ну, как тебе понравилось его обхождение? — с иронией осведомился Питер.

Щеки Линни покрылись красными пятнами стыда, а в горле встал комок. У нее не было сил вступать в пререкания с Питером и отвечать острым словцом на выпады в ее адрес.

Тот оценил ее смущенное молчание и утомленный вид и расхохотался.

— Видно, очень понравилось. Я бы сказал — даже слишком.

Но, когда она, склонив голову, попыталась проскользнуть мимо, желая только одного — пробраться в свои покои и захлопнуть за собой тяжелую дубовую дверь, Питер вскочил с места. Его огромный пес тоже вскочил, но, немного подумав, уселся на задние лапы и принялся с глубокомысленным видом вычесывать задней лапой блоху из уха.

??ак-так-так, — протянул брат милорда и придал удивленное выражение. — Что происходит? Ни тебе призрительных взоров, ни тебе угроз отравить несчастного пса того хуже — его хозяина? Только не пытайся меня уверить что Экстон за одну ночь укротил тебя и превратил в смирную овечку. — Питер встал у двери и, положив руку на щеколду, преградил ей путь в опочивальню. — Впрочем, если так — то очень жаль, — тут он притворно загрустил и потупил брови. — Некому теперь, значит, со мной ссориться. Кто же тогда избавит меня от скуки, которой напитан здесь каждый камень?

В прежние времена Линни сразу бы вспыхнула, как порох, — до того ей досаждал развязный тон де ла Мансе-младшего. Но теперь она опустила глаза и промолчала. Кто знает, может, Питер и прав и Экстон на самом деле вобрал в себя ее былой огонь — или, по крайней мере, направил его испепеляющую силу в другое русло. Она еще больше покраснела и тихо произнесла:

— Позволь мне пройти.

Питер снова обозрел ее с ног до головы и даже покривил рот, услышав ее слабый голос.

— Устала, что ли? Ну конечно, как я не догадался? Повышенное внимание Экстона подорвало твои силы.

Он продолжал прохаживаться на счет Линни, но даже самые язвительные его замечания не смогли ее пронять. Собственные неприятности досаждали ей куда больше, чем ядовитые шутки Питера.

— Может быть, ты позволишь мне все-таки войти? — повторила она и с этими словами ухватила Питера за запястье, отвела его руку в сторону и прошла в господские покои.

Увы, настырный Питер следовал за ней как приклеенный.

??ыйди отсюда! Оставь меня в покое.

Увы, младший де ла Мансе оказался не менее упрямым, чем его брат. Он скрестил руки на груди, смерил ее взглядом и спросил:

— Ну, что у тебя не так?

Линни не удержалась от истерического смешка.

— Что у меня не так? Что у меня не так? Ты лучше спроси, что у меня так! Спроси, что со мной случилось хорошего. И я отвечу тебе одним словом — ничего! У меня все не так. Все! Все! Все!

Она отвернулась от Питера в тщетной попытке скрыть от него свое возбужденное состояние. При этом взгляд ее упал на огромную супружескую постель и на черное покрывало из медвежьего меха.

И снова она ощутила прикосновение цепочек к своей коже — каждого их звена, каждого рубина.

??у, чего же ты не смеешься? Позлорадствуй вволю, а потом уходи, — пробормотала несчастная. — Но только поторапливайся, потому что скоро придет Экстон.

Питер переступил с ноги на ногу.

— Он что же — отослал тебя сюда и велел его ждать опять? — В голосе молодого человека явно слышал удивление.

Линни ничего не ответила. Сказать по правде, она сама не уставала удивляться мужским доблестям Экстона.

? ?оворят, ты ударила его кинжалом.

Линни мгновенно повернулась к нему лицом. И как спрашивается, он об этом узнал?

— Стало быть, это правда. — На лице Питера появилось хмурое выражение, чрезвычайно сходное с тем, какое любил напускать на себя Экстон. — Надеюсь, он тебя основательно за это отколотил. А если нет, то это сделаю я.

И снова Линни расхохоталась, но на этот раз ее смех подозрительно походил на рыдания.

— Побил ли он меня? Считай, что побил. Только не так как ты думаешь. Если тебя интересуют детали, обратись к своему братцу, а меня нечего терзать. Уж он-то тебе поведает все — без утайки — и вволю вместе с тобой посмеетесь. Надо мной, разумеется. Так что вы можете смело собой гордиться — двое больших сильных мужчин совладали с одной единственной беззащитной женщиной!

Питер собрался было ответить ей не менее ехидным замечанием, но промолчал. Двое больших сильных мужчи. А ведь они и в самом деле с ней совладали. Разве не так? Ни какой радости, правда, он при этом не испытывал, напротив, почувствовал себя жестоким и безжалостным человеком.

Он в замешательстве на нее посмотрел. Теперь она уже не казалась ему злобной ведьмой, способной отравить его любимого Мура. Даже злость, которая поднялась в нем, когда он узнал, что она ткнула Экстона кинжалом, полностью улетучилась при виде ее несчастного лица.

Хотя Питер был с Линни примерно одного роста, вдруг показалась ему маленькой и очень хрупкой. Она походила на нежный росток, прижатый к земле бурей. «А в бурю вызвала не она, — вдруг пришло на ум Питеру. — О всего лишь пыталась во время этой бури уцелеть». Питер кашлянул и, потоптавшись на месте, начал:

— Леди Беатрис…

— Я же просила ? оставь меня в покое! — напустилась на него Линни, и юноша облегченно вздохнул — кое-какой пыл в жене брата все еще оставался.

Питер, пятясь, вышел из дверей, и Линни захлопнула за ним створки. Впрочем, младший де ла Мансе уходить из коридора не торопился. К нему подошел Мур и ткнулся влажным носом в ладонь в надежде на подачку. Питер сунул руку в мешочек, висевший у него на поясе, и вынул кусок поджаренного теста. Пока волкодав пожирал лакомство, Питер не отрывая, глаз смотрел на тяжелые двери господских покоев. Здесь же, у дверей, его и застал вернувшийся Экстон.

— Что это ты здесь делаешь?

? ?а вот… Вышел с Муром на прогулку. — Питер снова перевел взгляд на темную поверхность дверей. — Она, знаешь ли… Я хочу сказать, что…

Экстон остановил его жестом.

— Если у тебя нет иного дела, как только слоняться по этажам со своим ужасным псом, обещаю, что я найду тебе занятие. Перестань околачиваться возле моей жены.

Лорд даже не пожелал удостовериться, исполнил ли брат о распоряжение. Он сразу шагнул к двери, распахнул ее и шел в комнату.

Питер продолжал в оцепенении стоять в коридоре. Более того, ему даже удалось кое-что разглядеть, когда Экстон 1ул дверную створку на себя, — то, что не предназначено для его глаз. Его взору предстала огромная кровать под балдахином, покрытая роскошным меховым покрывалом из шкуры черного медведя. На покрывале, совершенно нагая, лежала, распластавшись на животе, Беатрис. Видение продолжалось не более секунды, но оно навеки запечатлелось у Питера в мозгу. Белая кожа женщины молочно отливала на шкуре животного, являя собой разительный контраст с черным мехом покрывала. Питер заметил ее осиную талию, нежный изгиб бедер и округлые выпуклости ягодиц. Не остались без внимания и стройные длинные ноги, заканчивавшиеся крохотными ступнями.

В свое время Питер слышал о христианских мученицах, и жена Экстона напомнила ему одну из них. Тот факт, что она лежала на животе, озадачил его, ему показалось, что Линни готовится принять от его брата наказание. Черт бы побрал Экстона — что он, в самом деле, с ней собирается делать?

Он на цыпочках подошел поближе к двери и остановился. В комнате стояла тишина — ни криков боли, ни злобных возгласов Экстона.

Питер заколебался. Как-никак эта женщина была женой его брата, а Экстон — ее мужем. У милорда было полное право поступать с ней как ему заблагорассудится. Он лишь не мог убить ее — или изуродовать. «Впрочем, Экстон, без сомнения, не стал бы этого делать», — напомнил себе Питер, зная снисходительное отношение брата к женщинам.

Он вспомнил своих родителей, о том, как они любили друг друга, пока его отец не пал в бою неподалеку от Каен. Но даже смерть отца не смогла убить любовь матери к мужу — она и посей день не забыла о нем. Хотя Питер пока не помышлял о женитьбе и о женщине, которая в один прекрасный день станет его женой, он неожиданно для себя принял решение жениться исключительно по любви. Ему не нужна супруга, которая при его появлении съеживалась бы от страданий.

Питер со смущением подумал о том, что и его родители свое время предавались плотским утехам. Но делали они это по любви — в этом Питер не сомневался. А не так, как Экстон и его жена — под гнетом страха и злобы.

Однако же супружеские отношения Экстона и его жены к нему, Питеру, прямого отношения не имели. Его брат не потерпел бы даже малейшего вмешательства в свои личные дела, да и Беатрис тоже — о чем она совсем недавно дала это понять. Так или иначе, но, когда Питер наконец повернулся и пошел прочь, прихватив за ошейник Мура, на сердце у него было тяжело.

Да, они с братом вернулись в замок Мейденстон, но Питер никак не мог приучить себя к мысли, что это его родной дом. Хотя и очень старался.



Глава десятая

Линни проснулась и сразу же поняла, что в опочивальне кроме нее, никого нет. Она не сомневалась в этом, как сомневалась и в том, что уже наступила ночь. Об этом сказали глаза и незнакомое чувство, которому пока не было названия, но которое, тем не менее, позволяло с уверенностью утверждать, что Экстон ушел.

Линни перекатилась на спину. На ней ничего не было, и она куталась в медвежье покрывало. Медведя Экстон убил в местечке под названием Жисор. Он сообщил ей об этом в одну из редких минут покоя, когда они лежали на постели, набираясь сил перед новой любовной баталией.

Линни прикрыла глаза и тихонько вскрикнула от отчаяния. Ей даже не удалось подсчитать, сколько раз за то время, что они были вместе, Экстон вступал с ней в отношения, официально именовавшиеся супружескими. Перед тем, как встать с Экстоном у аналоя, Линни редко задумывалась о том, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они вступают в брак. Правда, она слышала, что некоторые женщины получали от супружеской близости удовольствие, в то время, как другие всячески ее избегали и боялись. Супружество, таким образом, не давало гарантии счастья, и Линни сделала вывод, что любовь является тем самым определяющим фактором, который и подключает удовольствие к любовному акту.

Но теперь она знала, что это не так. Она получала удовольствие — и еще какое! Но она не любила мужчину, который ей это удовольствие доставлял. Да и как она могла его полюбить? Он был ее врагом. К тому же она едва была с ним знакома. Общение с Экстоном позволило ей узнать о нем некоторые вещи, которых лучше было бы не знать. Впрочем, и он кое-что узнал о ней… Узнал, к примеру, что она боится щекотки. А вот он не боялся. Никого и ничего. Она видела у него на груди шрам, который он получил во время единоборства с медведем, превращенным нынче в меховое покрывало. Кроме того, Экстон выяснил, что у нее на ноге есть родимое пятно, а она — что ему двадцать восемь лет от роду и что родился он в замке Мейденстон в тех самых покоях, в которых они сейчас находились. Он, в свою очередь, стал обладателем драгоценного знания о том, что она появилась на свет в комнате напротив.

Но он не знал самого главного — того, что у нее есть сестра-близнец. Он не знал, что настоящее имя его жены не Беатрис, а Линни, и даже не подозревал о том, что она не раскрыла ему ночью эту тайну.

Линни притянула к себе меховую полость и с удовольвием приникла к ней щекой. Порой у нее возникало ощущение, будто она — язычница из древних времен, которой больше пристало ходить в шкурах, нежели в шелке.

Экстон целовал ее во все те места, к которым сейчас ласково прикасалась меховая полость. И она получала от этого неописуемое удовольствие. А поначалу она его очень боялась — уж слишком он был с ней суров, хотя она и не знала — почему. Он прилюдно разозлил ее, пытаясь овладеть ею прямо там — на бастионе. Тот факт, что у них тогда ничего не получилось, служил ей большим утешением — ведь могло получиться, могло! И когда он вслед за ней пришел в опочивальню, то тоже был зол. Это потому, что она не сделала так, как ему хотелось, — она не вернулась сразу же в опочивальню, а поднялась на стену чтобы побыть в одиночестве.

Отослав Питера, она разделась донага и легла на меховую полость на живот, как приказал ее муж и господин. Признаться, она думала, что он устроит ей порку, но готова была выдержать и это. Линни с детства приучила себя не обращать внимания на физическую боль. А все потому, что давно поняла — человек, который эту самую боль причиняет, испытывает удовольствие от страданий жертвы, а ей не хотелось доставлять радость своим палачам.

Когда его рука коснулась ее тела, боли она не почувсвовала. Он был суров, но бить ее не стал.

Зато постарался дать ей понять, что она безраздельно принадлежит ему — и никому больше. Он завладел ею по праву сильного — точно так же, как прежде победил в единоборстве медведя и завладел его шкурой.

А потом он стал предаваться с нею любви, причем такими странными способами, что воспоминания об этом до сих пор не давали ей покоя.

А потом они заснули. Сном невероятно утомленных людей. Экстон проснулся первым и принялся обучать молодую жену новым способам чувственных радостей. Он целовал цепочки, которые подвесил ей к талии, следуя губами за малейшим их изгибом. Когда же она запротестовала, он сказал, что в ее теле для него нет запретных мест.

Его бесстыдность смущала ее невероятно. Она даже пыталась его остановить, Экстон одержал верх — как всегда. Он был много сильнее и старше ее и отлично знал ремесло любовника.

— Ты не пожалеешь, — сказал он.

И она не пожалела — в этом он был прав. Линни и сейчас готова была мурлыкать, как кошка, вспоминая его губы у себя на теле. Да она и в самом деле походила на кошку — очень и очень похотливую.

Но и это был еще не конец. Они снова погрузились в сон, и на этот раз первой проснулась она.

Ей следовало воспользоваться такой возможностью и бежать из спальни без оглядки. Линни смогла бы, пусть ненадолго, побыть в одиночестве. Но она вместо этого принялась изучать его тело, раскинувшееся на покрывале во всей мужской красе.

Что и говорить, это был великолепный самец. Ей, правда, не с кем было особо сравнивать своего супруга — но подобный вывод напрашивался сам собой. У него были длинные сильные ноги, крепкая широкая грудь и плоский мускулистый живот, поросшие во многих местах темными завитками волос.

Она трогала его везде, восхищаясь тем, что разные участки его тела по-разному отзывались на ее прикосновения. Ее пальцы прикасались к нему нежно, подобно перышку. Они ласкали его, гладили и исследовали одновременно.

Потом проснулся Экстон. И быстро выяснил, что она боится щекотки. И едва не защекотал ее до смерти. А вслед за этим неожиданно в нее вошел и за минуту довел до пика блаженства. И она снова почувствовала, что умирает — на этот раз от наслаждения. Так, по крайней мере, она думала в этот момент — а сейчас… Сейчас Линни не знала, что и думать.

Все-таки хорошо, что его нет. Теперь у нее по крайней мере есть время все как следует обдумать и привести мысли в порядок. Правда, часть ее сознания категорически отказывалась участвовать в мыслительном процессе. Эта ленивая область мозга предпочитала подчиняться, не задавать лишних вопросов и разрешать телу делать то, что велел ему Экстон.

Но мужа не было рядом, и Линни знала, что ей следует возблагодарить за это судьбу.

Тяжело вздохнув, она отбросила в сторону укрывавшую ее медвежью шкуру и осталась лежать на кровати, поеживаясь от холодного ночного воздуха. Она была голодна. Вернее, просто умирала от голода. Неужели она за весь день так и не проглотила ни кусочка? А он, он ел? А может быть, он направился в кухню и собирает на стол, чтобы они вместе могли подкрепить свои силы и продолжить оргию плотских удовольствий?

Эта мысль заставила ее вскочить на ноги. Нельзя же вечно валяться с Экстоном в постели! Она должна… она должна… заняться каким-нибудь делом — вот только каким?

После недолгих поисков Линни обнаружила свою сорочку. Она была помята и слегка надорвана по шву, но вполне еще годилась. Платья ее сестры были уже перенесены в опочивальню, и Линни схватила первое, какое попалось ей под руку. Это было простое, свободного покроя платье цвета незабудки с узкими рукавами и завязками у запястий, отороченное по горлу белым кроличьим мехом. Надев его через голову, Линни натянула простые шерстяные чулки до колен и туфли из грубой кожи. Поскольку расчесывание волос было занятием долгим и утомительным, Линни покрыла их куском прозрачной вуали и закрепила на затылке резной костяной булавкой.

«И так сойдет», — решила она про себя, заталкивая завязки у запястий под обшлагами рукавов. Потом настала очередь кушака, на котором висел подаренный Экстоном ключ. Затянув его потуже на талии, Линни торопливо покинула опочивальню и устремилась в коридор.

На лестнице она остановилась и прислушалась, пытая выяснить, кто находится в зале. Доносившиеся оттуда приглушенные звуки голосов, больше походившие на шелест прибоя, не позволили ей понять это. Линни не хотелось столкнуться носом к носу с Экстоном, но для того, что бы разжиться едой, приходилось идти на риск.

Впрочем, пытаясь избежать встречи с Экстоном, Линни в глубине души знала, что ей от него не скрыться. Об этом постоянно напоминала цепочка, касавшаяся ее самого сокровенного.

В зале царил полумрак. Все факелы уже погасли — за исключением того, что освещал выход во двор замка. Догорали дрова в огромном очаге напротив, высвечивая на каменной стене небольшой желтый полукруг. Несколько свечей в грубом подсвечнике горели на дальнем конце стола, где собралась небольшая группа мужчин.

Один из них лежал на спине на придвинутой к столу лавке, скрестив на груди руки. Судя по всему, он спал, поскольку с той стороны доносился негромкий храп. Другой мужчина, подперев голову руками, сидел над кружкой эля, и было непонятно, спит ли он в столь причудливой позе или вдумчиво изучает содержимое своего сосуда. У него была рыжая борода, и Линни признала в нем сэра Рейнолда, самого близкого человека Экстону. Но где же сам Экстон?

— С каким бы удовольствием я от них от всех избавился. Линни едва не подпрыгнула на месте. Эти слова прозвучали негромко, но она никак не ожидала их услышать и прижала руку к груди, сдерживая стук сердца. Тем временем рыжебородый мужчина поднял голову и посмотрел направо. Линни проследила за его взглядом и обнаружила того, кого искала. Ее муж восседал в массивном кресле владетелей Мейденстона лицом к очагу и спиной к ней.

При виде мужа сердечко ее трепыхнулось и забилось с удвоенной силой. Вовсе не потому — так хотелось думать Линни, — что она снова возжаждала ласк Экстона. Лишь развратница могла бы пожелать продолжать столь постыдный разгул плоти.

— Я бы очень хотел избавиться от этого святого семейства, — повторил знакомый голос. ? От папаши, сынка и старой карги. От всех разом.

— Дочурку ты, как видно, не склонен выпроваживать. — Сэр Рейнолд утверждал, а не спрашивал.

Экстон неопределенно хмыкнул, но ничего не сказал в ответ.

Это, по всей видимости, подхлестнуло желание сэра Рейнолда обсудить проблему более досконально.

— Как я понимаю, малютка пришлась тебе по вкусу. В замке только и разговоров, что о вашей брачной ночи, которая растянулась на сутки. — Сэр Рейнолд хохотнул. ? Неужели тебе так долго пришлось доказывать свою мужскую силу? Или суть в том, что девчушка не склонна к такого рода наукам?

У Линни от стыда горели уши. Экстону де ла Мансе ничего не надо было доказывать. А вот она… Она и в самом деле мало что понимает в любви. Неужели он считает, что она — дурная ученица? Неужели он в ней разочаровался?

Экстон выбрался из глубокого кресла и прошел к огню. Его одежда была на удивление скромной — никаких золотых цепей и чеканных поясов. Только узкие штаны и льняная сорочка — даже его рыцарские сапоги выглядели довольно просто, если не сказать — простовато. Но сам он был далеко не прост. Хотя его наряд почти не отличался от одежды оруженосца, всякий понимал, что перед ним могущественный лорд. В сущности, это должно было разозлить Линни, но вместо этого она ощутила гордость за Экстона. Как-никак это был ее муж, с которым она стояла перед аналоем.

— Отец и сын останутся у меня в плену, пока Генрих не решит их судьбу. Что же касается старой карги — то пусть убирается в аббатство Рамсей, — заявил Экстон.

— В аббатство Рамсей, говоришь? Очень жаль, что эта мысль не пришла тебе в голову раньше. Священник, во всяком случае, уже туда уехал. Если бы я знал твои намеренья, то отправил бы старуху вместе с ним.

Экстон повернулся к своему капитану.

— Священник уехал из замка? Это с какой стати? Кто отпустил?

— Ты же и отпустил. — Капитан ухмыльнулся. — Когда мы с тобой обсуждали этот вопрос, ты, помнится смотел на свою невесту. Уж не любовь ли, часом, лишила тебя памяти? — добавил сэр Рейнолд и расхохотался в голос. Экстон провел рукой по волосам.

— Все может быть. Так когда, ты говоришь, они уехали?

— Еще до рассвета. А что такое?

У Линии перехватило дыхание: с отцом Мартином должна была ехать и Беатрис. Неужели Экстон что-то заподозрил? Экстон пожал плечами.

— Может, и ничего. А может быть, за этим что-то кроется. Я по своей природе человек подозрительный. Снарядика ты небольшой отряд, чтобы сопроводить старую каргу до святого места. И чем скорее, тем лучше. И приставь верных людей к де Валькурам — двух к отцу и одного к сыну.

— А дочка? Кто будет присматривать за дочкой? — осведомился бородатый рыцарь, не тая глумливой ухмылки.

Экстона, однако, шутки и намеки сэра Рейнолда ничуть не рассердили. «Между этими двумя людьми существует прочная дружба, — отметила про себя Линни. — Вряд ли бы Экстон стерпел такого рода насмешки от кого-нибудь другого».

— За своей женой я пригляжу сам… Экстон замолчал, и Линни сразу же поняла почему. Он увидел ее, хотя она продолжала укрываться в тени. Она почувствовала на себе его мимолетный взгляд, вызвавший привычный отклик во всем ее существе.

— За женой я пригляжу сам, — повторил лорд Мейденстон.

На этот раз его слова были обращены не к сэру Рейнолду, а к ней, Линни. Капитан, должно быть, почувствовал, как изменился голос его господина и друга, принялся вертеть головой и, заметив Линни, осклабился.

? ?у-ка иди сюда, Морис. Поздоровайся со своей госпожой. Да смотри, не отпугни ее своими грубыми манерами и запахом пива изо рта.

Сэр Рейнолд поднялся, оттолкнув лавку, на которой сидел он сам и спал один из их с Экстоном приятелей. Последний свалился на пол и разразился отчаянными проклятиями.

— Чтоб у вас у всех глаза повылазили, сучьи дети! — вскричал он и, вскочив на ноги, потянулся к рукоятке кинжала. Впрочем, кинжал он так из ножен и не вынул, а лишь стоял, покачиваясь, на нетвердых от эля ногах, и с удивлением озирался вокруг. Человек был очень сильно пьян.

А Экстон? Неужели он тоже напился? Линни быстро перевела взгляд на мужа. Могло статься, что все это время он сидел за столом со своими дружками, тянул эль и рассказывал им во всех подробностях о событиях брачной ночи. Ее лицо порозовело от стыда и унижения даже при одной мысли об этом. Нет, она не позволит ему подавлять ее здесь, как он делал это в спальне. Сейчас не время разыгрывать из себя трепетную, стыдливую Беатрис. Она должна уподобиться бабке, сделаться гордой и агрессивно-воинственной. Но не утратить при этом и сдержанности.

Позабыв про голод, страх и смущение, Линни шагнула вперед, ближе к свету.

— Если не возражаешь, муженек, я бы оставила бабушку при себе. Негоже ведь отсылать старуху так далеко от дома.

Экстон вскинул голову, и Линни замолчала.

— С какой стати ты называешь Мейденстон ее домом? ?Экстон пролаял эти слова и был скорее чертовски зол, нежели пьян.

Линни сглотнула и прикусила губу. Какую же глупость она допустила! Как плохо, неумно говорила! Ведь можно было защитить своих родственников, не прогневив при это Экстона! Так или иначе, роковые слова были произнесены

? ?о она же совсем старая, — сказала Линни уже другим, однако тихим и умоляющим голосом. — Да и нет у нее никакого другого дома.

Она не видела его лица, поскольку у него за спиной полыхал очаг. Зато хорошо чувствовала напряжение, которое облекало его подобно плащу. Оно сказывалось в каждом движении, даже воздух в зале словно был им пропитан.

Не следовало ей продолжать эту тему, но осознание этого пришло, однако, слишком поздно.

— Судьба всякого, кто принадлежит к роду де Валькуров, находится в моих руках. — Он приблизил к ней свое лицо, которое в полумраке показалось ей особенно зловещим. Они будут жить, передвигаться по земле и даже умирать так как я этого пожелаю! И даже ползать нагишом по моей кровати, если я это велю!

В его словах было столько злобы, что Линни подалась назад, отказываясь верить собственным ушам. И этот человек ласкал ее и доводил до любовного экстаза?! И он судя по всему, в эту самую минуту мог, не моргнув глазом просто уничтожить ее! Ему ничего не стоило раздавить каблуком, как кусочек мела. С какой это, спрашивается, стати она решила, что он способен измениться?

Она собрала все силы и все мужество, их еще умножила разгоравшаяся в душе злость. Она, правда, не отваживалась смотреть на людей Экстона из опасения, что напорется взглядом на их презрительные улыбки. Линни смотрела только на него, упиваясь собственной смелостью и злостью.

— Подумать только, до чего у меня смелый муж! С какой легкостью он распоряжается судьбой женщин, стариков и тяжелораненых!

Экстон удивленно выгнул бровь и одарил ее мрачной ухмылкой.

— Когда я сошелся с твоим братом один на один, он был здоров и полон сил.

Если бы у Линни в тот момент оказалось под рукой оружие, она бы, не задумываясь, ударила его за эти слова. Как он смел похваляться перед нею одержанной над Мейнардом победой? Какое право он имел вторгаться в их замок, захватывать в плен отца и тащить ее, Линни, к себе в постель?! Да к тому же еще рассчитывал на ее благодарность и даже приязнь!

— Я презираю тебя! — воскликнула она, содрогаясь от клокотавшей в ней ненависти. — Презираю и… — Ее мысли заметались от желания подыскать сокрушительную отповедь, которая могла бы уязвить Экстона так же, как только что его слова уязвили ее. — … и меня просто трясет, когда я вспоминаю, что пришлось выдерживать твои гнусные прикосновения. Меня тошнит при этом!

Линни успела испытать мимолетное удовольствие от того, что ей удалось вывести мужа из себя. Но выражение ярости на его лице мигом заставило ее позабыть о каких бы то ни было удовольствиях на свете. Экстон поднял кулак, и Линни отчаянно заморгала — вот сейчас, сию минуту он обрушит его ей на голову и одним махом прикончит…

Один из людей Экстона с шумом втянул в себя воздух, а капитан сделал попытку схватить лорда за кисть руки и удержать его руку от рокового удара.

— Проваливай отсюда — и побыстрее! — взревел сэр Рейнолд, шагнув к Линни. Долго уговаривать ее не пришлось. Она попятилась назад, не сводя с Экстона глаз. В его взоре застыло убийственное выражение, напугавшее и потрясшее ее до глубины души. Этот человек прихлопнет ее как муху, не моргнув глазом. Но даже если этого не случится, ее убьет собственная бабка. Она, Линни, вела себя с мужем совсем не так, как ей было велено. Она должна была ублажать его и попытаться лаской смягчить его сердце, а вместо этого вызвала в его душе страшную вспышку ярости по отношению к ней и всем де Валькурам.

Экстон отбросил руку сэра Рейнолда. Тот, зная бешеный характер лорда, предпочел больше в семейную ссору не вмешиваться. Когда Экстон с решительным видом направила к Линни, Рейнолд только стоял и смотрел.

— Нравятся тебе мои прикосновения, леди, или ты терпеть их не можешь — мне наплевать. Ты — моя жена и впредь будешь делать только то, что угодно мне, твоему господину. Прежде всего, я забочусь о собственном удовольствии, а уж никак не о твоем. — Его глаза проникали ей в душу и сковывали сердце леденящим холодом. — Возвращайся в покои и дожидайся моего возвращения… жена, — добавил он после секундной паузы. Линни никогда прежде не приходилось слышать, чтобы это слово произносили таким зловещим тоном.

На какой-то миг Линни решила, что сможет противостоять его воле. Ведь что могло быть хуже того наказания, которое он наверняка уже замыслил? Но страх тотчас затопил с ног до головы и стальной рукой сжал сердце.

Ей хватило сил только на то, чтобы, опустив голову, повернуться к Экстону спиной и неслышной тенью скользнуть в черную арку лестницы. «Какая же я трусиха», — попути думала Линни. Мейнард ведь Экстона не испугался и она бы не должна.

Должна или нет, но она просто обмирала от ужаса перед лордом, хотя и осуждала себя за это. Возвращаться в опочивальню она не решалась — уж слишком мучительным было бы ожидать там Экстона и неминуемой расплаты за содеянное.

В конце концов Линни опять спустилась по лестнице ко входу в большой зал и стала дожидаться момента, когда Экстон отвернется к огню. Ее гнали вперед не желание вступить с ним в новую перебранку и не слепая, безрассудная смелость, но все тот же проклятый страх. Ей необходимо было отыскать леди Хэрриет, а она не знала, где теперь находится старуха. Разумеется, увидев ее, бабка поднимет крик и будет в страшной ярости. Но она, по крайней мере, скажет ей, как быть дальше. Линни, признаться, совсем не улыбалось встречаться со старухой, но она оставалась ее единственной союзницей. Уж лучше перетерпеть тычки и ругань старой дамы, нежели лицом к лицу столкнуться с бледным от гнева Экстоном.

Экстон ворвался, как буря, в опочивальню и не поверил собственным глазам. Не то чтобы он был сильно пьян, хотя и влил в себя красного вина предостаточно. Просто мерзкой девчонки нигде не было видно. Строптивая жена от него спряталась!

Он несколько раз прошелся по опочивальне, откинул в сторону меховую медвежью полость, а потом и вовсе сорвал с кровати огромную перину и отшвырнул ее на середину комнаты. Потом настала очередь комода, который от его тяжелой руки обрушился на пол, увлекая за собой разнообразные предметы гардероба. Экстон не поленился даже заглянуть в сундук и сорвать со стен драпировку — жена исчезла, как сквозь землю провалилась.

Он убьет ее собственной рукой, как только разыщет. Господь свидетель, он прикончит ее, не задумываясь!

Экстон в сердцах пнул ногой тяжелую кровать, а когда она не поддалась, обрушился всем весом своего тела на одну из резных дубовых колонок, которая поддерживала вышитый балдахин.

Что-то хрустнуло, но кровать опять устояла. Тогда Экстон принялся в гневе разыскивать свой меч… Он найдет эту женщину, и она пожалеет, что родилась на свет! Комната перед ним закачалась, и он ухватился за столбик опоры. Хитрое она все-таки существо! Дождалась, когда он напьется, а потом улепетнула. Красное вино сказывается на нем все сильнее, и он, продолжая держаться за подпорку балдахина, несколько раз сморгнул в надежде обрести прежнюю ясность мысли.

А ведь он, признаться, поднимал с друзьями тосты в ее честь — и за ту удачу, которая ему выпала. Не столь уж часто встречается женщина с такой страстной натурой. Она же заманила его в свои сети, раздразнила, как дикого зверя, — и оставила!

Она, видите ли, испытывает отвращение, когда он к ней прикасается. Ее от него тошнит!

Экстону хотелось выть от ярости — до того не терпелось ему найти девчонку и вколотить ей в глотку эти слова. Или, наоборот, постараться разубедить ее. Впрочем, каковы бы ни были его намерения, осуществить их не представлялось возможным, поскольку жены милорда нигде не было видно.

Некоторое время он всматривался в разрушения, которые сам же и учинил, после чего его гнев неожиданно угас — столь же быстро, как и вспыхнул. Даже лучше, что ее не оказалось в комнате. Если бы он ее застал здесь, дело могло обернуться совсем плохо. Вполне вероятно, что при виде ее он обозлился бы еще больше и последствия этого были бы непредсказуемыми. В этой женщине было нечто такое, что заставляло Экстона идти на крайности ? он до крайности ее хотел или до крайности ненавидел.

Коварное красное вино ударило ему в ноги, и Экстон по столбику опоры соскользнул на пол. Она до предела возбуждала в нем страсть, а сама при этом его презирала и испытывала к нему отвращение. И теперь все об этом узнали!

Экстон застонал и уронил голову на руки. Он вернул себе родовой замок и посадил на цепь врагов. А вот собственную жену укротить не смог.

Но пусть не обольщается зря. Он здесь господин, хозяин не только этого замка и окружающих земель, но и ее тела. Она его жена. Он ее муж. Она обязана ему подчиняться, ублажать его.

Завтра он именно так ей и заявит. Но сейчас… сейчас лучше полежать и подумать, как преуспеть в покорении этой гордячки.

Питер осторожно заглянул через щелку в супружескую опочивальню. Он слышал, как там с грохотом валилась мебель и как оттуда доносились крики и проклятия. И все из-за этой женщины. Только она могла до такой степени разозлить Экстона. До сих пор это не удавалось ни одному человеку на свете — даже ее отцу, Эдгару де Валькуру, которого Экстон ненавидел всей душой и мечтал зарубить на поединке. Де Валькур-старший возбуждал в брате ярость холодную, убийственную, в то время, как его дочь вызывала у Экстона настоящее извержение самых разнообразных эмоций.

Но как ни хотелось Питеру обвинить во всех смертных грехах Беатрис де Валькур, ее образ — обнаженной, лежавшей на животе поверх покрывала, — неотступно его преследовал. Для того, чтобы противостоять нраву Экстона и его сексуальным аппетитам, она была слишком хрупка. Хрупка и мала ростом.

Питер не пошел спать к себе, а прикорнул в комнатушке эконома — рядом с большим залом. По этой причине он слышал каждое слово из разгоревшейся там перепалки. Сперва брат рассказывал своим людям о достоинствах молодой жены. В его речах было много иронических намеков и даже вольностей, но, как ни странно, в них проскальзывало и чувство гордости за супругу, и довольство ее телесными прелестями.

Потом Питер стал свидетелем глупейшего разговора, который затеяла женщина в защиту своих родственников, и последовавшего вслед за этим взаимного обмена оскорблениями. Он видел, как брат поднял на жену руку, видел, как сэр Рейнолд схватил его за запястье — он даже имел возможность наблюдать за поспешным уходом Беатрис, после которого брат основательно налег на вино, чтобы подогреть себе ярость.

Итак, он все видел, все слышал и очень беспокоился. Ему вовсе не хотелось красться вслед за Экстоном к дверям опочивальни, но стоило только представить хрупкое тело женщины, попавшее в полную власть распаленного гневом и вином брата, как всякие сомнения его оставили. Выяснив, что молодой жены Экстона в опочивальне не оказалось, де ла Мансе-младший очень за нее порадовался, хотя и понил, что кары ей все равно не избежать. Но завтра Экстон протрезвеет. Завтра вокруг будет много людей. Кто знает, может быть, скоро приедет их мать. А уж она-то знает, как образумить своего старшего отпрыска. Так рассуждал Питер, поглядывая на распростертого на полу брата.

Для того чтобы лучше его рассмотреть, Питер поднял вверх фонарь, который прихватил с собой. Когда свет упал на Экстона, Питер нахмурился — в жизни ему не доводилось видеть своего любимого старшего брата в столь плачевном состоянии. Сначала его изводил гнев, а потом окончательно доконало вино. А все по милости этой дьяволицы.

Питер покачал головой. Уж лучше ее найти. Если она настолько глупа, что попыталась убежать из замка, то помогай им всем бог. Судя по тому, что он, Питер, сегодня видел и слышал, Экстон настолько не в себе, что обшарит каждый куст в округе, чтобы ее отыскать.



Глава одиннадцатая

У Линни горела щека; на глазах выступили слезы. Но она не стала уворачиваться, когда бабка размахнулась, чтобы дать ей пощечину. Ведь этот раз она вполне заслужила гнев старухи.

— А ведь я знала, знала, что ты не годишься для такого дела! Знала, что ты подведешь своих. Я впервые о чем-то попросила тебя за все эти годы — и каков результат? Неудача! Нет, ты истинное проклятие для нашего семейства.

Линни стояла с несчастным видом под градом сыпавшихся на нее оскорблений. Уж лучше бы бабка стукнула ее еще раз. Физическую боль Линни переносила легче, чем нравственные страдания. Каждое бранное слово, каждое обвинение ложилось ей на сердце тяжким грузом и повергало ее дух в уныние, куда горшее, нежели при расправе физической.

При всем том в словах бабки было много правды. Она, Линни, вышла из себя и двинулась напролом там, где нужно было действовать с умом и тактом. И вот теперь она созналась, что не сможет вернуть позиций, утраченных после, той ссоры с Экстоном. Он и в самом деле сплавит бабку в аббатство Рамсей, посадит под замок отца, а уж что сотворит с Мейнардом — оставалось только догадываться! И все это по ее вине.

Бабка по привычке принялась мерить шагами тесное помещение. Теперь это были не палаты хозяйки замка, а душная маленькая кухаркина комнатенка позади кухни. Отец вместе с Мейнардом находился в часовне, у дверей которой был выставлен караул. Из всего их семейства одна только Линни получила право проживать в башне. Все четыре больших покоя захватил Экстон для того якобы, чтобы уединиться со своей молодой женой во время медового месяца.

— Он сказал, как намеревается поступить с Эдгаром и Мейнардом? — отрывисто спросила старая леди Хэрриет, не сводя глаз с непутевой внучки.

— Он сказал… что они будут оставаться у него в плену впредь до особого распоряжения Генриха Нормандского.

— Неужели Генрих Анжуйский приедет сюда, в Мейденстон?

— Его можно было понять и так, — сказала Линни и устало посмотрела на бабку.

— А меня, стало быть, он хочет отправить в аббатство Рамсей… — Старуха продолжала расхаживать по комнате, сопровождая каждый свой шаг металлическим звяканьем наконечника посоха о каменные плиты пола.

Неожиданно она повернулась к Линни, причем так резко и быстро, что шлейф ее черного платья вихрем пронесся вслед за ней по комнате.

— А может, это и к лучшему. Время сейчас беспокойное, и нет, наверное, ни одного дворянина в Англии, который бы не стремился заручиться милостями Генриха Нормандского… Верно и вовремя сказанное словцо может решить судьбу целого семейства. Отец Мартин, признаться, не больно умен и не сможет достойно представлять интересы де Валькуров. Зато если рядом с ним окажусь я, то наше дело может принять совсем иной оборот. Я уже не говорю о том, что выбрать достойного жениха для Беатрис никто, кроме меня, не сможет. Что же касается тебя, — тут леди Хэрриет грозно сдвинула брови и посмотрела на внучку, — то ты, разумеется, останешься здесь и сделаешь все, чтобы подольститься к Экстону и снова предстать перед ним послушной и любящей женой, каковую ты, собственно, и должна была изображать с самого начала. Ты будешь ползать у него в ногах и просить прощения за свою несдержанность. Используй в полной мере свое тело, чтобы облегчить участь отца и брата. Ты меня поняла, негодница… я хотела сказать, Беатрис? — с угрозой в голосе обратилась к ней напоследок старуха.

Последнюю фразу леди Хэрриет услышал Питер, который тихонько подкрался к двери и теперь сжимал зубы, чтобы не наговорить старой карге лишнего и не выдать своего присутствия. Вот, стало быть, как у них все задумано! Эта молоденькая сучка должна была надувать и использовать его брата, действуя по указке сучки постарше! Ему захотелось тут же свернуть им обеим шеи. Мужчины, по крайней мере, сражаются лицом к лицу, но эти бабенки… словно мышки, шныряют по углам, улыбаются тебе, а за твоей спиной строят против тебя козни!

«Впрочем, нет. Не все женщины такие», — подумал, вспомнив о своей матери, которая оставалась преданна памяти мужа даже после его смерти. Но женщины из рода де Валькуров, конечно же, не имеют ничего общего с его матерью.

Питер отступил от двери и снова укрылся в густой тени, которую давала стена. Стояла безлунная ночь, и прятаться было легко. Зато не так просто было отыскать молодую жену брата. Он обнаружил, куда она сбежала, в тот самый момент, когда старая карга давала ей свои последние наставления.

Старуха требовала, чтобы женаЭкстона предоставила свои прелести брату в обмен на гарантии безопасности отца и брата. И ему, Питеру, придется поставить Экстона об этом в известность.

Тут Питер нахмурился. Такое известие наверняка не нравится брату. И он воспылает гневом на всех — и на жену, и даже на него, Питера, за то, что тот узнал эту эту правду. Экстон начнет выспрашивать, что заставило его броситься на поиски Беатрис, и таким образом узнает, что он подслушал перепалку между мужем и женой, что происходила в большом зале.

Питер потер внезапно вспотевший лоб ладонью. Экстону не понравится, что брат слышал, как отзывалась о ней эта женщина из рода де Валькуров.

Но чего еще мог ожидать Экстон от напуганной им до полусмерти женщины?

Вспомнив, какое лицо было у Беатрис, когда она, лежа обнаженной, дожидалась в спальне возвращения брата, Питер в очередной раз подивился, как у нее хватило смелости спуститься после этого в зал и вступить в пререкания с грозным лордом Мейденстона. «А ведь она — очень смелая женщина, — вдруг подумал Питер. — Смелая, но безрассудная!»

Господи! И с какой это стати он, Питер, вмешивается в дела де ла Мансе-старшего? Долг брата требовал от него поведать Экстону все до мельчайших подробностей о проделках жены. С другой стороны, мужская честь требовала от него оставить брата и его жену в покое и предоставить им право самим решать, как строить семейную жизнь. Что же касается этого своеобразного женского заговора… Пусть ведьмы из рода де Валькуров строят свои козни! Ничего они не добьются — судьба Эдгара де Валькура и его сына всецело находится в руках Генриха Нормандского, и ничьих больше. Как он решит — так и будет, а все маленькие ухищрения леди Беатрис даже при всем ее желании не смогут повлиять на решение герцога.

К тому же со временем эта женщина может проникнуться к Экстону добрыми чувствами — кто знает? Он, Питер, слышал, что женщины иногда совершают глупости не по злому умыслу, а под воздействием страстей и эмоций. Пусть уж Экстон сам решает, как и что. Одно можно сказать совершенно определенно — старшему брату не понравится вмешательство де ла Мансе-младшего в его семейную жизнь.

Самое для него разумное — продолжать слежку за женой брата, чтобы предотвратить, коли понадобится, более серьезный заговор. Но вполне вероятно, что с отъездом старой карги эта ведьмочка Беатрис тоже присмиреет. А если не присмиреет — что ж, она всего-навсего женщина. Поначалу будет выводить Экстона из себя, но долго это продлится. Такое существо, как Беатрис де Валькур, быстро затеряется на фоне грозных событий, которые разворачиваются нынче в АНГЛИИ, ведь она, собственно, ничего собой не представляет. Скоро лорд Мейденстона будет замечать ее не больше, чем какое-нибудь насекомое.

Линни крадучись поднималась по лестнице. В большой зале уже суетились слуги, разжигая в очаге огонь и расставляя многочисленные столы — начиналось утро нового дня. На лестнице, однако, стояла мертвая тишина.

Она ушла от бабушки, получив от нее строжайшее предписание вернуться к мужу и изображать раскаяние, стыд за содеянное и огромное желание исправить свой промах — словом, заработать его прощение любой ценой.

Линни было вовсе не обязательно изображать все эти чувства. Она испытывала самый неподдельный стыд — потому, в частности, что позволила себе выйти из образа Беатрис. Кроме того, она искренне негодовала на свой взрывной темперамент, заставивший ее на время забыть об отце и брате, и готова была предложить Экстону свое тело в обмен на хорошее обхождение с ними со стороны братьев де ла Мансе и преданных им людей. Короче говоря, поступить так, как велела ей бабка. Разве Мейнард не жертвовал точно так же своим телом всякий раз, когда необходимо было оборонять замок Мейденстон от врагов? Разве он не продолжал переносить телесные муки в эту самую минуту — когда она словно воровка, поднималась на цыпочках по лестнице родного дома?

Она просто обязана повторить подвиг брата — никак не меньше!

Как ни сильна была ее решимость жертвовать собой ради блага родственников, она тем не менее с опаской вошла коридор, примыкавший к господским покоям. Она боялась расправы, которая, конечно же, ее ожидала. Но боялась тех эмоций, которые тотчас захлестнули бы ее с головой, хоти этого неистовый Экстон. Это касалось сферы ее чувственности, в которой царил Экстон, полностью ее подавив и навязывая ей свою волю.

Уж лучше бы он ночью ее ударил. Это развязало бы, так сказать, ей руки. Но он ее не ударил. Вроде бы порыву это сделать, но капитан во время его остановил. Ей до сих пор не давала покоя мысль: ударил бы он ее или нет, если сэр Рейнолд не вмешался? Ведь до сих пор Экстон проявлял к ней столько нежности и страсти, что она подумала, будто он изменился к лучшему. Линни вошла в коридор и ощутила привычную тяжесть золотых цепочек у себя на бедрах. И сразу же по спине пробежала дрожь зарождающейся страсти.

Все-таки удивительный человек ее муж! Она никак не предполагала прежде, что в одном мужчине способны уживаться воин и любовник, супруг и враг одновременно. Неужели столь неразрешимые противоречия и впредь будут им сопутствовать?

Поймав себя на этой глупой мысли. Линни покачала головой. Она опять позабыла, что всего лишь играет роль. Их с Экстоном брак не продержится долго, поэтому она никогда не узнает, как могла бы сложиться их семейная жизнь, будь она настоящей, а не поддельной Беатрис. Да и какой смысл размышлять об этом, если она явилась сюда только для того, чтобы вымолить его прощение и ублажать его по мере своих скромных сил.

А раз так, то нечего особенно с этим затягивать. Тяжело вздохнув, она налегла на тяжелую дубовую створку двери и осторожно заглянула в опочивальню.

Можно было подумать, что по комнате прошел ураган. От ужаса у Линни зашевелились волосы на голове. Да, ярость Экстона, должно быть, достигла невероятных пределов, коль скоро он опрокинул комод, вывалил наружу все его содержимое, включая даже ее платья, вернее, платья Беатрис. Боже, а в каком виде предстала перед ней кровать! Она просела на один бок, в то время как сорванная с нее перина притулилась у дальней стены! И на этой брошенной на пол перине лежал Экстон!

Линни потребовалось немалое мужество, чтобы незахлопнуть за собой дверь и не убежать отсюда как можно дальше. Но она осталась — бежать не имело ни малейшего смысла. Поскольку Экстон не шевелился и лишь его ровное дыхание свидетельствовало о том, что это живой человек, Линни постепенно удалось взять себя в руки. Она вошла в опочивальню и склонилась над спящим мужем. Во сне он вовсе не выглядел столь буйным и грозным. Подобно испорченному ребенку, он выместил на окружающих предметах свою злость и дурное настроение и успокоился. Линни вспомнила, что Мейнард временами поступал точно также. Кроме того, Экстон изрядно выпил — от него несло винным перегаром. Линни вздохнула — что ж, ее отец тоже нередко напивался до бесчувствия.

Мужчины во многом схожи — они топают ногами и рычат, как дикие звери, когда напиваются, а потом беспомощно валятся на пол от переизбытка спиртного. И женщины должны прибирать за ними.

Линни еще раз оглядела помещение. Теперь она чувствовала себя куда спокойнее: подобрать и сложить одежду и прочие вещи ей не составит труда, ну а для того, чтобы поставить на место огромный комод и привести в порядок кровать, понадобится помощь.

Что же касается Экстона… Прежде всего ему бы надо принять ванну. Она вспомнила его указания на этот счет — чистота, по-видимому, для него не последняя вещь на свете. Необходимо также распорядиться, чтобы ему приготовили приличный завтрак, скажем, холодное жареное мясо и свежий хлеб. Она, по мере возможности, постарается окружить его лаской в момент пробуждения, ведь мужчины после обильных возлияний становятся капризными, как больные дети.

Кто знает — если утром она станет вести себя как ни в чем не бывало — он, возможно, и не вспомнит о случившемся ночью. Избыток вина, говорят, притупляет! Даст бог, он забудет о том, что она ему наговорила. Что бы это желание сбылось, Линни даже прочитала короткую молитву.

Потом она взялась за работу и возблагодарила бога что для нее нашлось наконец занятие. Труднее всего было переносить безделье и неопределенность.

Она торопливо спустилась в зал и велела служанке нести бадью для омовений и установить ее в коридоре, рядом с опочивальней. Заодно она приказала им нагреть как можно больше воды и приготовить самого лучшего мыла, какое только можно найти в кладовой. Потом она спустилась на кухню, велела накрыть стол на двоих и установить его в ридорчике рядом с ванной. Сначала она разбудит его и лично убедится, в состоянии ли он предстать перед челядью. Появление перед слугами в пьяном виде может нанести ущерб его гордости и рыцарской чести. Отдав приказания слугам, Линни снова вернулась в опочивальню и принялась складывать разбросанные по полу вещи в небольшой сундук. Потом она подобрала с пола постельное белье и скатала его в рулон. Иными словами, она сделала все, что было в ее силах, чтобы привести комнату хоть в какой-то порядок. И вот, наконец настала пора будить супруга. Все то время, что она прибирала в комнате, Линни старалась не смотреть на его раскинувшееся на перине тело, но дольше оттягивать момент пробуждения было уже невозможно.

Линни отворила узкое оконце и впустила в спальню первые солнечные лучи. В их золотистом свечении его черные, словно вороново крыло, волосы сразу же приобрели красивый блеск. При ярком свете выяснилось, что линия его рта не так тверда и непримирима, как это обыкновенно казалось в полумраке каменных коридоров и сводов замка, а лоб бел и чист, будто выпавший на Рождество снег.

«Нельзя не признать, что Экстон удивительно красив», — подумала Линни, но тут же вынуждена была напомнить себе, что особенно хорош он, когда спит и хотя бы на время забывает о своем высоком положении грозного владетеля Мейденстона.

«Скорее всего Экстон проснется с сильнейшей головной болью», — подумала Линни, и это ее обрадовало. Пусть немного пострадает, как страдали вчера все, кто подворачивался ему под горячую руку.

Коснувшись его ноги, обутой в мягкий сапог, своей кожаной туфелькой, Линни негромко затянула:

— Вставай, милорд, уже утро. Тебя ждет множество дел. Экстон! — прибавила она в сердцах уже чуть громче, поскольку ее муж даже не пошевелился.

Услышав свое имя, он заворчал и чуть приподнял голову, но потом снова откинулся на перину и задышал ровно и размеренно, как прежде.

— Ах ты, увалень, — снова обратилась к нему Линни, уже начиная сердиться. — А что бы ты стал делать, если бы на замок сейчас напали? Продолжал бы спать и проспал бы всю битву?

Некоторое время она молча его рассматривала. Потом ее взгляд переместился на широкий кинжал в ножнах, висевший у него на поясе. Вот было бы занятно, если бы ей удалось во сне его обезоружить! Это помогло бы ей восстановить пошатнувшуюся веру в себя и собственные силы. Экстон, конечно, пришел бы в ярость, узнай он об этом, но со временем, возможно, стал бы больше ее уважать. Особенно в том случае, если бы она потом показала ему, куда спрятала оружие, чтобы оно не пропало.

Линни подобралась к Экстону поближе, хотя и не слишком близко, опасаясь его цепких и сильных рук. Потом, однако, она осмелела — Экстон казался в этот момент слепым и глухим ко всему происходящему. Рухни ему сейчас на голову крыша, он и тогда, наверное, не пошевелился бы.

Линни склонилась над ним, обдумывая, как лучше взяться за дело. Насколько же этот человек больше и сильнее ее! Настоящий воин. А секундой позже, когда снова почувствовала кожей подаренные им цепочки, добавила про себя: любовник тоже настоящий.

Отогнав от себя мысли такого рода, Линни переключила свое внимание на висевший у его пояса кинжал. Едва дыша, она потянулась пальцами к рукояти оружия, находившейся него под локтем. Этот кинжал был куда тяжелее и длиннее того, что она выкрала у него из комода. Когда Линни вытянула его из ножен, клинок случайно задел спящего мужа за руку.

Экстон неожиданно шевельнулся. Его рука в мановение ока схватила ее руку и прижала ее к бедру с такой силой, что Линни едва не взвыла в голос.

Однако же он не открыл глаза и не смерил ее грозным взглядом, а пробормотал вдруг что-то неразборчивое, потом глубоко вздохнул и улыбнулся. Она чуть не умерла на мест от страха, а он, оказывается, смотрел в это время сладкие сны!

Линни решительно сжала губы. Сначала она отберет у него кинжал, а потом разбудит его и предложит принять ванну. Он, ясное дело, сразу увидит, какая она хорошая и заботливая жена, и поймет, что ей можно доверять. А поняв это, впадет в благодушное настроение и даже не заметит что она готовит ему смертельный удар!

От этой мысли Линни поежилась. Что бы там ни произошло в течение ближайших дней или недель, ей ни в коем случае не хотелось, чтобы Экстон погиб. Она хотела одного чтобы Беатрис нашла себе достойного мужа, который отобрал бы у де ла Мансе замок Мейденстон и вернул его де Валькурам. При этом она вовсе не желала, чтобы Экстона, скажем, убили при осаде.

А что будет, если он все-таки решится выступить против мужа Беатрис?

Линни помотала головой, отгоняя эту мысль. Над этим она была не властна. Господи, она не властна и над Экстоном. Ведь она даже не может его разбудить!

Линни отбросила его бесчувственную руку, вытащила из ножен кинжал, а затем торопливо отступила назад. И правильно сделала, потому что в следующее же мгновение его рука изогнулась, словно стальная пружина, и нанесла сильнейший удар, со свистом рассекая воздух. То обстоятельство, что ударил он впустую, верно, и заставило Экстона проснуться.

— Это всего только я, твоя жена, — сказала Линни, пятясь назад, на безопасное для себя расстояние. — Узнаешь меня? — добавила она, когда он стал с диким видом озираться. В голове у него, по-видимому, еще не совсем прояснилось, хотя сам он уже стоял на ногах, готовый отразить любое нападение.

Постепенно Экстон успокоился, отчего лицо его обрело привычный хмурый вид, ничего мальчишеского в нем теперь не было. Линни, сказать по правде, эта перемена не слишком понравилась; больше всего на свете ей захотелось вдруг, чтобы он улыбнулся ей той открытой, почти детской улыбкой, которую она подметила у него во сне.

— Я пыталась тебя разбудить, чтобы ты принял ванну, — сказала Линни словно бы извиняясь и при этом положила на столик похищенный кинжал. — Ты, знаешь ли, заснул в одежде, милорд. Позволь мне хотя бы снять с тебя сапоги…

Она придвинулась к нему поближе, хотя и тряслась от страха: что, если он вспомнит, как она пыталась ему вчера, противоречить и наговорила столько всяких гадостей? Но потом, правда, решила, что с Экстоном лукавить не стоит и безопаснее всего говорить ему правду.

— Вчера мы с тобой повздорили, и я подумала: споры между мужем и женой лучше всего разрешать поутру, на свежую голову. — Она стала трясущимися руками расстегивать ему пояс, стараясь смотреть не в лицо ему, а на позолоченную пряжку. — Я надеюсь… Я очень надеюсь, что ты не станешь всякий раз устраивать в спальне разгром после ссоры со мной, — продолжала она в надежде, что невинная болтовня как-то отвлечет его. — Пока ты будешь сидеть в ванне, слуги приведут в порядок кровать и поставят комод на место…

— А я очень надеюсь, что ты не будешь слишком часто выводить меня из себя.

Линни сглотнула и расстегнула наконец позолоченную пряжку у него на поясе. — Я буду стараться, милорд.

Подняв лицо жены пальцем за подбородок, он впился взглядом в ее широко раскрытые глаза. Экстон уже окончательно пришел в себя, но Линни никак не могла поняла какие чувства он испытывает к ней.

— Куда это ты вчера ушла на ночь глядя?

— К бабушке. Я очень тебя испугалась, — добавила он невольным осуждением.

Экстон продолжал созерцать ее лицо, будто пытаясь постичь взглядом ее потаенные мысли. Потом он вздохнув опустил руку.

— Я постараюсь быть более сдержанным. Но и ты та прекрати спорить со мной — и, главное, не пытайся защищать при мне своих родственников.

— Боюсь, милорд, что в этом случае у нас снова появится повод для ссоры. Дело в том, что я люблю своих родичей не чуть не меньше, чем ты — своих.

Поначалу она решила, что снова вывела Экстона из себя — тот нахмурился, а его светлые глаза полыхнули яростью.

Но не успела она содрогнуться при мысли о том, что сейчас последует новая вспышка гнева, как Экстон громко расхохотался. И тут же схватился обеими руками за голову скривившись от боли.

— Это что же получается? Я женился на воительнице, строптивой женщине, чьим единственным оружием является острый язычок и хорошенькая мордашка, но которая тем неменее считает, что это вполне действенное оружие?

Тут Экстон снова скривился, негромко застонал и на глаза ладонью. Вспышки гнева, таким образом, не последовало, и Линни облегченно вздохнула. Судя по всему, она была права: разговор начистоту лучше всего разрешает их с Экстоном противоречия. Линни улыбнулась.

— Я велела приготовить для тебя ванну и завтрак, так что решай сам, к чему у тебя больше лежит душа.

Экстон покрутил головой, словно проверяя, прочно ли она еще держится на плечах, и улыбнулся ей в ответ.

— Отдаю себя в твои руки, миледи, и прошу проявить все лучшие качества жены, по которым, надо признать, я уже стосковался, — добавил он. — Некоторые из этих качеств я уже изучил, — тут он красноречиво посмотрел на покосившуюся кровать. — Как только комнату приведут в порядок, мы можем снова начать столь полюбившиеся мне игры. — Он неожиданно нахмурился, словно вспомнил в этот момент что-то очень неприятное. — Если, конечно, мое предложение не вызовет у тебя приступа тошноты.

У Линни пересохло во рту. А она-то надеялась, что он забыл это неосмотрительное ее высказывание!

— Мне… не следовало так говорить, — пробормотала она, заикаясь и нервно сплетая и расплетая пальцы.

— Это не ответ. Скажи, неужели я и в самом деле вызываю у тебя отвращение?

— Нет, что ты. Просто я… на тебя рассердилась. Ты говорил мне очень неприятные, жестокие вещи, и мне захотелось… причинить тебе боль, такую же, какую ты причинил мне.

Они глядели друг на друга, и молчаливая дуэль взглядами начала затягиваться. Линни чувствовала себя не в своей тарелке, не зная, какие мысли роятся в это время у Экстона в олове. Неужели она всего несколько минут назад усмотрела в этом человеке что-то детское, мальчишеское? Теперь перед ней стоял закаленный битвами воин — жестокий и непреклонный.

— Может быть, — снова заговорила она, вспомнив бабушкины наставления, — нам следует просто-напросто забыть о том, что произошло? Начать нашу семейную жизнь как бы заново?

Губы Экстона скривились в улыбке.

— Это, разумеется, очень бы тебя устроило, не так ли?

Потом, правда, ухмылка исчезла, и Экстон вздохнул. У Линни снова возродилась надежда.

— Как бы то ни было, мне прежде всего надо принять ванну. Посмотрим, что несет нам день грядущий. Моли бога, чтобы он завершился лучше предыдущего. Линни перевела дух.

— В таком случае я пойду проверю, достаточно ли нагрелась вода.

— Нет, стой, где стоишь. — Он поймал ее за руку проворнее, чем она успела улизнуть, воспользовавшись этим предлогом. — Пусть этим занимается челядь. Твой же долг — быть рядом со мной. Я хочу получить от своей жены не словесного пожелания доброго утра, а нечто более весомое. — Тут он обхватил ее за талию и привлек к себе.

Линни оказалась к этому не готова. Она-то думала, головная боль и похмелье на какое-то время удержат Экстона от приставаний. Ничуть не бывало.

— Прошу тебя, милорд, — сказала она, стараясь выбираться из кольца его жадных рук, — оставь это. Ведь кругом слуги…

— Что с того? — Его пальцы коснулись цепочки, висешей под платьем у нее на талии, и пустились по ней в путешествие, что заставило Линни содрогнуться. — Лучше, Беатрис, ответь на вопрос: мой подарок по-прежнему заставляет тебя постоянно помнить о моих ласках?

Беатрис! Опять Беатрис! В эту минуту ей захотелось сбросить наконец личину своей сестры и предстать перед ним в своем истинном обличье. Под именем Линни. Но что даст ей? Или, вернее, чего она лишится? Ответ был прост: лишится всего! Осознав это, Линни поняла, что о признании не может быть и речи. Она снова сделала попытку высвободиться его объятий.

— Твой подарок скорее проклятие, а не дар, — сказала она трепетавшим от скрытого гнева голосом. Гневалась правда, только на себя.

— Это отговорка. Ответь, ты вспоминаешь обо мне, когда меня нет рядом? Линни задумалась. Что ей велела бабушка? «Обмани свое тело на послабление для отца и брата!» — так, кажется, говорила старуха?

Линни снова сглотнула — ничего не поделаешь, надо было отвечать.

— Да, милорд, я постоянно помню о тебе.

Это явно обрадовало Экстона.

— Что ж, я с удовольствием гляну, как он снова войдет в твое тело. — Экстон потянул через голову свою рубашку и остался перед ней в одних узких штанах и сапогах. — Ты, жена, примешь ванну вместе со мной, тогда у меня будет возможность увидеть все!

Заметив озадаченное выражение на ее лице, Экстон принялся хохотать, но Линни и в самом деле не знала, что ответить: его предложение повергло ее в шок. Ей едва удавалось сохранять хладнокровие при виде великолепного, налившегося мужской силой тела мужа, но вряд ли она сможет оставаться холодной, погружаясь в общую с ним ванну! Да и раздеваться перед ним при свете дня ей еще не приходилось.

— Бадья, то есть… ванна… слишком мала для двоих, — сказала она, заикаясь. Чтобы как-то занять руки, она взяла его льняную рубашку и принялась складывать ее, тщательно расправляя по швам.

Неожиданно в спальню просунула голову Норма; встретившись с Линни взглядом, она пробурчала: — Миледи, ванна готова.

Ах, эта Норма! Да возблагодарит ее господь! По крайней мере она на ее стороне.

— Пойдем, милорд, — сказала Линни, направляясь к двери. Она пыталась воспользоваться вмешательством служанки. — Пойдем, пока вода не остыла.

Экстон подчинился, и Линни подумала, что ей, пусть на немного, удалось отвратить угрозу немедленного с ним соития. Хотя бабка и требовала от нее потакать всем прихотям Экстона, Линни и представить себе не могла, как она влезет в одну бадью с мужчиной.

В коридоре два пажа суетились вокруг большой деревянной бадьи, наполняя ее горячей водой из ведер. Тут же возникла служанка, которая держала поднос, нагруженный тарелками с жареным мясом и хлебом. За ней спешила другая девушка с серебряным кувшином и двумя кубками в руках. Экстон подошел к бадье, сунул ладонь в воду и произнес:

— Отошли челядь прочь. Слуги нам больше не нужны.

— Но… но… — попыталась было воспротивиться Линн и тотчас замолкла, как только Экстон приподнял тонкую бровь. Ей оставалось одно — следовать желаниям Экстона.

— Норма, я займусь лордом Экстоном сама. Ты же отправляйся в зал и пригляди за хозяйством. Как только я освобожусь, то спущусь к тебе, чтобы отдать нужные распоряжения. С разрешения милорда, разумеется, — добавила она взглянув на мужа.

Тот молча на нее взирал, и Линни решила, что в этот день судьба, возможно, не откажет ей в нескольких часах покоя.

Слуги стайкой потекли вниз, освобождая верхние этажи для господских услад, как было велено Экстоном. Линни не сомневалась, что им хорошо известно, зачем их изгоняют из помещения.

Интересно, будут ли они также бросать на нее косы взгляды, когда она вернется к хозяйственным заботам? Лучше об этом не думать.

Впрочем, какими бы рассуждениями она ни занималась в этот момент свою головку, мысль о том, что ей предстоит искупаться в бадье с мужчиной, не давала ей покоя. Хотя между коридором и лестницей, которая вела в зал, не существовало двери, вряд ли кто из челяди осмелился бы прервать их уединение после того, как милорд столь однозначно высказал пожелание их не беспокоить.

Линни вздохнула. Поскольку Экстон, как ей казалось предпочитал прямоту в общении с людьми, она должна была высказать ему все, что ее волновало, до последнего словечка. Разумеется, не выдавая ему тайны своего рождения.

— С чего бы ты хотел начать, милорд? Принять ванную утолить голод? — начала она, стараясь подражать манере опытной хозяйки. И застыла в ожидании ответа, предусмотрительно сохраняя некоторое расстояние между ними.

* У меня нет аппетита, — сказал Экстон, потирая лоб, морщась от боли. — Я, пожалуй, в первую очередь приму ванну.

— Чтобы снять головную боль, милорд, могу предложить добавить в воду лаванду, отвар сладкого корня или зверобоя, — деловито произнесла Линни.

— Неужели настои из трав способны успокоить боль в голове и томление в теле? — спросил Экстон.

— Да, таковы их свойства, — пожала плечами Линни. — Я много раз использовала их, чтобы… — Тут она замолчала, поскольку хотела сказать, что ее настои и отвары помогали родственникам, а Экстон запретил о них упоминать.

Судя по всему, он понял это и, внимательно на нее посмотрев, закончил фразу: — Чтобы излечить головную боль у отца? Она смело встретила его взгляд. — И у брата тоже.

И снова началась молчаливая дуэль. Но в этот раз Экстон не походил на удава, а она — на кролика. Его болезненное состояние словно бы низвело его до равного с ней уровня, а такую возможность упускать не следовало.

— Мои настойки помогали обычно всем без исключения страдающим от похмелья жителям Мейденстона. Может быть, попробуешь?

Экстон утвердительно кивнул, но явно был озадачен ее вниманием. И тогда она решила предвосхитить его вопрос.

— Не надо удивляться, милорд. Просто я хочу, чтобы между нами не было вражды. Я предпочитаю мир!

— Мир… — эхом отозвался Экстон. — Скажи мне честно, Беатрис, тебе нужен мир для того лишь, чтобы сохранить у себя под боком эту старую каргу, твою бабку? У Линни было время подумать над ответом. Вчера вечером она, не задумываясь, сказала бы «да». Однако ночью леди Хэрриет сама выразила желание уехать из Мейденстона чтобы — по ее словам — полюбоваться на падение Экстона со стороны, ну и, разумеется, этому падению способствовать. Линни отчаянно пыталась подобрать соответствующие случаю слова.

— Сегодня мне вдруг показалось разумным отпустить леди Хэрриет в аббатство Рамсей. Здесь, в Мейденстоне, покой не обрести. Но как ты намерен поступить с другими членами нашего семейства?

— Ответ прост. Мужчины из рода де Валькуров останутся в замке и будут ожидать решения своей судьбы, которое целиком зависит от воли Генриха Плантагенета. Поэтому не вздумай меня просить, чтобы я их освободил, — предупредил Экстон. — Это не в моей власти.

Линни опустила глаза.

— Понятно. Но мне бы хотелось, Экстон, чтобы ты согласился с одной очень важной мыслью — месть по отношения Валькурам свершилась. Так что не навлекай излишних страданий на людей, которые находятся в полной твоей власти.

— В случае, если ты еще не до конца это осознала, хочу тебе заметить, что до сих пор от вспышек моего гнева страдала прежде всего ты.

Пораженная Линни подняла на Экстона глаза.

— Ну… Я не могу сказать, что ты всегда злился на меня когда мы..оказывались вдвоем.

Экстон скупо улыбнулся.

— Да и ты, по-моему, тоже. Не то у меня на теле появился бы не один, а несколько свежих шрамов. — Он потер плечо которое Линни в свое время оцарапала клинком, и заговорил серьезно, без улыбки: — Я, видишь ли, не могу обешать тебе, что стану покладистым мужем. Боюсь, что и ты не можешь мне обещать, что сделаешься покладистой женой на все времена. Но мы как-нибудь с тобой договоримся так ли?

Экстон принялся стаскивать с себя сапоги, после протянул руку к завязкам, которые стягивали штаны поясе. Линни, не отрывая глаз, смотрела на мужа, восхищаясь его телосложением и силой.

— Пожалуй, я сначала приму ванну, — сказал он. А потом отправлюсь в постель.

Завязки наконец уступили его усилиям, и он начал снимать с себя штаны, не обращая внимания на взгляд Линни, который сопровождал каждое его движение. Только когда он переступил через этот предмет туалета, окончательно от него освободившись, она отвела глаза и хриплым голосом прошептала:

— Это невозможно… Кровать-то сломана.

— В таком случае позови кого-нибудь, чтобы уладить дело. Линни услышала всплеск воды, когда он, помедлив секунду, опустил свое могучее тело в ванну, и его удовлетворенный вздох.

Уладить дело с кроватью! Легко сказать! Не труднее, однако, чем ублажить этого мужчину, который раскинулся сейчас в ванне.

— Понежься немного в теплой воде, — сказала она, останавливаясь у лестничного проема, — а я… я займусь хозяйством, — торопливо, но не без запинки, договорила она.

— Погоди-ка, Беатрис!

Линни сделала вид, что не услышала его призыва. Эмоции снова одержали верх над логикой и разумом. В какой уже раз мужские его достоинства и исходивший от него зов плоти напугали ее до глубины души. Она попятилась, как человек, потерявший ориентацию в пространстве, и чуть ли не бегом бросилась вниз по лестнице.

Разумеется, ей снова придется к нему возвращаться. И очень скоро. Но к этому времени она, возможно, овладеет собой. Так сказать, соберется с силами, чтобы противостоять исходившему от него властному зову самца. Ради этого стоило вознести молитву святому Иуде.

Так думала Линии, торопливо направляясь по своим делам.

Плохо было другое. Одного взгляда на красивое нагое тело мужа было достаточно, чтобы она растеряла все свои благие порывы. И было сомнительно, что молитва святому Иуде может этому помочь.



Глава двенадцатая

Прежде чем подняться к Экстону, Линни выслала вперед целую армию столяров и плотников. «Экстон будет недоволен их вторжением, — подумала она. — Зато нашествие слуг наверняка усмирит его чувственные фантазии. И позволит наконец увидеть в ней человека, а не только женское тело — постоянный источник наслаждений». Но с какой стати это меня волнует?» — спросила она себя. Почему для нее так важно, чтобы он оценил ее качества хозяйки? Если планы бабки осуществятся, Экстон исчезнет из Мейденстона, а на его месте воцарится муж Беатрис — кем бы он ни был. Все чувства Экстона к ней, Линни будут разом похоронены; что еще, кроме ненависти, сможет он испытывать к ней, узнав о ее обмане?

Этот логический вывод не доставил ей никакого удовольствия. Увы, она осознала, что человеческие качества Экстона де ла Мансе во многом соответствуют ее женским чаяниям. Да, он обладал необузданным темпераментом и суровостью прирожденного воина, но характер у него куда лучше, нежели у ее брата Мейнарда. При всем желании она не могла бы его ненавидеть, поскольку он, в общем, вел себя с ней вполне достойно — да и она, как ни странно, старалась заслужить его уважение.

«Но ведь он-то думает, что перед ним Беатрис», — напомнила себе Линни. Даже Мейнард с Беатрис вел себя достойно. Но стоит Экстону узнать, кто она такая, как все уважение к ней у него мигом исчезнет. Тогда уж он волю своему необузданному характеру.

Вчера, к примеру, он не позволил себе ее ударить, но знай он правду…

Впрочем, день разоблачения впереди. И неизвестно сколько придется его ждать. Возможно, очень долго. А до тех пор ей предстоит играть навязанную судьбой роль в зависимости от того, любит ли она Экстона или, наоборот всем сердцем ненавидит. Роль любящей, преданной жены, как то было решено на семейном совете.

Когда они вместе с Нормой поднимались по ступенькам Линни спросила:

— Скажи, Ида поедет с леди Хэрриет в аббатство Рамс?

— Да, миледи. Они вскоре выедут в сопровождении маленького отряда.

Линни поморщилась. Сказать по правде, она испытывала некоторое облегчение при мысли о том, что бабка переберется из замка в аббатство. С другой стороны, ее отсутствие порождало трудности иного свойства.

— Я очень надеюсь, что с ее отъездом отец не опустится окончательно.

— Это правда, хотя и печальная. Сэра Эдгара надо время от времени встряхивать. Он похож в этом на своего отца — полный сил мужчина вдруг превратился в человека совершенно безвольного.

— И что, так и не вернулся в нормальное состояние?

В ответ Норма лишь с мрачным видом покачала головой. Линни задумалась. Помощи от отца, как видно, ждать не приходилось. Это была горькая мысль, но не новая. Она вздохнула.

— Надеюсь, бабушке не придется всю дорогу до аббатства трястись верхом?

— Она поедет в специальных носилках. Так распорядился лорд Экстон.

Линни остановилась и вопросительно посмотрела на Норму. Конные носилки? Подумать только, ее муж распорядился перевезти в конных носилках в аббатство Рамсей старуху, которая всем своим видом демонстрировала неприкрытую ненависть и презрение к нему! Разумеется, Экстон не знал о заговоре, душой которого была леди Хэрриет, но не мог же он заблуждаться в ее отношении к роду де ла Мансе. Тем не менее, он позаботился об удобстве ее путешествия.

Раздумья о состоянии отца опечалили Линни, однако новость о добром поступке Экстона, напротив, придала ей силы. Поэтому, когда сидевший в ванне Экстон хмуро встретил ее, она ослепительно улыбнулась ему в ответ.

— Не беспокойся, милорд, работники скоро уйдут. Надо же, в самом деле, привести в порядок кровать… — тут она замолчала, вспомнив, что ей предстояло улечься на эту кровать вместе с мужем.

Бегство избавило ее от купания в одной ванне с Экстоном, но избегать близости с ним слишком долго ей, конечно же, не удастся.

Взяв в руку чашку с травяным настоем, Линни направилась к нему. Он лежал в огромной деревянной бадье, оперевшись о ее край плечами. Волосы его были мокрыми и блестели в свете лучей набиравшего сил утреннего солнца. Над поверхностью воды возвышались только его плечи, верхняя часть торса и колени, но и этого было довольно, чтобы лишить покоя и сна любую женщину.

? Это что за дьявольское снадобье? — осведомился он, разглядывая темную жидкость, которая плескалась в чаше.

— Это настой лаванды, сладкого водяного корня и дубовой коры, — ответила Линни. — Если тебе это доставит увольствие, я сначала отопью сама.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, державшей чашу и она почувствовала, как тело ее обдало жаром. Золотая почка с рубинами, висевшая у нее между ног, сразу же напомнила о своем существовании, еще больше подогрев ее пыл.

— В этом нет необходимости, — пробормотал Экстон. Скажу только, что поспешность, с которой ты кинулась вниз по ступенькам, чтобы принести этот бальзам, заслуживает награды. — С этими словами он, не отпуская из палецев ее руки, приблизил чашу к губам и до дна выпил его содержимое.

Линни попыталась было освободить руку из его пальцев и начавшаяся между ними шутливая борьба взбаламутила в бадье воду. Тот факт, что Экстон, судя по всему, не оставил своих намерений искупаться вместе с ней, снова настроил ее на воинственный лад.

Экстон сделал вид, что не заметил этого, не повышая голоса, продолжал:

— Не станешь же ты отрицать, что получаешь удовольствие от наших с тобой плотских утех? — Он не обращал никакого внимания на суетившихся неподалеку слуг и работников, которые вполне могли слышать каждое его слово. ? Ну, отвечай, жена. Оставь ты свою сдержанность.

— Уж лучше бы ты затеял этот разговор в большом зале, — бросила, негодуя, Линни. — В этом случае свидетелями нашего взаимного обмена любезностями стали бы жители Мейденстона. Тебе ведь этого хочется, правда?

Он затрясся от сдерживаемого смеха, и это снова вызвал волнение на поверхности воды. Горячая вода, коснувшись руки Линни, напомнила ей о кипении собственных чувств, которые она сейчас старательно скрывала под сварливым тоном.

— Никто, надеюсь, не скажет, что я подвергаю излишним испытаниям, присущую моей супруге скромность ? продолжал гнуть свое Экстон. — Тем не менее, жена, это все не значит, что ты должна меня сторониться. Пока работники чинят кровать, тебе следует заняться приведением в порядок моей плоти, ибо то и другое вчера пострадали от моей несдержанности. Подойди же.

Поскольку Линни колебалась, не зная хорошенько, что может понадобиться от нее Экстону, тот попытался ее успокоить.

— Не бойся, женушка, я постараюсь усмирить свои страсти, пока в опочивальне суетятся работники. Я только хочу, чтобы ты потерла мне спину.

Линни отвела глаза. Ну почему она всегда с такой легкостью поддается на его уловки? Ведь всего несколько минут назад ее мысли были заняты судьбами отца, брата и леди Хэрриет, то есть предметами возвышенными. Нет, в ее натуре и в самом деле есть что-то низменное, даже, пожалуй, извращенное!

Линни сглотнула и попыталась вернуть себе утраченное при виде Экстона присутствие духа.

— Если тебе этого хочется… — произнесла она равнодушным тоном и направилась к столику, где находилось мыло и прочие принадлежности для мытья. Все это время Экстон не сводил с нее глаз. Линни чувствовала на себе его взгляд, даже когда на него не смотрела. При всем том Экстон выглядел весьма благодушно — он сидел в бадье в расслабленной позе, вытянув по ее сторонам могучие руки.

Линни подошла к ванне, обмакнула кусок полотна в воду и принялась намыливать ее мылом, купленным бабкой на ярмарке в Чичестере. Заметив вопросительный взгляд мужа, Линни поняла, что дольше оттягивать момент омовения нельзя. Но как приступить к этому? С чего начать? Экстон, казалось, почувствовал, что она в затруднительном положении, он извлек из воды ногу и закинул ее на край бадьи. Линни начала с ноги.

У него были крупные, но изящные ступни, тонкие ложки и мускулистые голени и икры. Линни терла их сильнее чем требовалось, понимая это, но Экстон никак не выразил своего неудовольствия.

Потом наступила очередь его рук и плеч. Сначала она намыла ладони, предплечья, локти, потом дотронулась до его, словно отлитого из металла, бицепса. Стоило ему коснуться этими сильными, но в то же время нежными руками ее тела, как она забывала обо всем на свете…

— Может быть, мне встать, чтобы тебе было удобнее? Погруженная в свои мысли. Линни уронила от неожиданности кусок полотна в бадью. Сердце у нее екнуло и забилось в ускоренном ритме, но она сделала попытку воспротивиться голосу чувственности, отрицательно помотав головой.

— Не надо… Потом… еще не время, — удалось выдавить ей из себя. Чтобы не смотреть ему в лицо, она перевела взгляд на мыльную пену, заклубившуюся на поверхности воды. Где-то там, в мыльной глубине, должна была находиться мочалка, которую ей придется доставать.

Она закрыла глаза, сунула руку в воду и сразу же коснулась его тела. Линни скользнула пальцами по его коже конце концов она нащупала мочалку и вцепилась в к пальцами — так в детстве хватаются за рождественский подарок из опасения, что какая-нибудь злая сила его отберет

Однако, прежде чем она успела распрямиться, Экстстон положил ей на затылок мокрую тяжелую ладонь.

— Ну-ка, залезай сюда ко мне, — приказал он. — Я хочу отплатить добром за добро.

— Я… Я и сама в силах искупаться. Мне помощи не требуется…

— Да я вовсе не купание имею в виду, — перебил он. Схватив под водой ее руку за запястье, Экстон заставил ее прикоснуться к чему-то горячему и твердому.

Их глаза встретились и уже не разлучались. Линни догадывалась, что муж решил устроить ей очередное испытание. Конечно, она могла попытаться вывернуться из его рук, громко запротестовать. Но он, находясь так близко от него, зная, что в этот момент она касается его напряженного мужского органа, сразу бы понял, что она лукавит. Время и о обстоятельства сделали их с Экстоном врагами, но где-то в глубине ее души жило существо, которому не было дела до вражды, ни до ненависти и которому хотелось одного — поскорее оказаться в его объятиях.

— А как быть с простынями, миледи? Может, поменять? В коридоре показалась Норма и, увидев Линни в объятиях Экстона, остолбенела.

— Извините, милорд, я не знала, что вы и… хм… хозяйка… — удалось выдавить ей после минутной заминки. Щеки несчастной служанки вспыхнули словно маков цвет, и было видно, что она крайне смущена.

Экстон, однако, оказался на высоте положения. Не подав виду, что его хотя бы в малейшей степени задело явление прислуги, он повелительным голосом произнес:

— Менять ничего не надо. Пусть остается все, как есть. И поторопи плотников — им уже пора заканчивать работу.

— Слушаю, милорд, — пробормотала Норма, пятясь ко входу в опочивальню и непрестанно кланяясь. — Они уже почти все сделали, милорд. Не пройдет и минуты, как они исчезнут.

Линни во все глаза смотрела на Экстона. В сущности, ей следовало страшиться того, что ей предстояло. Но страха не было — и отвращения тоже.

Так или иначе, надо было закончить мытье. Линни, зайдя Экстону за спину, скомандовала:

— Ну-ка нагнись!

Тот молча подчинился, и она в мгновение ока намылила ему голову и принялась мыть черные, с синеватым отливом волосы.

Из спальни шумной гурьбой вывалились работники. Судя по всему, шумели они нарочно, предупреждая, таким образом, милорда и миледи о своем появлении. Мимо ванны, в которой с намыленной головой сидел Экстон, они, во всяком случае, прошли едва ли не на цыпочках и один за другим растаяли в темном лестничном проеме. Замыкала шествие Норма. Оказавшись на лестнице, она на мгновение задержалась и посмотрела на Линни, но та успокаивающе ей кивнула, и служанка вслед за плотниками стала спускаться вниз.

Теперь в коридоре никого, кроме Линни и ее мужа, не оставалось.

— Теперь окунись, — попросила она мужа, когда слуги удалились.

Экстон на мгновение скрылся под водой, а потом снова появился на поверхности, протирая глаза руками и отплевываясь. Чтобы не попасть под каскады брызг, Линни отошла от бадьи на пару шагов.

Экстон откинул со лба мокрые волосы и поискал глазами жену.

— Иди-ка сюда, женушка.

— Я уже снимаю туфли, милорд. Он наблюдал за тем, как она, приподняв подол платья, сняла сначала одну туфлю, потом другую.

— Ага, стало быть, ты окончательно признаешь меня своим лордом и господином и готова ублажать меня всеми доступными тебе способами?

Золотая цепь Экстона жгла ей промежность, и она, ступив с ноги на ногу, смогла выговорить только одно короткое слово — «да». — Тогда иди сюда — и побыстрее!

Линни подошла поближе.

— Следует ли мне, господин мой… я хочу сказать, можно ли мне сначала снять платье? — В этот момент она отчаянно боролась с завязками, стягивавшими рукава в запястьях.

— К черту! — гаркнул Экстон. Он уселся в ванне прямо и схватив Линии за руку, с силой подтянул ее к самому бадьи.

— Но как же… в платье — и в воду?

— Платье не имеет никакого значения. Плевать на платье! — Экстон взял ее за обе руки и дернул на себя. Мелькнув в воздухе босыми ногами, она упала ему на грудь.

Пытаясь хоть как-то устроиться в тесном пространстве бадьи, Линни отчаянно забарахталась в мокром, облепившем тело платье. Экстон подхватил ее за талию, и она и глазом не успела моргнуть, как оказалась в воде. Юбки теперь походили на яркий мокрый цветок, сорванный и брошенный в пруд неведомо откуда взявшимся ураганом.

— Вот так-то оно лучше, — произнес Экстон, подтянув ее поближе к себе. — Теперь же, моя непослушная женушка, настала пора приступать к основной части дела, ради которого ты полезла в воду.

Хотя любовная игра, которую затеял Экстон, представлялась забавой постыдной и даже невероятной, Линни откликнулась на нее всем своим женским естеством. И пусть мокрое платье сделалось тяжелым и ужасно мешало, а деревянная бадья оказалась все-таки слишком тесной для двоих они, ослепленные страстью, не обращали внимания на эти мелочи. Экстон усадил ее на себя, и они в едином порыве принялись совершать размеренные движения, которые позволяли каждому из них делиться друг с другом своей радостью. В этом процессе не было эгоизма — каждый брал ровно столько, сколько отдавал другому.

— Как хорошо, женушка, — простонал Экстон, впиваясь пальцами в ее поясницу, от чего пристегнутые к ее талии и бедрам золотые цепочки еще глубже врезались в тело. Он вздымал ее над собой и снова тянул вниз усилием одних только мускулистых рук до тех пор, пока Линни не ощутила приближения мига конечного блаженства и не содрогнулась от сладостного предчувствия. Она вскрикнула и опыталась освободиться из его объятий, но Экстон удержал ее и обрек на продолжение сладостной муки. Через мгновение он вскричал сам, и в его хриплом голосе разом раздавались и триумф одержанной над ней победы, и признание ее власти над его плотью.

гда все закончилось, они прижались друг к другу и замерли, заново переживая только что свершившееся. Линни приникла щекой к его мокрому плечу и вся отдалась чувству, тем более что его мужское естество продолжало находтся в ней и властно напоминало о своем присутствии. Только сейчас Линни не испытывала ни смущения, ни скованности. Экстон снова доказал ей, что в положении замужней женщины есть свои преимущества. Раньше Линни, представляя свое будущее замужество, мечтала о любви и да не думала о физической близости, которая сопровождает это чувство. Своего будущего мужа она представляла человеком мягким и добрым и скорее другом, нежели любовником.

Но судьба распорядилась так, что она вышла замуж за мужчину, которого обязана была бояться и ненавидеть. При этом этот мужчина одарил ее физическим блаженством, источник которого оставался для нее тайной за семью печатями. То обстоятельство, что в замке все до последнего человека знали, чем она занимается с Экстоном и как отвечает на его ласки, лишь усугубляло царившую у нее в душе сумятение.

Однако что бы там ни думала в этот момент Линни, она продолжала изнывать от блаженства в объятиях Экстона. Мокрое платье холодило ей кожу, и она понимала, что по замку скоро начнут ходить легенды и об этом платье, и о том, как она одетая, отдавалась своему мужу в деревянной бадье, наполненной водой. До тех пор, разумеется, пока Экстон не выдумает какую-нибудь новую забаву, которая, в свою очередь тоже сделается предметом толков и пересудов, затмив старую.

Один только создатель знает, что это может быть, Линни не отрицала, что и ей самой было бы любопытно выяснить.

Экстон смотрел на жену и удивлялся. Он не ожидал найти ни красоты, ни подлинной страсти в своей будущей супруге. Не ожидал он и того, что его будущая спутница жизни станет его волновать, как никто и и то на свете. А между тем подобное волнение он испытывал постоянно — стоило ему только на нее посмотреть или о ней подумать.

Его притягивало к ней не одно только ее физическое совершенство — всякий мужчина на его месте при виде привлекательной женщины испытал бы сильнейшее желание. Его страсть к жене была куда глубже обыкновенного вожделения и временами даже затрудняла ему привычную жизнь. Суть заключалась в том, что он никак не мог ею насытиться.

Он спускался следом за ней по лестнице, наблюдая совершенно завороженный, как плавно и грациозно в такт шагам покачивались ее бедра. Он был без ума от этих нежных округлостей, обтянутых летящей тканью платья, в которое переоделась после купания. Эта женщина искушала и соблазняла, не прилагая к этому ни малейших усилий. Но при этом обладала способностью выводить его из себя, до такой степени, что ему временами хотелось ее задушить.

При мысли о том, что вчера ночью он едва ее неубил Экстон нахмурился. А ведь ссора разгорелась только из-за того, что она вступилась за своих родственников. Казалось бы, что в этом особенного? Привязанность к близким — дело естественное. Правда же заключалась в том, что, по мнению Экстона, такого рода привязанность она должна была испытывать только к нему одному. Ему хотелось, чтобы он, а не близкие, стал центром ее мироздания. Только он теперь ее семья — новая и единственная!

Такого рода устремлений он в себе обнаружить не ожидал.

В самом низу лестницы Экстон остановился и стал смотреть, как она все дальше и дальше удалялась от него, направляясь в зал. Глупо, конечно, но ему вдруг захотелось, чтобы она оглянулась. Ведь она знала, что он следует за ней. «А знаешь — так оглянись!» — мысленно приказал Экстон.

Когда Линни, дойдя до очага в зале, вдруг остановилась и оглянулась — именно так, как этого хотелось Экстону, — он не смог сдержать довольной улыбки. Она улыбнулась ему в ответ с оттенком удивления, и эта ее улыбка сказала Экстону о ее чувствах больше, чем сама женщина могла подозревать об этом. Она не меньше Экстона удивлялась тому, что между ними возникла тонкая душевная связь, неожиданная для них обоих. Это открытие чрезвычайно обрадовало грозного лорда Мейденстона. Она не в силах больше скрывать от него свои чувства! Неплохое качество в женщине, тем более в жене. Хотя Экстон прежде об этом не думал, ему вдруг захотелось, чтобы между ними впредь не было никакой лжи.

— Как поживаешь, братец? — прервал размышления Экстона задорный голос младшего де ла Мансе. — Когда я видел тебя в последний раз, ты выглядел далеко не таким бодрым и здоровым, как сейчас.

Милорд поморщился. Питер, оказывается, знал о событиях предыдущей ночи. Да и все прочие тоже наверняка о них знали. Тем не менее, Экстон поприветствовал брата улыбкой, после чего снова переключил свое внимание на жену.

Юноша проследил за его взглядом.

? Поговаривают, будто вчера ты был недоволен поведением супруги.

Экстон упрямо выпятил подбородок. В тоне Питера вместо привычного дружеского подтрунивания слышались злые нотки. С чего бы это? Экстон повернулся к нему лицом.

? Вчера я был пьян, а сегодня протрезвел, как видишь.

— Я так полагаю, что она тебя простила.

Экстон нахмурился.

— Дня два тому назад ты насмехался над Беатрис и осуждал ее. Теперь же, как я понимаю, она обрела в твоем лице защитника. Прошу зарубить себе на носу: иного защитника, кроме собственного мужа, ей не требуется.

Экстон окинул брата суровым взглядом, явно желая покончить с этой щекотливой темой. Тот, однако, не сдавался, Упрямо склонив голову и воинственно блеснув глазами, он снова кинулся в атаку:

— Если этот, с позволения сказать, муж станет поколачивать жену и ломать свою же собственность по той лишь причине, что она не так на него посмотрела, тогда… кто знает…

— Я не бил ее! Я и пальцем к ней не прикоснулся!

— Но ведь хотел! — прошипел Питер. — Если бы сэр Реинолд тебе не помешал, ты бы сбил ее на землю ударом кулака. Если бы она вчера не удрала, ты бы запер дверь в опочивальне и уж тогда точно надавал бы ей тумаков. Скажешь, нет?

— Все, что так или иначе имеет отношение к моей жене, касается меня одного, — холодно бросил Экстон.

Поскольку Питер, судя по всему, ничуть не испугался его грозного взгляда, Экстон стал закипать по-настоящему.

— Мужчина имеет право привести свою жену к покорности. Это не только право, это его долг. Небольшая трепка может избавить неразумную женщину от большого греха.

— Я в жизни не видел, чтобы отец поднял руку на мать. Экстон не поверил своим ушам. Как смеет этот мальчишка дерзить ему? Но слова брата были совершенно справедливы. Экстон — так же, как и Питер, даже лучше Питера знал, что их отец никогда не обижал мать. Он любил уважал до самой своей смерти. Его удивило другое — Питер вспомнил о родителях, отлично зная обстоятельства при которых он, Экстон, вступил в брак. Ведь он женился на дочери врага, а не на девушке, которую знал, скажем, любил с детства. К тому же замечание Питера тем более казалось ему неуместным, что он ведь так и не ударил непокорную жену.

— Твоя забота о благополучии Беатрис выглядит чрезвычайно трогательно, но хочу еще раз напомнить, муж — я и мне решать, как поступать с ней в тех или иных обстоятельствах. К тому же взгляни на нее — она вполне довольна своей судьбой!

— Так ли уж довольна? — холодно осведомился Питер. — или только делает вид? Так сказать, играет роль, которая может обеспечить ей сносную жизнь?

— Черт бы тебя побрал, Питер! По-моему, ты городишь чушь. И вообще — если тебя устраивает место, которое ты здесь занимаешь, то придержи язычок и не затевай больше со мной этих разговоров!

Не выдержав сверкавшего гневом взгляда Экстона, Питер отвел глаза, а потом выразительно посмотрел на двустворчатые дубовые двери, за которыми скрылась Беатрис.

— Насколько я понимаю, она отправилась к своей бабке, чтобы пожелать ей доброго пути.

Экстон немного успокоился: младший брат, кажется, переменил наконец тему. А ведь в чем-то Питер прав. Спору нет, он, Экстон, вчера ночью дал волю гневу. Но ведь это было вчера! Больше он себе такого не позволит.

— Полагаю, что отъезд старой перечницы пойдет на пользу всем, — сказал он, обращаясь к брату.

— А как ты намереваешься поступить с сэром Эдгаром и его раненым сыном?

Экстон вздохнул. Пребывание в замке родственников жены стало его раздражать. Большую часть жизни он лелеял в себе ненависть к де Валькурам и надежду на то, что в один прекрасный день ему удастся им отомстить. Теперь же он хотел одного — чтобы они куда-нибудь убрались.

— Скоро приедет Генрих и решит их судьбу. Как только он произнесет свое веское слово, мы раз и навсегда избавимся от этого семейства. Обретем, наконец, устойчивое положение в Англии и заживем спокойно. И тебе больше не придет в голову волноваться о том, как я обращаюсь со своей женой.

— Твоя жена происходит из де Валькуров, и меня удивляет, что ты так быстро об этом позабыл.

— А вот тут ты ошибаешься, братец. Она больше не де Валькур — с того самого момента, как произнесла слова иной присяги перед аналоем. Теперь она — де ла Мансе.

Беатрис де ла Мансе, моя жена и хозяйка Мейденстона. Так что не стоит подвергать сомнению ее преданность мне.

В этот момент Экстон заметил сэра Мориса, замолчал, отвесил брату короткий поклон и удалился. Тем не менее слова Питера запали ему в душу. Женившись на дочери Эдгара де Валькура, он очень надеялся, что сумеет ее привязать к себе силой своего мужского темперамента. Тем более что он сразу же сумел угадать в ней не менее страстную натуру. Конечно, вчера он сглупил, но события нынешнего дня показали, что ему удалось сгладить возникшие между ними трения. Да и то, как вела себя Беатрис, свидетельствовало о том, что его замысел успешно осуществляется и преданность жены он себе уже обеспечил — или почти обеспечил.

Тем не менее сомнения Питера в том, что Беатрис всем сердцем приняла их брак, заставили его снова погрузиться в глубокие раздумья.

День с его заботами шел своим чередом. Экстону приходилось решать различные проблемы, отдавать множеству распоряжений, так что на время он забыл о жене. Но ненадолго. Подобно усердному звонарю-монаху, который бьет в свой колокол всякий раз, когда для этого выдается удобная минута, ее образ неизменно возникал перед ним, стоит отвлечься от хозяйственных дел.

Когда он, в сопровождении сэра Мориса, обозревал обгоревшие при осаде амбары, чтобы решить, стоит ли их достраивать, ему неожиданно стало интересно ? была ли здесь прежде Беатрис. Когда же они посетили дом деревенского старейшины, и уселись с ним под навесом, чтобы распить кувшин эля и закусить свежим овечьим сыром, Экстону не давал покоя вопрос ? одобрит ли его жена мысль о том, чтобы устраивать в Мейденстоне ярмарки по весне? Он уже представлял себе, как купец развернет перед ней на прилавке штуку темно-зеленого бархата, подходившего по цвету к ее золотистым волосам.

К тому времени, когда на поселение опустились сумерки они с сэром Морисом отправились в замок, в голове у Экстона окончательно созрело решение. Если Питер прав и Беатрис пока еще не принадлежит ему безраздельно, то с это момента все изменится. Он, Экстон, приложит все усилия для того чтобы добиться полного ее расположения и преданности.

И для этого он постарается распалить как можно жарче ее любовную страсть, которую сам же в ней и открыл.

Экстон пришпорил коня и перевел его в галоп, торопясь увидеть жену. Ему не терпелось поскорее заключить ее в объятия.

Теперь, когда старая карга уехала из замка, а пребывание в его стенах Эдгара и Мейнарда де Валькуров ограничивалось временем, которое потребовалось бы Генриху Плантагенету, чтобы доехать до Мейденстрна и вынести на их счет окончательное решение, близился час его, Экстона, торжества. Они с Беатрис наконец останутся в Мейденстонском замке одни, и она будет принадлежать ему, и только ему.



Глава тринадцатая

«Если Мейнард умрет, у нас останется только одна надежда — на тебя…»

Весь день после отъезда бабушки в аббатство Рамсей эти слова старой леди неотступно преследовали Линни, эхом отдаваясь у нее в мозгу. Если Мейнард умрет…

Линни отправилась его проведать, как только старуха уехала из Мейденстона. Кроме нее, Мейнарда ежедневно навещал отец, но всякий раз, уходя из часовни, где лежал в забытьи сын, он, казалось, становился чуть меньше ростом и все больше погружался в бесконечные тягостные думы, которые его одолевали. Мейнарда больше не охраняли, и теперь вместо солдат вокруг него суетились слуги, которые поили его бульоном и давали ему лекарства, приготовленные рукой сестры.

Усевшись рядом с его постелью в кресло, где прежде после службы отдыхал священник, Линни присмотрелась к больному и поняла, что имевшихся в ее распоряжении микстур и настоев явно недостаточно.

Мейнард лежал на кровати священника бледный, как выбеленное солнцем полотно простыней, на которые его уложили. Его кожа, пожалуй, имела еще более серый оттенок, нежели эти спальные принадлежности бедняка. Глаза у него ввалились, скулы заострились, а дыхание вырывалось из груди тяжко, неравномерно и с хрипом. Со вчерашнего утра он не произнес ни одного слова, а только стонал и хрипел.

Линни опустилась на колени у кровати больного и горячо помолилась за его выздоровление. Ей так не хотелось, чтобы Мейнард умер. Сказать по правде, оставаться единственной надеждой семьи было обременительно. Ей уже не хотелось больше быть Беатрис. «Святой Иуда, прости меня! Я согрешила, когда соглалась обманывать Экстона».

Но ведь, если бы она не надела на себя личину сестры, женой Экстона сделалась бы настоящая Беатрис. И спала бы с ним тоже Беатрис, а не она, Линни. Как выяснилось, она уберегла сестру не от такой уж худой доли.

Внимание Линни привлек негромкий звук. В дверном проеме появился силуэт Питера де ла Мансе.

— Что тебе здесь надо? — прошипела она. Молодой человек между тем вошел в комнату. В свете свечи его лицо казалось удивительно мрачным. В нем не было ни задора, ни веселости, прежде столь ему свойственных. Что ж, хорошо уже то, что он не пришел потешаться над поверженным Мейнардом.

— Мне нужно с тобой переговорить, — сказал он и расположился по другую сторону кровати, и теперь обменивались с Линни взглядами на некотором рассто друг от друга.

— И что бы тебе хотелось знать? — Линни не была настроена обмениваться с Питером колкостями, как это у них заведено, вести себя сдержанно — если, конечно Питер снова не попытается ее задеть.

Юноша переступил с ноги на ногу и переложил свою суконную шапку из левой руки в правую. Видно было, что он чувствовал себя неловко.

— Дело в том, что я слышал ваш с Экстоном разговор вчера ночью… ну и вот… Пришел, так сказать, узнать могу ли я… Хотя, конечно, это не мое дело…

— Мы с Экстоном помирились. Вот и все, что я могу сообщить, если, конечно, тебя интересовало именно это ? коротко ответила Линни. Ее ответ прозвучал резко, хотя она и не намеревалась допускать резкость в беседе с младшим де ла Мансе. Ей было неловко поддерживать этот разговор.

«До каких пор, — подумала она, — ее отношения с Экстоном будут привлекать внимание всех обитателей замка Мейденстон?» Столь пристальный интерес к ее личной жизни стал вызывать в ней не только смущение, но и гнев.

— Что ж, коли так, то я рад, — ответил Питер. Выражение его лица переменилось. Теперь перед ней стоял не смущенный своей странной миссией юнец, а повидавший кое-что на своем веку молодой человек.

— Вряд ли мебель выдержит еще один такой бурный натиск.

Линни покраснела, как маков цвет. — Что ты хочешь этим сказать? — выдохнула она.

— Я хочу сказать, что у вас кровать сломалась. И сломал ее Экстон! — Тут он ухмыльнулся и снова превратился в юнца, очень похожего на Экстона. Последнее, правда, ничутъ не смягчило раздражение, которое в его присутствии испытывала Линни.

— Так вот, — продолжал гнуть свое Питер, — сломал-то он ее в припадке ярости. Я сильно сомневаюсь, что вы так уж сильно расшалились на ней, что она взяла да и рухнула.

У Линни зачесалась ладонь — уж так ей захотелось влепить оплеуху наглому юнцу. Порой ей казалось, что Питер переменился, но стоило им поговорить хоть немного, и сквозь оболочку разумного незлого человека начинал проглядывать все тот же неприятный нахальный тип.

— Ты чрезмерно обременяешь себя заботами о семейном счастье брата. И о моем тоже.

Он пожал плечами, но улыбаться перестал. Некоторое время Питер глубокомысленно рассматривал Мейнарда, потом снова поднял глаза на Линни.

— Если вы с Экстоном подписали мир, тогда все отлично. Но что будет, если брат твой умрет? Не случится ли так, что этот непрочный мир снова рухнет?

Линни вздрогнула от неожиданности и дурного предчувствия.

? Я денно и нощно молю господа, чтобы он поправился.

— А он поправится? Как ты думаешь?

Линни склонила голову и закрыла глаза. Ей не слишком улыбалось рассказывать о своих горестях де ла Мансе-младшему. Тем не-менее желание поговорить начистоту хоть с кем-то, кто готов ее выслушать, было столь велико, что она не смогла удержаться от искушения.

— Боюсь, что долго он не протянет, — пробормотала она дрогнувшим от страха голосом.

В комнате установилось недолгое молчание после чего Питер заговорил снова:

? Я сам потерял на войне двух старших братьев. И отца в придачу. Поэтому я понимаю тебя и сочувствую тебе.

Линни молча кивнула. У нее перехватило горло, и говорить она не могла. Она потеряла куда больше, нежели брата, у которого за всю его жизнь не нашлось для нее теплого слова. Разумеется, Питер об этом не имел представления, но его слова тем не менее подействовали на нее успокаивающе.

— Я вот что хотел тебя спросить, — продолжал между тем Питер. — Каковы будут твои чувства по отношению к Экстону, если твой брат все-таки умрет? Не вспыхнет ли между вами снова вражда после его смерти, которую, как ты говорила, вам удалось погасить? Или вам с Экстоном снова потребуется приглашать в спальню плотников?

Линни строго, испытующе взглянула на него. К ее удивлению, Питер не улыбался. И тут она поняла, что де ла Мансе-младшему очень хотелось, чтобы в Мейденстоне воцрился прочный мир. Юноша от всего сердца желал, чтобы брак с Экстоном оказался удачным, а союз между де ла Мансе и де Валькурами — крепким и плодотворным. Он, бедняга, не знал, что и она желала того же самого! Но мира не предвиделось. По крайней мере в обозримом будущем. Вот если бы она не вмешалась в судьбу… Экстон женился бы на настоящей Беатрис, как, собственно, и хотел — и со временем… кто знает, может быть, два враждющих семейства смогли бы договориться? Но теперь это исключено. Разве что поведать о своей лжи Экстону?.. Линни содрогнулась при одной мысли об этом. Он будет вне себя от гнева, и даже если свершится их брак с истинной Беатрис, он всю жизнь потом будет вымещать на ней свою злость.

А самое страшное заключалось в том, что Линни не пытывала ни малейшего желания, чтобы сестра разделила ласки, которыми Экстон прежде награждал ее, Линни. Линни сжала губы. Пути назад не было. Как не было надежды на установление мира между враждовавшими родами.

— Ты не ответила на мой вопрос, — произнес Питер, самым бесцеремонным образом вторгаясь в ее потаенные мысли. — Сумеете ли вы с Экстоном снова поладить, если твой брат умрет?

Линни посмотрела на него взглядом умудренной жизнью женщины. Питера пока что нельзя было назвать мужчиной в полном смысле слова, но уже близок день, когда он станет столь же сильным и уверенным в себе, как Экстон. И столь же опасным врагом, как его старший брат. И не менее преданным своему гербу и своей семье рыцарем.

Линни проглотила горький комок в горле и отогнала от себя печальные мысли — что в них толку? Ей оставалось одно — продолжать играть роль, которую она сама же и выбрала.

— Не так просто будет забыть о том, кто нанес ему смертельный удар, если дело дойдет до похорон, — пробормотала она, склонив голову.

— Я не спрашиваю: просто или непросто, меня интересует, возможно ли это вообще? Скажем, спустя несколько лет?

— Ты спрашиваешь, смогу ли я простить Экстону смерть своего брата — так, что ли? — взволнованно проговорила она, хотя очень старалась оставаться спокойной. Ужасно, что судьба заставила ее отвечать на такой вопрос. И несправедливо!

— Это ведь нельзя назвать убийством, не правда ли? Превратности войны, дело обычное. Да, я хочу знать, сможешь ли ты простить моего брата, — продолжал наседать на нее Питер.

Линни отвернулась от него. Пребывать в обществе младшего де ла Мансе и выслушивать каверзные вопросы означало напрашиваться на неприятности. Тем не менее надо было хоть что-то ответить.

— Я что-нибудь придумаю. Найду выход. Женщины ведь легче идут на уступки, чем мужчины. Они вынуждены приноравливаться к правилам игры, которые за них устанавливают другие.

Она остановилась у неглубокой ниши в стене и снова взглянула на Питера. Он был силен и молод и в сравнении с пергаментно-бледным Мейнардом-выглядел невероятно, неправдоподобно живым.

— Если бы на земле правили женщины, войн бы не было. Женщины не стали бы без конца бороться за власть и за чужие владения, а постарались бы, прежде всего, обустроить свои собственные.

Голос ее задрожал, и она замолчала. Потом направилась было к выходу из часовни, но Питер поймал ее за руку. Хотя ростом он не вышел, пальцы у него были цепкие.

— Я искал тебя еще по одной причине.

— В таком случае изложи ее и, пожалуйста, оставь меняв покое… Я хотела бы побыть в одиночестве, чтобы… чтобы погоревать без помех об умирающем. — Наша мать приезжает.

Линни замерла и стояла не шелохнувшись, будто завороженная — настолько противоречивыми и сильными были чувства, которые на нее вдруг нахлынули.

Приезжает мать Экстона. Мать братьев де ла Мансе! Линни и прежде испытывала неуверенность в своей способности довести доверенную ей миссию до конца, а теперь и же все смешалась. К тому же эта женщина наверняка будет испытывать к ней такое же презрение, какое ее бабка и отец испытывали к Экстону. Или, хуже того, тоже станет плести вокруг нее интриги, подобные тем, какие члены семейсва де Валькур плели вокруг Экстона с целью его извести.

— Она очень хорошая и добрая женщина.

Линни с недоверием глянула на Питера.

— Настолько ли добрая, чтобы согласиться принять родную дочь своих врагов?

Питер нахмурился — теперь ему предстояло ответить на непростой вопрос Линни.

— Для нее возвращение в родные стены будет делом не легким — в этом можешь не сомневаться. Но если ты проявишь должное терпение и дашь ей немного времени, что бы освоиться… — Время, чтобы она могла погоревать обо всех, кого в теряла с тех пор, как была здесь в последний раз.

?Ты на что намекаешь? ? Линни высвободила руку из его пальцев и посмотрев на узкую полоску неба, открывавшуюся за маленьким оконцем. Погода сегодня была мрачная. Небо серое, да и солнце куда-то делось. Насколько легче, когда солнце сияет ярко, а на небе ни облачка! Что ж, возможно, они с матерью Экстона найдут общий язык, обсуждая особенности местного климата, если уж не смогут говорить ни о чем другом. Она глубоко вздохнула, чтобы немного успокоиться. — Так когда, ты говоришь, она приезжает?

— Сегодня. Она прибудет в замок через час в сопровождении небольшого отряда. — Помолчав, Питер добавил: — Она будет добра к тебе, Беатрис.

Как всегда, упоминание имени старшей сестры возвращало Линни к реальности. Она подняла голову и расправила плечи.

— Я должна приготовить ей покои и позаботиться о том, что бы ей принесли… — Она вопросительно взглянула на Питера. — Надеюсь, запрет Экстона селиться в башне не относится к матери? Питер ухмыльнулся.

— Никто не может запретить леди Милдред жить там, где ей заблагорассудится. Если хочешь, я пошлю Экстону с нарочным весточку, что ты готовишься достойно принять свою свекровь.

Линни согласно кивнула. Коль скоро эта женщина должна была приехать, ей следовало получше подготовиться. Хотя, правду говоря, она сомневалась, что когда-либо будет готова предстать перед матерью Экстона. Тем не менее, Питер заслуживал благодарности за то, что предупредил ее о приезде свекрови.

— Спасибо, что сказал, — произнесла она и нахмурилась, поскольку никак не могла понять этого юношу. Поначалу она его возненавидела, и он отвечал ей той же монетой, теперь же ей временами казалось, что он — как ни странно — единственный здесь союзник. Питер отступил на шаг, но не спешил уйти.

— Я это сделал не ради тебя, а ради нее, — сказал он более резким, чем прежде, тоном. — Я хотел уберечь ее от излишних волнений, на которые она была бы обречена, отнесись ты к ней, как к врагу.

«Увы, мы и в самом деле враги. Только бой, который мы ведем, для вас, де ла Мансе, пока остается тайной».

Разумеется, говорить об этом было нельзя. Хотя у Линни на душе скребли кошки, она нашла в себе силы кивнуть в знак того, что понимает и уважает мотивы, которыми руководствовался Питер.

— Я постараюсь быть с ней покладистой и сговорчивой. Линни, правда, боялась, что изображать сговорчивость и покладистость перед этой женщиной — еще больший грех, нежели открытая вражда. Чем бы она ни оправдывала своих поступков, в их основе лежала презренная ложь. Ох, не надо было ей затевать этой опасной игры, ведь, продолжая в ней участвовать, она с каждым днем все больше и больше погрязает в грехах.

Цепочка Экстона напомнила о себе прохладным прикосновением золотых звеньев. На этот раз, однако, она с большей остротой ощутила родимое пятно у себя на ноге — знак родового проклятия, как называла эту отметину бабка.

Болезненно пульсируя, оно сегодня напомнило ей о родовом проклятии. Это она, Линни, задумала страшный обман. И теперь уже неважно, жалеет она об этом или нет. Она просто обязана исполнять данное ею обещание, хотя душа ей отравляет сознание своей лживости и порочности.

Но где же он? В поисках Экстона Линни понапрасну обошла весь внутренний дворик. Обычно его высокую стройную фигуру можно было увидеть издалека, но сегодня дней он словно сквозь землю провалился. Хотя он мог быть где угодно — в деревне, к примеру. Отсутствие мужа возложил всю полноту ответственности за предстоящую встречу леди Милдред на плечи Линни.

Покои для матери Экстона уже были приготовлены. Леди Милдред ожидали свежие простыни, жарко полыхавший в очаге огонь и даже источавшая аромат благовоний ванна. Было бы славно, если бы эта дама после приезда сразу же удалилась к себе, думала Линни, а не отправилась бы на прогулку по замку под руку с младшим сыном. Хороший тон требовал от Линни сопровождать леди Милдред в этом маленьком путешествии. В отсутствие хозяина все его обязанности падали на его жену, и Линни не могла бы от них отделаться, какими бы неприятными они для нее ни были.

Линни еще раз окинула глазами двор. Положим, Экстон отправился в деревню, но где в таком случае Питер?

Прежде чем она смогла его обнаружить, по подъемному мосту прогрохотали, обутые в железные подковы, копыта и двор в мгновение ока наполнился верховыми и следовавшими за ними двумя крытыми большими возками. И сразу же тихий внутренний дворик превратился в кишащий людьми, животными муравейник, а один из возков проехал еще немного и остановился прямо у каменной лестницы, которая вела в главную башню.

Линни с шумом втянула в легкие воздух при виде того, как сквозь щель в матерчатом верхе проникла рука, раздвинула полотняные шторки и явила миру печальное и утомленное женское лицо.

Это было первое, что отпечаталось в мозгу Линни. Она-то полагала, что въезд леди Милдред будет пышным и торжественным, Но простота и будничность происшедшего заставили Линни проникнуться добрыми чувствами к пассажирке, и она, неожиданно для себя самой, дала слово вести себя с матерью Экстона поласковей. Леди Милдред достаточно настрадалась на своем веку, и то обстоятельство, что в этом она должна была в значительной степени обвинять семейство де Валькуров, не являлось для Линни столь уж важным. Ясно, что возвращение в Мейденстон — дело для леди Милдред трудное и болезненное, и усугублять эту боль означало бы проявлять неоправданную жестокость.

Линни направилась к возку, придав лицу соответствующее случаю любезное выражение, хотя колени у нее тряслись, а ноги сделались словно ватные. Ее глаза на мгновение встретились со взглядом женщины, и она уловила всю глубину печали, терзавшей сердце леди Милдред.

Неожиданно послышался радостный вопль, который заставил обеих женщин взглянуть в ту сторону, и перед возком, словно черт из табакерки, возник Питер.

— Приветствую тебя, мать, от всего сердца! Надеюсь, путешествие было не слишком трудное? Ты голодна? Или, может, хочешь пить, или еще чего?

Питеру так и не удалось завершить свои приветствия: в следующий момент леди Милдред вышла из возка и прижала его к груди.

— Питер, — прошептала она так тихо, что Линни едва ее расслышала, но уже этого одного-единственного слова было довольно, чтобы вызвать целую бурю эмоций в душе Линни. Леди Милдред любила своих сыновей. И уже лишилась двоих. И эти несколько месяцев, пока продолжалась затеянная Генрихом кампания против короля Стефана, она, должно быть, места себе не находила, переживая за оставшихся в живых младших.

Дай-то бог, чтобы у нее, Линни, родились одни только дочери. Их не надо посылать на войну, и у нее будет только одна забота — выдать их получше замуж.

— Я жив и здоров, мать, и на мне нет ни единой царапины или даже синяка, за исключением тех, конечно, что наставил мне Экстон. — Питер крутанулся на месте и освободился наконец из объятий матери. Хотя его смущало, что с ним обращаются как с маленьким, он, несомненно, испытывал огромную радость от того, что мать наконец с и рядом.

Правда, стоило только ему оглянуться и увидетьЛинни как радостная улыбка, светившаяся у него на лице, несколько поблекла.

? Поскольку Экстона в настоящий момент с нами нет, я, мама, обязан представить тебе… хм… леди Беатрис Мейденстон.

Поскольку леди Милдред сперва с удивлением воззрилась на Линни, а потом снова взглянула на Питера, тот счел нужным добавить:

— Это жена Экстона.

Так как глаза леди Милдред сделались большими и округлились от удивления, Линни с ужасом осознала что знатная дама не имеет представления о том, что ее сын женился.

— Это жена Экстона? — повторила его мать, правда с вопросительной интонацией. В эту минуту она показалась Линни еще более утомленной и осунувшейся, чем прежде. — Его жена? И наверняка из рода де Валькуров! ? Милдред не сводила изумленных глаз с лица столь неожиданно обретенной невестки.

— Теперь она зовется Беатрис де ла Мансе. И Экстон очень доволен, — вступил в разговор Питер.

?Почему ты стоишь у порога, мама? Пойдем же. Беатрис приготовила я тебя удобные покои.

Питер уперся в Линни взглядом и тем самым заставил ее очнуться от столбняка, в котором она пребывала. Когда Питер, подхватив мать под локоть, чинно проследовал мимо, она изобразила на лице улыбку и несмело произнесла: — Добро пожаловать в замок Мейденстон, дорогая леди Милдред.

— Благодарю, — пробормотала мать Экстона, скользнув глазами по ее лицу, после чего снова обратилась к Питеру — Я устала и с удовольствием бы ненадолго прилегла.

Линни позволила матери и сыну пройти вперед и последовала за ними. Они прошли через зал и поднялись по лестнице на третий этаж. Леди Милдред, казалось, еще больше сникла в тот момент, когда они миновали господские покои на втором этаже. Линни понимала, что боль воспоминаний о годах, проведенных в этих покоях с мужем, могла казаться для леди Милдред непереносимой, и именно по этой причине решила разместить мать Экстона на самом верху. Теперь, правда, ей стало казаться, что пожилой даме будет не под силу одолеть крутой пролет лестницы. Когда они наконец добрались до коридора, ведущего к покоям третьего этажа, снизу неожиданно послышалось громкое восклицание:

?Мать! Ты приехала!

Выбивая дробь на каменных ступенях подошвами тяжелых сапог, к ним по лестнице взбежал Экстон, и Линни снова стала свидетельницей трогательной встречи материи и сына. На Экстоне был костюм и сапоги для верховой езды, сверху донизу покрытые пылью и грязью, на лбу у него блестел пот. Но это отнюдь не портило его, а напротив, придавало ему, как показалось Линни, еще более мужественный и решительный вид. Мать Экстона, судя по всему, думала также, и возможность созерцать сына явно вызвала у нее прилив сил.

— Я молила бога, чтобы он дал мне возможность… — продолжения не последовало, поскольку леди Милдред оказалась в надежных объятиях своего старшего сына.

? Твои молитвы были услышаны. Ты вернулась в родной дом.

Леди Милдред чуточку отстранилась от сына, чтобы еще раз впитать в себя взглядом его облик воина.

— Не об этом я молила создателя, но о том, чтобы вы с Питером остались живы и пребывали в добром здравии. Потом ее глаза остановились на Линни, и все разом замолчали.

Линни тоже во все глаза смотрела на женщину, которую сама мысль, что ее любимый сын женился на дочери презренных де Валькуров, должна была казаться непереносимо горькой. «Какую же горечь она испытает, узнав, что все это время я бессовестно надувала Экстона», — подумала Линни.

— Насколько я понимаю, мама, ты уже познакомилась с леди Беатрис, — нарушил наконец молчание Экстон.

Леди Милдред утвердительно кивнула. Она молча смотрела на сына, но Линни, казалось, слышала все невысказанные вопросы, которые она ему в этот момент задавала. Впрочем, Экстон, судя по всему, тоже их услышал, поскольку сделал знак Линни, чтобы она подошла поближе.

— Я знаю, мать, что моя поспешная женитьба вызвала тебя удивление. Но после нее никаких вопросов, связанных с нашей вновь обретенной собственностью, никогда не должно но больше возникнуть. Ни у кого. Замок Мейденстон — наше владение, независимо от того, к какому соглашению придут Генрих и Стефан. Моя женитьба на Беатрис окончательно закрепила наше право. ?Он взял Линни за руку и подтянул ее еще ближе. — Как жена она меня вполне устраивает. Когда вы с ней познакомитесь поближе, уверен, что она и тебе тоже понравится.

Леди Милдред, надо сказать, с честью выдержала испытание и даже попыталась одарить Линни улыбкой. Но не сделала ни малейшей попытки, чтобы обнять ее или поцеловать. «Как интересно, — подумала в этот момент Линни, — свои голубые глаза леди Милдред передала Питеру. А вот Экстона наградила прямым ровным носом». Мать Питера и Экстона нельзя было назвать в прямом смысле настоящей красавицей, но было ясно, что в молодости она была прехорошенькой. Теперь, правда, лицо леди Милдред покрыто морщинами и выглядело усталым, а сама она склонилась под бременем пронесшихся над ней бурных восемнадцати лет, в течение которых ее не было в Мейденстоне. Линни тоже попыталась ей в ответ улыбнуться.

— Могу ли я чем-нибудь помочь вам, леди Милдред?

— Такой необходимости нет. — Мать Экстона весьма решительно отвергла предложения Линни — и настоящие, и будущие. — Эти покои вполне меня устраивают, — пожилая дама вздохнула и осмотрелась. — А вот и мой сундук принесли. Горничная у меня своя, так что обузой я вашим слугам не буду. Ну а теперь мне бы хотелось несколько часов отдохнуть.

Линни приняла намек к сведению, поклонилась и пошла вниз по лестнице. Хотя Экстон и Питер через некоторое время последовали за ней, Линни поняла, что от участия в важном разговоре, касавшемся исключительно членов семейства де ла Мансе, ее отстранили. Без сомнения, Экстону было о чем потолковать с матерью. Прежде всего, она явно не одобрила выбора сына. Это весьма сильно задело Линни, хотя с какой стати отношение свекрови должно было ее волновать? Не должно было, но волновало.

Надо сказать, все в ее жизни происходило не так, как должно. А попытка внести хоть какую-то ясность в царившую вокруг нее сумятицу, виновницей которой она сама же и была, приводила к еще худшим результатам. К примеру, ей отчего-то потребовалось заслужить одобрение своих врагов, а вот к замыслам и поступкам членов собственного семейства она стала испытывать подозрительное равнодушие… если бы только дело не касалось любимой сестры Беатрис…

При мысли о сестре она похолодела. Все упиралось в Беатрис. Только она единственная в целом свете любила ее, Линни. Экстон и Питер со временем притерпелись бы к ее существованию, возможно, даже и их мать, леди Милдред, .. тоже, но никто, кроме сестры, не смог бы одарить ее самым драгоценным даром на свете — любовью. Она окинула взглядом большой зал, где уже вовсю шли приготовления к праздничному обеду. Столы расставили в строгом порядке, рядом с ними установили бесконечно длинные скамьи. Два подростка наполняли вином кувшины, а потом устанавливали их строго по центру — по два на стол.

В детстве они с Беатрис играли и грезили о будущем в этом самом зале. Они гонялись друг за другом среди столов и прятались в глубоких каменных нишах. Потом, когда сестры чуточку повзрослели, центр их развлечений перенесся во дворик замка; там им стали знакомы каждая трещина в стене, лаз и каждый крытый переход. Линни не могла отделаться от ощущения, что они с сестрой — половинки единого и неразрывного целого, только Беатрис — как бы старшая половинка. А значит, после смерти Мейнарда замок Мейденстон со всеми угодьями должен отойти ей.

Было бы лучше, если бы замуж за Экстона вышла настоящая Беатрис, теперь Линни видела это ясно. Но повернуть колесо судьбы вспять не представлялось возможным. А так, она должна тянуть время, пока Беатрис не выйдет муж за достойного человека, который вернет ей приданное, хотя приданое это — по совместительству — оказалось стоянием Экстона, на которое он тоже заявлял свои права, причем весьма решительно.

Но волноваться и заботиться об Экстоне она не могла, не имела права, тем более что его судьба пересекалась с судьбой Беатрис. Ведь все это я задумала ради одной только Беатрис, напомнила она себе — вот что самое главное. И об этом надо постоянно помнить.



Глава четырнадцатая

Линни попыталась разыскать отца. Беатрис и леди Хэрриет из замка уехали, Мейнард был не жилец на свете, единственным связующим звеном с родом де Валькурс оставался для нее сэр Эдгар.

Она нашла его в кузне, где он с молчаливым интересом наблюдал, как кузнец подковывал огромного жеребца, одного из тех могучих животных, на которых рыцари отправлялись в бой. С того дня, как Экстон захватил замок, отец преобразился. Во-первых, он странным образом съежился, как-то уменьшился в размерах — точно так же, как Мейнард. При всем том Линни знала, что причина его нынешних необратимых изменений коренилась в душе, а не в теле.

Мейнард бился за свою жизнь, только вот тело его подвело. Но отец почему-то утратил волю к жизни, и это подтачивало его когда-то могучие силы.

Так что Линни теперь приходилось быть сильной за двоих.

— Отец, а я тебя искала! Мне бы хотелось переговорить с тобой.

Сначала ей показалось, что он ее не услышал. Он продолжал сосредоточенно смотреть на кузнеца, который, зажав между коленями переднее копыто лошади, один за другим вколачивал в подкову гвозди, стальными усами торчавшие у него изо рта. Лишь когда кузнец прервал работу и с пониманием посмотрел на Линни, отец тоже поднял на нее взгляд.

— Беатрис? — спросил он, а потом повторил уже более оживленно: — Беатрис! — Видно было, что он испытал немалое облегчение, увидев ее. — Беатрис, что-то здесь не так. Дерек отказывается седлать для меня Вастерлинга. Я хотел было поехать покататься верхом, а он мне не разрешил.

— Он, по-видимому, выполнял приказ, — пробормотала Линни, бросая озабоченный взгляд на Дерека.

— Странно. Я приказал приготовить все для верховой прогулки, — растерянно сообщил отец. — Я велел ему оседлать Вастерлинга!

— Но Дерек исполняет волю лорда Экстона, который требует, чтобы ты не покидал замок. — Линни взяла отца под руку и отвела его в сторонку — подальше от сочувствующих глаз кузнеца. Она пришла сюда в расчете на поддержку отца, а теперь поняла, что рассчитывать на это нечего. В поддержке нуждался сам лорд Эдгар — в поддержке и сочувствии, а могло статься — и в лечении.

Не желая оставлять отца на потеху челяди, Линни вывела его из кузницы во двор.

— Но ведь господин здесь я! — повысил голос сэр Эдгар, пытаясь освободиться от дочери, которая крепко его держала. — А стало быть, мое слово в Мейденстоне — закон! На них стали обращать внимание проходившие по двору люди, выражая удивление по поводу того, что потерпевший поражение и ныне опальный лорд вдруг разбушевался. Линни покрепче ухватила отца за рукав, заставив тем самым снова поднять на нее глаза.

?Отец, ты больше здесь не хозяин. Постарайся вспомнить, как все было, — отчаянно зашептала она ему в ухо. ? Наш замок захватил Экстон де ла Мансе, после чего объявил его своей собственностью и взял меня в жены…

— Ты — Беатрис? Скажи, ты — Беатрис?

У Линни от ужаса перехватило горло. Отец, вглядываясь в нее, дожидался ответа. С не меньшим любопытством на нее взирал кузнец, который ради такого случая оставил свой молот и гвозди и тоже вышел во дворик. Кроме того, на них во все глаза смотрели жена виночерпия и два ее помощник а также два рыцаря и несколько оруженосцев, которые занимались во дворе фехтованием. А Линни не знала, что сказать, — настолько ее огорошил вопрос потерявшего разум отца.

— По моему разумению — ты моя дочь… — продолжил развивать свою мысль сэр Эдгар.

— Ну конечно! А кто же еще? — перебила его Линни. ? Я — Беатрис. Мы находимся в Мейденстонском замке, твой сын… — она в панике пыталась найти нужные слова чтобы отвлечь его внимание от опасной темы, — а твой сын Мейнард лежит в часовне и страдает от ран. Он был ранен. Ты помнишь хотя бы это, отец?

Когда сэр Эдгар снова на нее посмотрел, сердце у нее колотилось, как бешеное. Она знала, что причиняет ему страдания, заставляя вспомнить о том, чего он лишился, но выхода не было. Сэр Эдгар мог проговориться и выдать ее тщательно оберегаемую тайну. Но и наблюдать за тем, как нему возвращалась память, тоже было очень нелегко. Когда он наконец осознал, какая беда приключилась с его семейством, лицо его исказилось болью.

— Беатрис, — едва слышно проговорил он дрожащими губами, и его глаза затуманились от душевной муки, — я было подумал, что ты…

— Она ушла от нас, — прервала его Линни прежде, он успел произнести ее истинное имя. — Сбежала еще до того, как… пал замок. А я — Беатрис, — вдохновенно продолжала она врать, стараясь при этом говорить как можно тише. — Мы с тобой и Мейнард должны держаться вместе поскольку, кроме нас, больше де Валькуров в замке не осталось.

Настырность, которую неожиданно проявил ее отец, покинула его так же быстро, как красное вино вытекает из разорванного меха. Он снова повесил голову, ссутулил плечи и занавесил глаза тяжелыми, набухшими веками.

— Мы ведь потеряли абсолютно все, правда? — робко спросил он у нее, как ребенок, ждущий утешения от матери. Но Линни нечем было его утешить.

Такое же отчаяние, какое в одночасье лишило телесных и душевных сил вчера еще цветущего мужчину и грозного сеньора, нахлынуло на Линни, лишая ее последних крох уверенности. Она пришла к нему, чтобы набраться мужества, а оказалось, что присутствие духа нужно ее отцу куда больше, чем ей.

— Пойдем, отец, — сказала она едва слышно. — Пойдем и посидим с Мейнардом. Боюсь, что наши молитвы очень ему пригодятся.

Он безропотно последовал за ней, как брошенное одинокое дитя. Линни повела его мимо главной башни, за которой скрывалась замковая часовня и комнатка священника, где лежал теперь Мейнард. Но стоило им подняться по ступеням, как дверь распахнулась, и они оказались лицом к лицу с Экстоном.

Глаза Линни и Экстона на миг встретились, после чего ее муж перевел взгляд на сэра Эдгара. При этом его глаза потемнели от плохо скрываемой неприязни. «Нет, — подумала Линни, — пожалуй, это самая настоящая ненависть».

— Куда направляетесь? — осведомился Экстон, скрестив на груди руки с грозным видом.

Линни почувствовала, как под ее пальцами напряглась рука отца, которого она поддерживала под локоть. Может быть, он не все вспомнил, когда они говорили с ним во внутреннем дворике, зато сейчас память вернулась к нему полностью.

— Мы идем проведать брата, — ответила она в надежде, что им удастся проскользнуть в дверь раньше, нежели заговорит отец.

Экстон некоторое время пристально ее рассматривал.

— Не уверен, что ему позволено свободно слоняться по замку. — Он кивком головы указал на сэра Эдгара. Линни с изумлением на него посмотрела.

— Ты что же, хочешь сказать, что ему не разрешается навестить собственного сына?

— Мне бы не хотелось, чтобы моя мать во время прогулки встретилась с человеком, который лишил ее родного крова, мужа и двоих сыновей. Это может ее сильно опечалить.

Линни хотела бросить ему в ответ что-нибудь столь же резкое, но промолчала. Да и что она могла сказать? Чтобы его мать не сердилась на сэра Эдгара за то, что тот превратил ее жизнь в сплошное страдание? Что удел женщины приспосабливаться к обстоятельствам? Что сэра Эдгара нельзя ненавидеть, поскольку он сам испытывает душевные муки?

Такова судьба человеческого рода — страдать и ненавидеть тех, кто навлек на тебя страдание. А потом мстить — и дожидаться мести со стороны тех, кому ты отомстил. Экс-тон захватил Мейденстон у ее отца. Отец же — за много лет до того — забрал замок у отца Экстона. Можно было не сомневаться, что и отец Экстона тоже отобрал Мейденстон у какого-нибудь лорда. Цепь зла тянется сквозь годы бесконечно…

— Скажи, как случилось, что твое семейство обосновалось в Мейденстоне?

Услышав этот неожиданный вопрос, Экстон нахмурился и его глаза подозрительно сощурились.

— Мой дедушка получил его от Уильяма Руфуса.

— В награду или как?

— Дед спас ему жизнь во время одной из кампаний в Нормандии — еще до первого крестового похода.

— Но кто здесь жил до него? До твоего дедушки?

Экстон кивнул, словно догадавшись, какое направление приняли ее мысли. Он даже изобразил на губах подобие улыбки, но глаза его при этом не смеялись.

— Раньше здесь была маленькая деревянная крепость ? центр этого дикого в те времена края.

— Но ведь кто-то в ней жил… Кто-то считал ее своим домом… Ты не знаешь, часом, кто был этот человек?

— Какой-то изменник и предатель… Но к чему все эти вопросы? Теперь Мейденстон принадлежит мне, мое слово здесь — закон. Пусть старик держится от моей матери подальше, поскольку, если он попадется ей на глаза, встреча ее опечалит, мне ничего не останется, как посадить его в подземелье.

Пока Линни переговаривалась с Экстоном, сэр Эдгар крепился и молчал, но, услышав эту произнесенную ледяным тоном угрозу, не выдержал.

— Да кто ты, собственно, такой? Я получил земли во владение по воле нашего законного сюзерена — Стефана де Блуа, короля Англии…

— Ему недолго осталось царствовать, — произнес Экстон, наступая на сэра Эдгара, будто собираясь зарубить его на месте.

Линни, не задумываясь, бросилась между мужчинами и прижала к груди мужа ладони. Экстон мгновенным движением схватил ее за руки с явным намерением отодвинуть в сторону, как некий предмет. Она же продолжала изо всех сил к нему льнуть, загораживая проход.

— Прошу тебя, Экстон, не наказывай его. Молю тебя об этом!

К чести Экстона, отталкивать жену он не стал, а лишь посылал грозные взгляды в сторону Эдгара над ее головой.

— Королем Англии в ближайшее время сделается Генрих. Советую тебе принять это к сведению, старик. Генрих держит в своих руках Англию, а я — Мейденстон. И твою дочь, — добавил он, демонстративно заключая Линни в обьятия.

Поскольку Экстон притиснул ее к себе, Линни не видела, какова была реакция отца на действия ее мужа. Но даже она была не в силах представить ярости Эдгара.

— Отпусти ее! — прорычал де Валькур. — Убери свои грязные руки от моей дочери!

— Нет! — закричала Линни, опасаясь, что Экстон вот-вот ударит отца. — Не трогай его! Он повредился в рассудке и не понимает…

Ее отбросил в сторону отец, а не Экстон. Она споткнулась о ступеньку и скатилась по лестнице на землю, но не обратила внимания ни на боль в колене, ни на глубокий порез на запястье у основания ладони. Теперь не время было думать о себе — надо было спасать отца от гнева Экстона.

— Я убью тебя! — продолжал между тем выкрикивать угрозы сэр Экстон. — Я велю схватить тебя и четвертовать!

И прикажу, чтобы твою голову после этого насадили на копье!

Линни попыталась встать на ноги, и в этом ей помог Экстон.

— Не ушиблась? — негромко спросил он, быстро окидывая ее взглядом.

— Не смей к ней прикасаться! — снова вскинулся сэр Эдгар.

Вперед выступил один из людей Экстона и положил ладонь на рукоять меча. К тому времени все, кто находился в дворике, побросали свои занятия и стали подтягиваться ближе к часовне, чтобы поглазеть на стычку между старым лордом и человеком, отобравшим у него замок.

Экстон поручил Линни заботам своих людей, а потом повернулся к своему противнику, исходившему злобой. Линни заметила его леденящее спокойствие и поняла, что ее отец находится на волосок от смерти. Чего стоило ее намерение спасти Беатрис, если она не в силах уберечь от смерти родного отца?

Вырвавшись из рук державших ее людей, она бросилась вперед и настигла Экстона на четвертой ступеньке у входа в часовню. Ее отец стоял на пятой, но, поскольку Экстон был много выше ростом, их лица оказались на одном уровне. — Не смей его трогать!

— Держись отсюда подальше, — рявкнул Экстон. — Но он сам не понимает, что говорит! — Он бросил мне вызов, и я всем сердцем готов его принять!

— Я здесь господин! — продолжал, надсаживаясь, кричать сэр Эдгар. Он был красен как рак, глаза у него едва не вылезали из орбит, а вены на шее вздулись от напряжения.

«Он окончательно рехнулся», — решила про себя Линни. Но, как бы то ни было, она не могла оставить его на растярзание Экстону.

— Выслушай меня, Экстон, прошу тебя! Теперь мужчин разделяли всего несколько дюймов рука Линни, которую она положила Экстону на грудь, хотя эта преграда была довольно хрупкой. Зато с ее помощью Линни ощутила напряжение, сковавшее тело мужа, и его готовность в любой момент нанести разящий удар.

— Уходи отсюда, дочь…

— Успокойся, отец, прошу тебя! — взмолилась Линии. Свободной рукой она все время отталкивала его от Экстона, и, к ее удивлению, он не слишком этому противился. Линни снова решила воззвать к его разуму.

— Отец, прошу тебя, вспомни о том, что господин в замке сейчас Экстон и он мой муж. Я не хочу, чтобы ты с ним ссорился…

Она замолчала, заметив выражение скорби, которое сменило на лице у отца исступление и злость. В его взгляде появилась такая глубочайшая безнадежность, что у Линни защипало в глазах. Плох был сэр Эдгар или хорош, но она была обязана ему жизнью — он породил ее, и он же спас. В замке известно было предание о том, что леди Хэрриет добивалась смерти Линни, а сэр Эдгар ее отстоял.

Линни смахнула навернувшиеся на глаза слезы. Она была просто не в силах наблюдать за тем, как душевная болезнь все больше и больше завладевала сэром Эдгаром.

— Прошу тебя, отец, прекрати оскорблять Экстона. Пользы от этого не будет никому. Позволь мне отвести тебя в твою комнату.

Сэра Эдгара теперь била дрожь. Казалось, еще немного — и он осядет на каменную лестницу. Вся его былая злость и боевой задор сменились огромной, всепоглощающей печалью, от которой она, Линни освободить его была не в состоянии. Он качнулся на каблуках и, не поддержи его Линни, наверняка бы свалился со ступенек.

— Сюда, отец, иди сюда, — зашептала она, вкладывая его руку в свою ладонь, — я отведу тебя в покои. Поддерживая сэра Эдгара, она осторожно спустилась вместе с ним по ступеням. Минуя Экстона, она подняла глаза и с вызовом на него посмотрела. Его лицо было словно высечено из гранита, и на нем с легкостью читалось одно — сильнейшее желание скрестить мечи с де Валькуром и отправить его на небо.

— Экстон, — пробормотала она, встретившись глазами с его ледяным взглядом, и хотела что-то добавить, но отец дернул ее за руку, и момент объяснить мужу хоть что-нибудь из того, что она чувствовала, был упущен. «Что ж, я по крайней мере спасла жизнь отцу» сказала она себе, сворачивая в закуток, где открывался проход в убогую комнату, в которой был вынужден проживать отныне лорд Эдгар де Валькур. Экстон де ла Мансе вполне убить его, но этого не случилось.

Тем временем кучки ротозеев, собравшихся поглазеть стычку, стали постепенно редеть. Продолжения не предвиделось, и люди разбредались в стороны, не забывая, однако взглянуть напоследок на Линни, которая, поддерживая руку отца, удалялась с места событий.

Куда делся Экстон, что он думал и какие планы вынашивал, оставалось для Линни секретом. Сейчас ее занимало одно — поудобнее устроить отца, которого уже отказывались держать ноги. Усевшись, он зарылся лицом в ладони и замер. Вероятно, он плакал, но так тихо, что понять, так или нет, было невозможно. Линни же опустилась на колени перед раскрашенной деревянной статуей Святой Девы, стоявшей в нише, и принялась горячо молиться.

Экстон большими шагами шел по двору. Никто с ни не заговаривал, никто не пытался привлечь его внимание даже подойти к нему поближе. Гнев, который он источал можно было, казалось, потрогать рукой, и поэтому люди боялись попадаться ему навстречу.

Ему сейчас было просто необходимо кого-то убить, пролить чью-то кровь или найти разрядку в жестокой схватке с врагом. Однако врагов поблизости не было ? за исключением несчастного, тронувшегося умом де Валькура, победа над которым, впрочем, не принесла бы ему чести. Встреча с равным ему противником сегодня не предвидела он даже не решился бы предложить кому-нибудь из с людей вступить с ним в учебный поединок, ибо риск убить или ранить своего человека был слишком велик. Экстон сейчас не владел собой.

Открыв дверь в оружейную, он схватил первый попавшийся под руку меч. Это было тяжелое, грозное оружие с очень длинным клинком, которое требовалось держать двумя руками. Даже не потрудившись закрыть за собой Экстон, словно буря, снова устремился во двор, где находились манекены, предназначенные для обучения фехтованию на мечах.

Несчастная, набитая опилками кукла не имела ни малейших шансов устоять перед его ударами. Экстон набросился на нее, представляя себе, что перед ним не безвредный манекен, а сам Эдгар де Валькур — только моложе нынешнего двадцатью примерно годами. Наступая, нанося молниеносный удар клинком и снова отступая назад, Экстон пытался избыть бушевавшую у него в груди злобу.

Если свидетели этого странного сражения и имелись, они предпочитали наблюдать за поединком лорда с манекеном на значительном расстоянии. Дворик замка будто вымер, нигде не было видно ни души, что в ясный солнечный день представлялось почти невероятным.

«А где же кузнецы, оружейники, конюхи, наконец?» — думал Экстон, с яростью нанося удары по, ни в чем не повинному, пугалу. Или уже ни в ком не осталось чувства ответственности? Или он, Экстон, обязан лично тыкать каждого носом в порученное ему дело?

Последним могучим ударом Экстон разрубил цепь, удерживавшую манекен на мощном деревянном брусе, отчего чучело пролетело через весь двор и свалилось на землю бесформенной грудой, подняв облачко пыли. Экстон смерил взглядом остатки того, что еще недавно было нужной в военном обиходе вещью. Руки его дрожали от напряжения, а грудь тяжело вздымалась. При всем том желанного облегчения он так и не получил.

Беатрис не должна была вмешиваться в его дела с сэром Эдгаром!

Потом, правда, Экстон одумался и покрутил головой. Даже он вынужден был признать, что она не могла остаться в стороне и равнодушно наблюдать за тем, как он, Экстон, всех унижал ее отца. Но она не должна была уходить с презренным стариком и оставлять его, Экстона, в одиночестве! Она, черт возьми, теперь его жена! И обязана хранить ему верность и преданность.

Экстон проткнул острием меча поверженный манекен, он сделал бы в случае, если бы на земле лежал просивший о пощаде враг, после чего прислонил оружие к стене сарая. «Этой женщине придется ответить на некоторые вопросы», — с раздражением подумал он, обводя взглядом пустынный дворик. Если она и впредь намеревается проявлять заботу об этом мерзком старике де Валькуре, а ему, Экстону, в ней отказывать, она очень скоро узнает, что значит быть достойной женой Экстона де ла Мансе.

Первым ее разыскал Питер и поведал ей то, о чем она уже догадывалась.

— Отправляйся к нему и попытайся его утихомирить. Иначе, его гнев спалит нас всех.

Линни взглянула на отца, но тот, казалось, ничего уже не видел и не слышал. Он сидел на грубой деревянной скамье, вытянув перед собой руки, и остановившимся взглядом смотрел в одну точку. Линни вздохнула и, ничего не ответив Питеру, направилась к выходу. До чего же она устала от бесконечных склок, ругани, моря лжи вокруг нее и неослабевающего внутреннего напряжения!

Но главнейшей была все-таки ложь — ее собственная ложь, а самый большой скандал в замке разразился бы в том случае, если бы она решилась открыть истину. Словом, опять-таки благодаря ей.

— Ну и где он?

— Во дворе. Там, еще фехтуют.

Питер придержал перед ней дверь, а потом двинулся следом, не отставая ни на шаг. Линни чувствовала, что за ней наблюдают десятки глаз. Сознание того, что от ее вмешательства зависит благополучие многих людей, тяжким бременем давило на плечи. Однако выбора у нее не было ? как хозяйка замка она обязана была это бремя нести до тех пор пока… пока ее не освободят от него. Впрочем, думать об этом ей не хотелось. Она скосила глаза на Питера.

— Он что же, вымещает злость в учебном поединке.

Юноша мрачно ухмыльнулся.

— Никто не осмелится скрестить меч с Экстоном в таком состоянии — даже в учебном бою.

Линни вздрогнула при мысли о том, сколь грозен Экстон в гневе. Однако не могла не оценить и некую забавную деталь в этой ситуации.

— Получается, стало быть, что самые сильные мужчины в замке боятся приблизиться к Экстону? И потому послали за мной?

Они спускались по лестнице, которая выводила во двор.

— Не бойся, тебя он не обидит.

Линни тоже на это надеялась. Но, когда увидела опустевший двор, на котором не было видно даже курицы, надежды у нее поубавилось. Только бадьи с замоченным в горячей воде бельем, от которых струился пар, являлись немым свидетельством того, что совсем недавно во дворике кипела жизнь. На противоположном его конце, в тени, лениво разлеглась гончая, время от времени колотившая по земле похожим на прут хвостом. Помимо этого собачьего хвоста, ничто во дворе не двигалось.

Даже Экстон был недвижим. Он стоял у распростертого в пыли манекена, а рядом, прислоненный к стене, блестел на солнце огромный меч. Линни заколебалась и посмотрела на Питера. Но тот только пожал плечами и шагнул в сторону, освобождая Линни путь.

В это мгновение Экстон поднял голову и увидел жену. Он хищно сощурил глаза, обнаружив столь желанный объект, на который можно было обрушить теперь свою ярость. Линии же, к ее удивлению, совершенно перестала волноваться. За этим грозным гневом, который, подобно плащу, облекал его могучую фигуру, угадывалось другое, куда более глубокое и, пожалуй, трагическое чувство.

Экстон заново переживал потерю отца и братьев. Он справлял по ним своеобразную тризну, а его желание наказать виновников смерти своих близких свелось к тому, что изрубил в куски несчастное, набитое соломой подобие человеческой фигуры. Может быть, он выместит горе на Линни? Она и так уже выступила в роли жертвенного агнца — по собственному побуждению и по наущению своих родных. Так отчего бы ей не принести себя в жертву для того, чтобы облегчить горе мужа? Экстон страдал. Это мало кто видел и понимал, но душа мужа непрерывно болела.

Линни сошла по ступеням и направилась прямо к нему. И вот, уже ничего, кроме изрубленной куклы, не отделяло их друг от друга.

— Хочешь, мы с тобой немного погуляем? — сказала он первое, что пришло ей на ум.

— Погуляем? — Его лицо казалось темным от обуревавших его эмоций. Было очевидно, что уничтожение набитой тряпьем куклы не принесло ему облегчения.

— Ну… — Линни замялась.

— Если тебе хочется… заняться чем-нибудь иным… — Она замолчала, чувствуя, что кровь бросилась ей в лицо. Тем не менее взгляда не отвела.

Как ни странно, ее предложение смутило Экстона. Он нерешительно посмотрел на стоявшего в отдалении брата, потом снова перевел глаза на жену.

— Это что же, мой милый братец бросил тебя мне на заклание? Чтобы я излил весь гнев на тебя, а его не тронул. Стало быть, ты, жена, пришла, чтобы принести свое тело мне в жертву? Решила, так сказать, заделаться эдаким жертвенным ягненком?

— Я бы пришла к тебе в любом случае — и без всяких просьб с его стороны. Просто мне нужно было успокоить и утешить отца.

Об отце упоминать не следовало, и Линни, поняв это, молчала. С другой стороны, разговора об Эдгаре де Валькуре было не избежать, поэтому она решила впредь говорит Экстоном только начистоту. Обычно все удавалось уладить когда она говорила с ним откровенно. Линни приподняла юбки и перешагнула через валявшееся в пыли чучело. Теперь ее отделяло от Экстона каких-нибудь несколько дюймов.

— Пойдем со мной, Экстон. Выйдем за стены замка, когорый навевает на тебя печальные воспоминания. Побеседуем о моем отце и о том зле, которое он тебе причинил. Может быть, нам удастся наконец договориться до чего-нибудь путного и положить, тем самым, конец вражде между нами?

Лини положила руку ему на грудь и пристально на него посмотрела. В эту минуту она не думала ни о своем долге по отношению к родственникам, ни вообще о ком-либо из де Валькуров. Не думала она также и о том, что она не настоящая Беатрис и что у нее с Экстоном нет будущего. Она хотела одного — чтобы прошлое выпустило Экстона из цепких когтей и не причиняло ему больше такой ужасной боли. Больше всего ей хотелось, чтобы он ей улыбнулся — нет, не улыбнулся, а рассмеялся — весело, по-детски, высоко вскидывая голову.

— Ну, ты пойдешь со мной? ? повторила она, без страха выдерживая его взгляд.

Экстон схватил ее за обе руки с такой силой и чувством, что можно было подумать: вот сейчас, сию минуту и на этом самом месте он овладеет ею. Линни, признаться, и сама толком не знала — хочет она этого или нет, но — так или иначе — продолжения не последовало. Экстон лишь смотрел на нее потемневшими от страсти глазами, и во взгляде его читалось не одно только плотское вожделение, но и множество других чувств, которым Линни не могла бы подобрать более подходящего названия.

Перед ней стоял воин до мозга костей. Каждая его черта, могучее сложение, гордая посадка головы подтверждали это. Он еще не остыл после упражнений с двуручным мечом, и было ясно, что он просто изнывал от желания пролить кровь врага и швырнуть его изрубленное тело в пыль у себя под ногами. При всем том в ней, Линни, он врага не видел. Вернее, уже не видел. Теперь она понимала это, как никогда прежде.

Она приникла к нему и прижалась щекой к его груди.

— Пойдем, поговорим, Экстон. Добрая беседа никому не приносила еще вреда.

Леди Милдред рыдала, наблюдая за тем, как ее старший зарубил в куски ни в чем не повинное чучело. Она знала, что он чувствовал, поскольку испытывала подобные чувства. Эдгар де Валькур не имел права здесь находиться. У него никогда не было этого права. Ей даже, пожалуй, хотелось, чтобы Экстон его зарубил. По крайней мере, она с удовольствием проследила бы за тем, как голова де Валькура слетела с плеч и, оставляя за собой кровавый след, покатилась по пеням. Но дочь де Валькура сумела защитить отца от Экстона.

Хотя леди Милдред понимала, что эта женщина поступила правильно — да и не могла, в сущности, поступить по-иному, — ее действия вызвали у матери Экстона острое чувство неприятия. Теперь же эта женщина стояла перед Экстоном и что-то негромко ему говорила.

Леди Милдред подошла поближе — ей не хотелось, чтобы ее заметили, но какая-то неведомая сила не позволяла ей отойти от окна. Ее опасения были напрасны — стоявшая внизу во дворе пара, казалось, не замечала никого и ничего вокруг, хотя за нею тайно наблюдали десятки глаз.

Женщина во дворике тем временем сделала шаг вперед, и Экстон схватил ее за руки.

У леди Милдред снова на глаза навернулись слезы, а на сердце легла такая всеобъемлющая печаль, что ей стало да трудно дышать. Он уходил с этой женщиной. Ее сын, клявшийся отомстить за смерть отца и старших братьев, забыл про свой меч и направился вместе с женой к распахнутым воротам, за которыми открывался бескрайний простор и вид на лежавшую внизу деревушку.

Она отвернулась от окна и дала волю слезам. Прижавшись к каменной стене своего вновь обретенного замка, леди Милдред рыдала так, как не рыдала никогда в жизни даже в те трудные и полные горьких потерь годы, проведеные вдали от родного дома.

Считалось, что, вернувшись в Мейденстон, она достигла своей заветной цели. Это был триумф с привкусом горечи, но все-таки триумф, поскольку она и ее дети вернули отторгнутое врагами восемнадцать лет назад поместье.

Выяснилось, однако, что враги похитили у нее нечто более ценное, нежели наследственные владения. То, что она считала своим и только своим и не подозревала, что это можно у нее отобрать. Сердце Экстона.

Жгучие слезы градом катились по ее щекам. У нее забрали и Экстона тоже — помимо Уильяма, Ива и ее горячо любимого Аллена.

В силах ли она была пережить эту новую потерю — неизвестно. Но она знала наверняка — ей бы этого не хотелось.



Глава пятнадцатая

Они шли в полном молчании, но говорить и не требовалось. Как только они ступили за ворота замка, пыльная тропинка привела их в мир, наполненный звуками. Можно было подумать, что они удалились из дворца спящей принцессы — эту сказку им с Беатрис часто рассказывала Норма, намекая на то, что сестры любили подольше поваляться в постели. В замке стояла зловещая тишина, здесь же кипела жизнь — яркая, шумная, удивительная.

Линни чувствовала присутствие Экстона рядом, хотя смотреть на него пока не отваживалась. Они шли, глядя перед собой и не касаясь друг друга, но между ними явно существовала внутренняя, духовная связь. Линни, по крайней мере, в этом ничуть не сомневалась.

Задрав голову, она стала наблюдать за полетом соек. Легкокрылая парочка то совершала немыслимые пируэты, то мчалась на огромной скорости, падала к земле, то разделялась, чтобы через мгновение соединиться снова. Вспугнутый сойками бобер с плеском погрузился в воду, а дикая утка, призывно крякнув, поплыла во главе своего семейства подальше от берега, оставляя за собой на водной глади зыбкий, тотчас исчезающий след.

Линни уже почти забыла, что апрель на удивление красивый месяц. Впрочем, последние несколько дней и в самом деле были мрачными и неприветливыми, как и ее душевный настрой. Еще вчера на сердце у нее была лютая зима, а не зеленый, с золотом, второй месяц весны. Но сейчас Линни в полной мере ощутила весну.

? Я очень рада, что мы сбежали из замка, — сказала она, поворачивая в сторону крохотной речушки. — Может быть, удастся набрать полевых цветов, чтобы украсить обеденный стол. Или покои твоей матушки. Как думаешь, она примет от меня такой дар?

Линни уже не ждала от Экстона ответа — уж слишком долго он хранил молчание. Но вот он глубоко вздохнул, с шумом выдохнул, и у Линни появилась надежда, что вместе со вздохом из него вышла хотя бы часть снедавшей его ярости.

?Она примет твой подарок. В моей матери нет и десятой доли той злобы, какую на каждом шагу выставляет напоказ твоя бабка. Она не станет бросать на тебя убийственные взоры и разражаться руганью всякий раз, когда ты поворачиваешься к ней спиной.

— Но ты уверен, что, оказавшись без свидетелей в своих покоях, она не зашвырнет мой букет в угол — подальше от себя?

Экстон, наконец, удостоил ее взглядом.

— Кто знает? Может, и зашвырнет. Только почему это должно волновать тебя? Линни отвела глаза.

— Мне бы не хотелось причинять ей лишнюю боль. Однако чувствую, что сам факт моего присутствия в Мейденстоне оборачивается для нее настоящей пыткой. Уверена, что она предпочла бы увидеть на моем месте какую-нибудь другую женщину.

Он снова на нее посмотрел, и их глаза встретились.

— Я хотел на тебе жениться ничуть не больше, чем ты хотела за меня выйти. Но теперь, когда дело сделано, я не жалею о своем выборе.

— Но тебя будет вечно точить червячок сомнения, а все потому, что я — из де Валькуров. — На этот раз Линни говорила чистую правду, но это причиняло ей сильную душевную боль.

— Так тебе кажется? Хорошо. Тогда уточним: я не жалею, что взял тебя в жены, несмотря на то, что ты из семьи де Валькуров.

Хотя его признание не заключало в себе ничего особенного, Линни приободрилась.

— Но как же ты? — спросил он. — Сколько пришлось пережить тебе, когда выяснилось, что ты должна вступить в брак с человеком, который чуть не до смерти твоего брата и превратил отца из полного сил мужчину в сгорбленного старца?

Она попыталась было уклониться от ответа, но он повернул ее лицо к себе за подбородок. Ему важно было посмотреть в ее глаза.

— Ну… Я… конечно, сомневалась, но потом поняв какой ты на самом деле…

Ответ прозвучал двусмысленно, и на его губах появилась легкая, почти неуловимая усмешка.

— Было бы куда проще — и для тебя, и для меня, если бы нам довелось встретиться в другом месте, скажем, при дворе, — вынужден был признать Экстон. Он коснулся пальцами ее щеки, и от этой незамысловатой ласки сердце ее заколотилось.

Линии достигла того, чего хотела. Экстон явно подобрел и постепенно стал обретать миролюбивое расположение духа. Но и теперь, находясь среди вольного простора и слушая пение птиц и стрекот насекомых, Линни не могла забыть о замке и обо всем, что с ним связано.

— Ты как-то спрашивал меня о женихах, которые приезжали сюда за меня свататься. А сам ты ухаживал за женщинами? Была ли среди них такая, на которой ты бы хотел жениться?

Сказать по правде, Линни боялась его ответа, и с чего вдруг этот вопрос возник в ее голове? Тем не менее, затаив дыхание, она ждала, что он ей скажет.

— Я был слишком занят, пытаясь отвоевать то, что было отнято у нашей семьи. Поэтому о моей женитьбе даже не заговаривали. В этом смысле моя мать сосредоточила все внимание на Питере.

Линни почувствовала, как у нее с плеч будто свалился тяжкий груз. В его жизни, оказывается, не было женщины, которую он бы любил. Но облегчение, которое она испытала, скоро сменилось новым взрывом чувств.

— Но ты, однако, при всем том имеешь богатый любовный опыт… — Она замолчала, невольно высказав вслух свои потаенные мысли, и понадеялась, что Экстон не поймет, что она имела в виду. Но он, конечно же, все понял.

И улыбнулся — не слишком, впрочем, весело.

? Чтобы приобрести опыт… хм… в известного рода делах, мужчине вовсе не обязательно жениться или обзаводиться невестой.

Линни была напрочь сражена его ответом, хотя и понимала, что ревновать к прошлому глупо.

— Ты, значит, занимался этим… с другими женщинами? И наверняка их было немало, — все же сказала она.

Улыбка сошла с лица Экстона.

— Это не стоит внимания. Как не стоят внимания успехи рыцаря в учебном фехтовании, если он не проявил себя на поле боя.

Линни почему-то не слишком понравились эти его доводы. Что же получается — он тренировался на других женщинах, чтобы не ударить лицом в грязь перед женой?

— Такого рода упражнения женщинам запрещены, — пробормотала она.

— Если жених знает, что к чему, невесте вовсе не обязательно проходить курс обучения до брака.

Экстон взял ее руку и поднес тыльную сторону ладони к губам. Потом он тщательно перецеловал каждый ее палец, каждый суставчик, не сводя при этом с нее напряженных, внимательных глаз.

— По-моему, у нас с тобой неплохо получилось. Моя опытность и твоя невинность позволили нам достичь в отношениях такого накала, что летевшие от нас искры могли поджечь замок.

Линни ничего не сказала на это. Ей показалось, что атмосфера вокруг них — в прямом соответствии с его словами ? тоже стала нагреваться.

— Не стоит углубляться в прошлое, ? продолжал между тем Экстон, — ведь женился я на тебе. И только тебе я принес в дар золотые цепочки с рубинами. — Его рука скользнула к ее талии, а потом ниже, к бедрам, где золотые звенья цепочек нашли себе пристанище в складках ее обнаженной плоти.

— Итак, Беатрис, я ни о чем не жалею. А ты? Беатрис…

Услышав имя сестры, Линни невольно вздрогнула и напряглась, как натянутая струна. На несколько минут она забыла, кто она такая и зачем вышла за Экстон муж.

Экстон сразу же почувствовал ее реакцию, убрал руку ее тела и даже сделал шаг в сторону.

— Глупый вопрос, да? Я совсем забыл, что твой брат страдает от ран, которые ему нанес я. Да и семья твоя по моей милости распалась.

Линни не знала, что ответить. Ну почему, почему она должна зваться Беатрис? А потому, что Экстон сказал правду. Мейнард лежал при смерти, а семья и в самом деле разодрана на части — и даже в еще большей степени, нежели он предполагал. Тем не менее эти мрачные реалии жизни печалили ее не так сильно, как большой обман, в котором Линни отвели главную роль. Линии подняла на него глаза, более всего на свете желая открыть ему правду.

— Экстон… я… давно хотела тебе сказать…

— Молчи. Ничего не надо говорить. Разговоры о твоих родственниках меня утомляют. Тут мы вряд ли сможем с тобой договориться. По крайней мере сейчас. — Он провел рукой по волосам и перевел взгляд на поросший лесом берег речушки. — Но настанет день, когда это произойдет. Я очень надеюсь. Ну а теперь… иди и собирай цветы — ты же этого хотела? Не стоит забивать себе голову тем, что ожидает нас в замке..

Их глаза снова встретились, и Линни впервые посмотрела на мужа не как на лорда и воина, а как на самого обыкновенного смертного человека.

Что ж, коли он стремится хотя бы на время забыть о навязанной ему судьбой роли грозного сеньора, то и ей, стало быть, позволено оставить на время мысли о Беатрис. Рассказать ему правду — значит разрушить установившийся сейчас между ними хрупкий мир. Хотя она знала, что пытается всего лишь оттянуть неизбежный печальный финал, ей хотелось притвориться — пусть всего на несколько часов, но их союз — дело вовсе не пропащее. Но главным было не это — ей хотелось убедиться, что он любит, потому что она, потому что она… Линни вздрогнула — на этот раз от ужаса — слишком невероятной была мысль, которая пришла ей в голову. Она вдруг поняла, что полюбила этого человека.

Пресвятая Дева! Она оказалась много глупее, нежели думала ее бабушка!

Слезы затуманили ей глаза, поэтому она не заметила, как наступила на длинный шитый золотой нитью подол платья и едва не упала. «Это платье Беатрис», — напомнила она себе.

? Да, — пробормотала Линни, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно, — ты прав. Не будем забивать себе голову, позабудем про все печали — хотя бы на несколько часов.

С этими словами она нагнулась и сорвала желтый цветочек руты.

— Видишь? Помогает выгонять глистов.

Экстон окинул и цветок, и жену бесстрастным взглядом.

— Есть ли на свете такая травка, которая помогает забыться?

Линни почувствовала, как у нее от нежности к этому большому и сильному человеку сжалось сердце.

— Говорят, что валериана помогает избавиться от дурных снов. Но память… — Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто видела в первый раз в жизни. — От дурных воспоминаний позволяет избавиться одно — время.

— А какие травы отбивают голод?

— Голод? Если ты голоден, то можно поискать землянику или чернику. Есть также съедобные корешки…

— Я не такого рода голод имею в виду, Беатрис. — Линни решила упорно не обращать внимания на имя сестры, а вникать в смысл им сказанного. Экстон говорило голоде тела, о вожделении, а вовсе не о пище. Врезавшаяся в ее обнаженную плоть золотая цепь мигом напомнила ей об этой сфере бытия.

— Существуют травы, которые помогают… обуздать голод и такого рода.

— Я, знаешь ли, не стал бы его обуздывать, а попытался бы его утолить. — Тут он придвинулся к ней и пошел рядом — бок о бок.

— Есть ли здесь трава или человек, которые помогли бы мне утешиться? Предупреждаю, в этом смысле я очень голоден, — добавил он, направляя свои шаги в сторону тенистой тисовой рощи.

Дрожь вожделения и ожидания волной пробежала по телу. Временами Линни представляла себе Экстона диким зверем, эдаким черным медведем, сошедшим с герба де ла Мансе. При этом себя она видела в роли жертвы и тряслась от страха. Но теперь она находила подобное распределение ролей волнующим и даже весьма соблазнительным.

Они все дальше и дальше углублялись в заросли — до тех пор, пока буйная весенняя зелень не скрыла от их взглядов замок. В рощу не долетали никакие звуки, кроме цокота белок, перепрыгивавших с ветки на ветку, и клекота паривших в небе над их головами ястребов. Здесь они были одиночестве. У Линни учащенно забилось сердце. Она не хотела и одновременно страстно желала того, чтобы это произошло между ними прямо здесь, в рощице. Страсть воспламенила се, и временами ей начинало казаться, что она может стать причиной лесного пожара.

Экстон прижал свою жену к огромному тису. Это было старое-престарое дерево, под чьими ветвями находило пристанище не одно поколение влюбленных. Но никогда еще старый тис не был свидетелем такой кипучей, бешеной страсти. При этом захватившее Экстона чувство — помимо вожделения отличалось невероятной, почти мистической глубиной и потому было выше страсти и именовалось любовью. Да, это была любовь.

Просто Экстон, прижимая тело жены к теплой шершавой коре тиса, об этом еще не знал, а если и догадывался смутно о чем-то подобном, то не находил слов, чтобы это объяснить. Он упорно смотрел в ее сине-зеленые, цвета моря глаза, словно в надежде прочитать в них ответ на свой не высказанный пока вопрос.

Любовь ли это? Или просто вполне объяснимая тяга мужчины к красивому, исполненному неги и страсти женскому телу? Если бы Экстона спросили, что ему нужно от жены, он бы, не задумываясь, ответил: добра, ласки, преданности — чего же еще?

Овладевая Линни под раскидистым, корявым от груза прожитых веков деревом, он вбирал в себя ее вкус, запах, даже звуки, которые она издавала в процессе соития. И при этом был убежден, что все происходит именно так, как он думал. Не более того. Ни в коем случае. Просто его жене удалось поселить у него в душе мир и одарить страстными ласками, на которые способна далеко не всякая женщина. От этого на его месте не отказался бы ни один мужчина, да и чувствовал бы при этом, наверное, то же самое, что и он. Любовь не имеет ничего общего со всем этим — да и не может же он испытывать любви к дочери де Валькура.

Тем не менее ему приходило в голову, что между ним и женой могло бы установиться со временем чувство обыкновенной человеческой приязни. Если она докажет ему свою преданность и будет вести себя, как положено доброй жене…

Ну и конечно, если она подарит ему сына и будет и впредь его ублажать… тогда… тогда… кто знает? Может быть, он даже сумеет ее полюбить… Может быть.

Они вернулись назад, когда наступили сумерки и небо над Мейденстоном сделалось пурпурно-алым. Бледный диск луны уже маячил на горизонте, обещая вскоре налиться отраженным золотом солнца. «Хорошая примета», — подумала Линни.

Завтра наверняка будет прекрасный день. Она закинула за плечи растрепавшиеся и спутанные волосы. Ноги у нее промокли, а зеленые пятна и засохшие разводы грязи на подоле, казалось, делали явным даже для самых недогадливых, чем они с Экстоном занимались в рощице.

Но она была спокойна — так же, как и он, хотя по выражению лица трудно было с уверенностью определить его состояние. Рука его покоилась у нее на талии и время от времени ласково касалась бедра.

Когда они вышли из зарослей на тропинку, которая вела к замку, и увидели два факела, обозначавшие створ ворог. она, повинуясь внезапно возникшему порыву, тоже обхватила его рукой за поясницу.

— Ты боишься возвращаться в замок? — спросил Экстон — Боюсь ли я? — эхом отозвалась Линни. Слово «боюсь не вмещало в себя множество противоречивых чувств, нахлынувших на нее при возвращении в замок. — Нет, пожалуй. Просто мне бы хотелось… чтобы в Мейденстоне наконец установились покой и мир.

— «Наконец»? Неужели в Мейденстоне не было мира до моего появления? — Он остановился, чтобы получше всмотреться ей в лицо. — Интересно, какую жизнь вели обитатели замка до того, как я раскинул лагерь под его стенами?

«Никчемную, — едва не выпалила Линни в ответ. До того, как в моей жизни появился ты, она была пустой, скучной и одинокой», — вот что ей хотелось сказать Экстону. Впрочем, в этих словах не было всей правды. Ведь раньше не сознавала этого, поскольку не знала, что бы иначе. Когда же в ее жизни возник Экстон и заполнил ее сердце до краев, только тогда она поняла, насколько пустым и бессодержательным было ее прежнее существование.

— Их жизнь была проста, и в ней почти ничего не происходило, — произнесла она после минутного раздумья. — И что, в ней не было покоя?

В ответ она только пожала плечами, и тогда Экстон сказал:

— Настанет такой день, Беатрис, когда жизнь в замке снова сделается простой и спокойной.

— Но что-то в ней все же будет происходить? — спросила она. Поскольку Экстон снова назвал ее Беатрис, она разволновалась и выпалила первое, что ей пришло в голову.

Экстон взял ее лицо в ладони и приник губами к ее рту. Линии невольно отметила про себя, что в его поцелуе — помимо страсти — присутствовало что-то еще, чему ей не удавалось подобрать названия.

«А ведь он крайне редко награждает меня поцелуями», — подумала она, когда муж медленно от нее отстранился. Ей вспомнился поцелуй на свадьбе — вот, пожалуй, и все. Когда они предавались любви, ничего подобного не происходило.

Но сегодня все было по-другому. Сегодня он поцеловал ее сначала у дерева, а потом во второй раз — когда они упали на траву. И вот теперь — в третий раз!

Определенно, сегодня между ними что-то произошло. Интересно, он почувствовал это или нет? Понимает ли он, что она его любит? Неужели она себя выдала каким-нибудь словом или поступком?

Она стала всматриваться в его лицо, испытывая страх и надежду одновременно. Но тут его внимание привлек крик, и он отвернулся. В их сторону мчалось во весь опор трое всадников в сопровождении собаки. «Это псина Питера», — отметила про себя Линни, когда всадники подскакали поближе. Одним из них был Питер собственной персоной, другим — сэр Морис, а третьим — незнакомый ей рыцарь.

— Как дела, брат? — осведомился Питер, сдерживая разгоряченного скакуна. Поскольку его спутники держались в отдалении, он стал продолжать по-дружески подтрунивать над Экстоном. — А мы-то уж подумали было, что на тебя напало какое-нибудь лесное чудище. Но теперь-то я вижу, что никакого чудища небыло и в помине, а тебя увлекла за собой в чащу лесная нимфа — и долго от себя не отпускала.

— Все может быть, — отозвался Экстон, прижимая Линни к себе. — Но я тронут твоей заботой, — добавил он сухо.

— На самом деле нас подвигла на розыски леди Милдред, — вступил в разговор сэр Морис, но сразу же осек заметив, что Экстон нахмурился, а Линни поежилась.? Ей не хотелось, чтобы вы опоздали к обеду, — после секундной заминки закончил он все же фразу.

— Поедешь со мной верхом? — спросил Питер, подавая Линни руку.

Младший де ла Мансе с любопытством на нее поглядывал — видно было, что ему до смерти хочется узнать, как ей удалось поладить сЭкстоном и укротить его бешеный характер. В ответ Линни красноречиво склонила голову на плечо Экстона, хотя и подумала, что это получилось у нее несколько театрально, да и слишком уж смело.

Экстон, впрочем, неудовольствия не выразил, а у Питера на лице появилась широкая насмешливая улыбка.

— Мы пойдем пешком, — заявил Экстон. — Так что прошу вас всех возвращаться. Уж позвольте нам возвратится в замок нормальным шагом, а не галопом. И пусть не беспокоится — к обеду мы успеем.

Сэр Морис и бывший при нем рыцарь согласно кивнули, дав шпоры своим коням, поскакали к замку. Питтер исполнить волю брата не торопился. Он стал скакать перед ними, демонстрируя великолепное умение править лошадью.

— Скажи, Экстон, должен ли я объявить твоим ли что гроза миновала, и теперь они могут без страха выходить тобой на учебный поединок — независимо от того, какой вид оружия ты для этого изберешь — меч ли, копье, или другое?

Экстон окинул младшего брата мрачным взглядом.

— Можешь им передать, что если у меня появится желание кого-нибудь из них как следует отколотить во время учебного поединка, то я начну с тебя.

Угрозы Экстона, впрочем, мало отразились на радостном состоянии духа Питера; он беззаботно рассмеялся, дал шпоры коню и понесся к воротам замка в сопровождении верного Мура.

«Что ж, Питер имеет все основания веселиться», — подумала Линни, когда они с Экстоном выбрались на широкую пыльную дорогу, которая вела к замку. Он полагает, что обстановка в замке постепенно входит в нормальное русло. Даже Экстон, несмотря на то, что мать явно не одобрила его женитьбу, выглядел сейчас куда более спокойным и уравновешенным по сравнению с тем, каким он был после стычки с сэром Эдгаром. Близость с женой в лесу хорошо на него повлияла. Питер был прав, отсылая Линни к Экстону.

Тем не менее мир, установившийся между нею и Экстоном, странным образом отразился на ее положении в замке, сделав его еще нестерпимее. Она полюбила Экстона, и в этом уже не могло быть никаких сомнений. И при этом была обязана его предать, да что там «обязана», — она уже предала его, когда произнесла у аналоя ложную клятву! Это ужасно мучило Линни, но она не знала способа, как открыть ему обман, не причинив никому еще большего вреда, в том числе и себе.

Оттого-то любовь к Экстону доставляла ей мучительные страдания.



Глава шестнадцатая

Настроение у собравшихся за пиршественным столом людей было самое разное. Солдаты де ла Мансе во главе с Питером, казалось, веселились и радовались от души. Возвращение леди Милдред являлось свидетельством того, что их многолетняя борьба успешно завершилась, они видели в ней символ своей победы. Сама же леди Милдред лишь старательно изображала веселье, не желая разочаровывать своих вассалов. Линни сидела неподалеку от матери Экстона и видела, каких усилий ей это стоило. Улыбка на ее лице была словно наклеенная, а руки дрожали. Кроме того, за весь вечер она ни разу не посмотрела Линии в глаза.

Экстона, судя по всему, тоже терзали противоречивые чувства. Он сидел между женой и матерью, но сэра Эдгара за столом не было видно вовсе. Линни сделала все, что был ее силах, чтобы отец остался у себя в комнате и не попадался на глаза новым хозяевам. При всем этом Линни знала, что спокойствие Экстона обманчиво и он тогда лишь обретет покой, когда молодой герцог Генрих вынесет окончательное решение по поводу замка Мейденстон и его бывших владельцев Эдгара и Мейнарда де Валькуров.

Тем временем грандиозный обед, состоявший из двенадцати перемен, продолжался. За молочными поросятами следовал пирог с дроздами, затем шли жареный лебедь, устрицы, паштеты из дичи и — во множестве — тушеные и вареные овощи, фрукты и огромные круглые хлебы. Гостей развлекали менестрели, музыканты и жонглеры, среди которых был даже пожиратель огня.

Сидевшие за нижним столом люди ели в свое удовольствие, пили в огромном количестве эль и отчаянно веселились, те же, кто сидел за господским столом, вели себя сдержанно, ели и пили в меру.

Первой покинула пиршественный стол леди Милдред, которую проводил до отведенных ей покоев ее сын Экстон де ла Мансе. Линии осталась за столом, чтобы дождаться возвращения и, пожелав ему спокойной ночи, тоже удалиться к себе. Ее провожал сильно подвыпивший Питер, который в этом состоянии куда больше напоминал мальчишку, нежели взрослого мужчину. Как обычно, за ним следовал его огромный пес.

— Я сказал матери, что вы с Экстоном отлично ладите. Думаю, после событий сегодняшнего дня в этом вряд ли кто усомнится.

Тут он зацепился шпорой за лежавший на полу ковер и рухнул бы на каменные плиты, если бы не ухватился за ошейник Мура и не удержался на ногах. Восстановив равновесие, Питер ласково потрепал пса за уши и глупо улыбнулся Линии.

— Сегодня великий день для всех де ла Мансе.

Линни бросила взгляд на лестницу, которая вела на третий этаж, где находились теперь покои Питера и Экстона.

— Мне кажется, что далеко не все де ла Мансе счастливы, как ты.

— Мать к тебе привыкнет — дай срок. Она женщина хорошая. В сущности, более достойной леди я не встречал за всю свою жизнь.

Не выпуская из рук кожаного, с металлическими шипами ошейника Мура, Питер отвесил Линни галантный поклон.

— Позволь пожелать тебе доброй ночи, миледи. Мне нужно вернуться в зал, поскольку там сейчас начнут заключать пари…

Он неожиданно замолк, застыдившись чего-то. Это могло бы показаться Линни смешным, если бы ей в голову не вкралась мысль, что смущение Питера имеет непосредственное отношение к ее особе.

— Какое такое пари, Питер? — вкрадчиво спросила она. — Ты просто обязан мне рассказать!

Питер уже пятился к лестнице. Хотя его лицо и покраснело то ли от стыда, то ли от выпитого, широкая озорная улыбка по-прежнему растягивала его рот.

— Ну… я побился об заклад, что Экстон не успеет опрожнить и половины кувшина с вином, как его снова потянет тебе!

? Питер! — с возмущением воскликнула Линни, но того и след простыл.

На лестнице, между тем, послышался грохот, из чего Линни сделала вывод, что де ла Мансе-младший упал с лестницы и кубарем покатился вниз. «Так ему и надо, — мстительно подумала Линни. — Пусть не заключает дурацких пари.»

На самом же деле, ей тоже было интересно — сколько пройдет времени, прежде чем Экстон окажется в ее опочивальне.

Когда он пришел, она уже лежала в постели и была готова к любовной битве. В этот момент Линни не думала ни о пожилой женщине, поселившейся в покоях неподалеку, как, впрочем, не думала ни о своей бабке, ни о брате. Она даже позабыла на время о своей любимой Беатрис, поскольку их с Экстоном тела, повинуясь голосу страсти, слились в единое целое, а души устремились в выси, где не было места размышлениям обо всем низменном. Правда, это продолжалось недолго.

Потом ей в голову пришла мысль, что над будущим она не властна, но над настоящим власть все-таки имеет, а посему ей следует извлечь как можно больше радости из авантюры, которая именовалась ее браком. Как можно больше ибо после нескольких дней, в лучшем случае, недель ее ожидали бесконечные годы печали и душевной пустоты.

Следующая неделя прошла относительно спокойно. В Мейденстоне зажили по новым правилам, которые, знаться, мало отличались от прежних. Но теперь слугами командовала Линии, а не ее бабка. Она утверждала ежедневное меню и ведала самым ценным из припасов — специями. Кроме того, она заправляла кухарками и поварятами, а так же всеми работниками, которые приходили за чем-нибудь в замок. Поначалу Линни полагала, что хотя бы часть забот возьмет на себя леди Милдред, но этого не случилось. Большую часть времени мать Экстона проводила у себя в комнате в компании своей личной служанки. Правда, в течение дня к ней то и дело заходили сыновья.

При всем этом леди Милдред не стремилась вести жизнь затворницы — вместе со всеми она усаживала стол в полдень и, разумеется, ходила слушать с утра мессу. Когда ей приходилось встречаться с Линни по надобности, их общение носило вполне сердечный характер, но было очень коротким. Начинателем этих коротких встреч всегда оказывалась Линни, придумывавшая для них различные предлоги.

Достаточно ли удобны ее покои? Довольно ли у нее свеч, чтобы можно было по вечерам заниматься вышивкой? Так ли приправлены, как она любит, блюда за обедом. На все эти вопросы леди Милдред давала исчерпывающие ответы, которые исключали дальнейшие расспросы со стороны Линни. Да, покои ее вполне устраивают. Нет, лишних свечей ей не нужно, достаточно и те что есть. Да, в пище ровно столько специй, сколько нужно. Даже если Экстон и замечал скрытую недоброжелательность в отношениях между женщинами, то никогда об этом не говорил. И уж, конечно, Линни ни словом не обмолвилась ему о своих чувствах по этому поводу. Тем не менее она очень сочувствовала пожилой даме. Леди Милдред, хотя и оказалась снова в стенах родного дома, никакой особой радости, очевидно, от этого не испытывала.

Зато Линии, живя под крышей Мейденстона, была счастлива, даже несмотря на нависшую у нее над головой угрозу разоблачения. Мейнард продолжал пребывать в беспамятстве, отец молчал и ходил погруженный в свои мысли, леди Милдред пестовала свою тоску по прошлому. Но у Лини был Экстон, и все остальное меркло перед тем светом, который он привнес в ее жизнь.

Воздействие, которое муж оказывал на Линни, было огромно, награждал ли он ее долгим пронизывающим взглядом или заключал в крепкие объятия перед тем, как лечь с ней в постель. Линни, можно сказать, жила ожиданием его слова или внимательного доброго взгляда. Даже когда он просто поддерживал ее за локоть, прикосновение это рождало в ней глубинную лихорадочную дрожь. Хотя она и понимала, что это почти гармоничное сосуществование с мужем не продлится долго, все в ней противилось такому исходу.

Более того, Линни очень хотелось забеременеть от Экстона и подарить ему ребенка — хотя при том, как сложились обстоятельства, такое желание выглядело нелепым. Она знала его всего несколько недель, но этот замысел окончательно зрел в ее голове. Рождение ребенка, по мысли Линни, должно было обеспечить ее любимому Мейденстону окончательное примирение и длительное процветание в будущем.

Только ничего бы из этого не вышло. Рождение ребенка только бы ухудшило и без того сложную ситуацию, поскольку ребенок был бы признан незаконнорожденным — в том, разумеется, случае, если бы старая леди Хэрриет вообще позволила бы ему появиться на свет.

Линни вздрогнула и прижала ладошку к своему пока еще плоскому животу. Одно она знала наверняка — как бы ни сложилась ее жизнь, старую злую бабку к своему будущему ребенку она не подпустит. Никогда. Если понадобится, свое чадо она будет защищать зубами и ногтями.

Линни всячески пыталась избавиться — хотя бы на время — от этой, сделавшейся чуть ли не навязчивой, мысли о ребенке. Бесполезные волнения могли лишить ее последних крох счастья, которые ей еще оставались. А этого она допускать не хотела.

Потом настала пятница, День святой Феодоры, умер ее брат Мейнард. Это вызвало дополнительные трудности, избежать которые было невозможно.

— Он ушел от нас, — беспомощно бормотал ее отец, в углу комнатушки священника, в то время как Лини наблюдала за приготовлениями к похоронам. — Ушел навсегда.

— Никогда он с нами, в общем-то, и не был, — пробормотала Линни, хотя ее отец был слишком погружен в свои мысли и в свою скорбь и вряд ли бы услышал ее замечание даже если бы она прокричала эти слова у него над ухом

Она брила холодные ввалившиеся щеки Мейнарда, Норма обмывала ему тело, руки и ноги. В комнате стоял затхлый запах, который служанка окрестила запахом смерти. Сказать по правде, Линни ощущала его уже с неделю и думала, что ей, возможно, не следовало продлевать страдания Мейнарда, а надо было позволить ему умереть в первый же день. У нее задрожала рука, и лезвие бритвы впилось в щеку брата. Крови, однако, не было, и это настолько поразило Линни, что руки у нее задрожали еще сильнее.

— Не могу я это делать, — пожаловалась она. — Не могу, и все тут.

Служанка отобрала у нее бритву.

— Позаботься о том, чтобы обрядить его, как надо — уж я сама его добрею.

— Он от нас ушел, он от нас ушел, — безостановочно повторял сэр Эдгар. Можно было подумать что он читает молитву, которая только и может его поддержать. Как ни странно, им удалось завершить все приготовления, хотя Линии казалось, что она вот-вот сойдет с ума от монотонных причитаний отца. Зачем ей без конца напоминать о смерти брата? Она и без того знала, что все надежды ее семьи отныне будут покоиться на ее хрупких плечах. Ей предстояло принять на себя ответственность за судьбу бабки, отца и любимой сестры.

«Если обо всем этом думать, ? решила Линии, — то можно и рассудка лишиться». А такой роскоши — при сложившихся обстоятельствах — она никак себе позволить не могла. Обхватив себя руками за плечи, она украдкой посмотрела на отца.

— Умоляю, Норма, забери его отсюда. Уведи куда-нибудь — вот и Фрайан тебе поможет…

— А как быть с телом сэра Мейнарда? Где мы будем его хоронить?

Линии старательно вытерла чистой тряпкой руки. Ах, если бы она могла вот так же стереть из своего сознания чувство обреченности, которое охватило ее после смерти брата!

— Я поговорю об этом с сэром Экстоном. А ты помни — отец ни в коем случае не должен попасться новому лорду на глаза, — со значением посмотрев на Норму, добавила Линни.

Экстона она обнаружила в большом зале, где милорд отдавал распоряжения на день. Сама Линни ни разу не видела, как занимался ежедневными насущными делами ее муж, но по слухам знала, что непосильного бремени на крестьян деревеньки Мейденстон он возлагать не стал. К тому же он создал здесь суд, и Норма рассказывала, что он засадил в темницу дубильщика кож за то, что тот в пьяном виде отлупил свою жену — племянницу Нормы. Новый лорд оставил также в распоряжение крестьян строевой лес, что бы они могли восстановить сожженные во время осады амбары и склады, и не взял за это никакой платы. Поговаривали и о том, что милорд собирается ввести празднование начала весенней посевной, приуроченное ко Дню святой Дафны, которое будет сопровождаться народными гуляньями со всевозможными состязаниями.

«Что и говорить, этот человек умеет привлечь на свою сторону сердца подданных — и своей жены тоже», — подумала Линии, останавливаясь у открытой двери и заглядывая внутрь.

Он сидел в резном кресле сеньора, к которому был придвинут стол, а перед ним стояла редкая цепочка просителей. В данный момент Экстон выслушивал крупного грузного мужчину, чья одежда была обсыпана как пудрой какой-то странной белой пылью. «Мельник», — смекнула Линии. За спиной мельника стояли молодая женщина приятной наружности и юноша, на лице которого было написано уныние. Мельник, о чем-то взволнованно повествуя, отчаянно жестикулировал, время от времени тыча пальцем в молодую, пару. Линни овладело сильнейшее любопытство, и она невольно подалась вперед, чтобы узнать, о чем шла речь.

— …оказался ленивым и ужасным мотом. У него нет денег, чтобы заплатить налог за женитьбу, — жаловался мельник, с негодованием глядя на молчавшего, как истукан, парня.

Экстон откинулся на спинку кресла и потер пальцем бородок.

— Я так понимаю: ты вносить плату за свою дочь и ее жениха не намерен.

— Если он не может заплатить, стало быть, жениться еще рано! — воскликнул мельник, багровея от злости.

— Но, отец… — вступила было в разговор девушка, ? только сразу же замолчала, заметив негодующий жест мельника. Линни стояла достаточно близко, чтобы видеть, как ее глаза наполнились слезами. Юноша же в надежде успокоить невесту робко обнял ее за талию, хотя мельник при виде подобной развязности нахмурился еще больше. Это почти осознанное движение тронуло Линни до глубины души. Перед ней были двое влюбленных, которых жадный отец невесты намеревался разлучить, чтобы не платить положенный в таких случаях налог лорду. Она перевела взгляд на Экстона и заметила, что он на нее смотрит. Если он и удивился, увидев ее в зале, то никак этого не показал — его светло-серые глаза хранили бесстрастное выражение. Через минуту он снова перевел взгляд на мельника и его несчастную дочь.

— Коль скоро они вступили в связь, не освященный таинством брака, и при этом не имеют возможности внести соответствующую подать, мне остается одно: повелеть чтобы их выставили на день к позорному столбу, дабы жители деревни получили возможность на их примере убедиться в серьезостности сего деяния. Потом, когда у девицы вырастет живот, ее снова выставят у позорного столба, чтобы еще раз напомнить о последствиях, которые означенный грех может иметь. Разумеется, когда у нее родится ребенок, мать и дитя придется разлучить. Ублюдок не должен…

Дикий вопль, который издала молодая женщина, заглушил последние слова Экстона.

— Нет! Я не отдам свое дитя! Вы не можете, не должны его у меня забирать!

Если бы юноша не поддержал молодую женщину, она, вероятно, упала бы на пол. Надо сказать, что Линни была поражена случившимся ничуть не меньше обезумевшей от горя дочери мельника. Широко распахнув глаза, она смотрела на мужа, который вынес столь жестокое решение. Тот, однако, смотрел на мельника, а не на его рыдающую дочь. Когда Линни тоже перевела глаза на этого человека, она заметила, что его лицо из багрового сделалось пепельно-серым.

— Ну так как, мельник? Ты сам привяжешь дочь к позорному столбу или мне отрядить для этого своих людей? — осведомился Экстон. — Привязывать к столбу будем завтра, поскольку сегодня уже поздно. Привезешь ее с самого утра, чтобы жители Мейденстона смогли налюбоваться ею и подольше и усвоить, что девице так поступать нельзя.

Мельник молчал, будто воды в рот набрал. Было очевидно, что не такого сурового приговора он услышать из уст лорда

Но… милорд, я не знал… — Мельник снова замолчал, и в зале слышались только рыдания его несчастной дочери. Линни была больше не в силах выносить ее вопли. Она решительно направилась вперед, но взгляд Экстона приковал ее к месту. И тут заговорил мельник:

? Хорошо, милорд, я заплачу подать за свою дочь и этого сына. ? хотя он произнес эти слова очень тихо, все участники их услышали. Дочь мельника сразу прекратила рыдать и подняла залитое слезами лицо на отца. На бледной физиономии ее жениха затеплилось выражение надежды. Экстон ухмыльнулся.

— Ты заплатишь только половину подати, мельник. Жениху же придется поработать после захода солнца, чтобы внести недостающую часть суммы.

— Благодарю тебя, милорд, — приободрился юноша. Прижимая к себе невесту, словно величайшую драгоценность, он не уставал при этом низко кланяться Экстону. ? Благодарю тебя.

— Не благодари заранее, парень. Поскольку я прослежу, чтобы тебе поручали самую грязную и тяжелую работу. В твоем возрасте уже пора чувствовать мужскую ответственность, ведь ты собираешься произвести на божий свет человека. Если ты не в состоянии стать для него примером, в мои обязанности входит научить тебя этому. — Некоторое время Экстон молчал, а потом добавил: — Смотри, чтобы мне не пришлось всерьез взяться за твое обучение.

Потом Экстон подал знак сенешалю, и тот вывел кланяющуюся и благословляющую сеньора троицу из зала.

Пораженная, Линии не могла отвести взгляда от мужа. Он был суров — да, особенно по отношению к молодому человеку, но назвать его несправедливым было не правильно. Ему удалось заставить раскошелиться скуповатого мельника и доходчиво объяснить, что такое долг и ответственность легкомысленному юноше. Линии наконец-то поняла — намерения выставлять у позорного столба дочь мельника у него не было.

Ну есть ли на свете мужчина, который бы обладал такими же достоинствами, как Экстон? Ничего удивительного в том, что она его полюбила. Когда он жестом предложил ей подойти поближе она с готовностью ему подчинилась, поскольку надеялась на чувство справедливости и полагала, что он сможет бесстрастно рассмотреть ее просьбу. Как ни странно, Экстона порадовало присутствие на его утреннем приеме. Он довольно ловко утер носа зазнавшемуся скупердяю-мельнику и весьма доходчиво объяснил легкомысленному юнцу, что такое чувство долга и ответственности перед семьей. Жена стала свидетельницей его маленькой победы, и он испытывал от этого законное чувство гордости. В том, что она оценила его ум и проницательность, он был уверен. Об этом свидетельствовали блеск ее глаз и горячий румянец, проступивший на щеках.

— Не хочешь ли присесть? — спросил Экстон, указывая на стул, стоящий рядом с его величественным креслом.

— Нет, милорд. Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы мешать твоим важным делам.

— И вовсе ты мне не мешаешь. Итак, скажи на милость, что я могу для тебя сделать? — И для себя тоже, подумал он, поскольку почувствовал сильнейшее напряжение в паху, которое появлялось у него всякий раз, когда он ее видел. Хорошо еще, что он сидел за массивным столом, который скрывал от посторонних глаз нижнюю часть его тела.

Линии направилась к нему медленной и нерешительной поступью, и Экстон сразу подметил ее нервозность. Он смотрел на жену и пытался понять причину ее внутреннего напряжения. Неужели она заметила, как сильно он ее хочет? А может, дело в том, что ее тоже снедает желание — под стать его собственному? Эта мысль настроила Экстона на игривый лад, и он, облокотившись о дубовую столешницу, стал дожидаться, что она ему скажет.

— У меня… У меня есть для тебя известие, милорд. И просьба, с которой я хочу к тебе обратиться. Не сомневаюсь, что ты уважишь ее, ибо тебе присуще чувство справедливости, в чем я имела возможность только что убедиться.

Экстон доброжелательно улыбнулся жене.

— Какое же известие ты мне принесла? И в чем заключается твоя просьба?

Прежде чем начать, Линии тяжело вздохнула, и Экстон вдруг понял, что и просьба, и известие ничего особенно приятного ему не обещают.

— Я бы хотела, чтобы прах моего брата был захоронен в алтаре часовни замка. И по знатности своего происхождения, и оттого, что он пал, защищая Мейденстон от врагов, Мейнард вполне этого достоин…

— Нет!

Слово сорвалось с его уст прежде, чем он успел выслушать до конца просьбу жены. Впрочем, ответ в любом случае был бы отрицательным.

— Ни в коем случае! — снова гаркнул он, поднимаясь на ноги во весь свой богатырский рост и одновременно отодвигая от стола массивное резное кресло.

Щеки у его жены разом побелели, поскольку она не ожидала от него такой суровой отповеди. Экстону поначалу даже стало ее немного жаль ? но, черт возьми, есть у этой женщины разум или нет?

Мейнард де Валькур был его смертельным врагом. Этот человек приложил все силы, чтобы зарубить его, Экстона, на поединке. Кроме того, он был сыном старого разбойника Эдгара де Валькура, который отобрал у де ла Мансе наследственные владения, а следовательно, и сам являлся таким же разбойником. И Мейнард — пусть косвенно — способствовал убийству его отца и старших братьев. А теперь он умер сам…

Услышав это известие, Экстон против ожидания не испытал особой радости. Ощутил лишь некое успокоение, и только. Но одновременно с этим в нем снова подняло волна гнева. Чтобы эти проклятые де Валькуры стали его преследовать даже после своей смерти? Хотя смерть Менарда означала, что реальных претендентов на замок Меденстон и его угодья больше не существует, это никак не могло изгнить прошлого. Он, Экстон, не позволит, что бы останки его врага покоились в часовне Мейденстона!

Экстон ненавидел всех де Валькуров и, если на то по в данную минуту ненавидел и свою жену тоже. Неужели она будет держать вечно сторону его врагов? Как она не понимает, что ее будущее находится теперь в руках только одного человека — нового лорда Мейденстона, то есть в его, Экстона руках?

— Если ты собираешься лить по этому поводу слезы — прошу в моем присутствии этого не делать. Если ты хочешь его похоронить, то выбери для этого самый бесполезный участок земли — не годный ни под посев, ни под выпас. И главное — раз и навсегда забудь о том, что кости Мейнарда найдут упокоение в замковой часовне, где по праву должны покоиться тела моего отца и старших братьев!

Экстон сорвался на крик, и головы тех, кто находился в зале, как по команде, повернулись в их сторону, хотя злость его была направлена исключительно на Линни.

— И никогда больше не заговаривай со мной на эту тему. Никогда!

Потом, хотя просители все еще ожидали его, он повернулся на каблуках и торопливо вышел из зала, скрывшись в его боковой арке и с грохотом захлопнув за собой дверь.

Находясь в крохотной комнатенке рядом с сокровищницей, леди Милдред могла наблюдать за поспешным уходом сына. Грохот тяжелой дубовой двери, который сопровождал его уход, пришелся ей по сердцу. Если бы между комнаткой, где она сидела, и сокровищницей имелась бы дверь, она бы с радостью тоже ею хлопнула.

Подумать только! Похоронить де Валькура в часовне! Этой девчонке дерзости было не занимать. Хотя наглая просьба невестки вызвала у леди Милдред сильнейшее раздражение, она тем не менее смотрела на нее, не отрывая глаз. Та стояла на том же самом месте и в своем шикарном, шитом золотой нитью платье казалась особенно хрупкой и беззащитной на фоне массивных деревянных окон, поддерживавших высокие своды зала. После ухода Экстона люди, находившиеся в зале, стали постепенно его покидать. Все эти слуги, крестьяне, солдаты и конюхи неслышно скользили вдоль стен, растворяясь в раке просторного помещения. И ни один из них не подошел к Беатрис де Валькур и не выразил ей соболезнования по поводу смерти брата. Никто не положил ей на плечо руку, чтобы утешить ее после имевшей место грубой выходки ее мужа. Она просто стояла и смотрела невидящими глазами на этих людей, которые не так давно именовались «челядью де Валькура» и должны были служить ей верой и правдой, но которые оставили ее все до единого и перешли под покровительство ее мужа. Леди Милдред заметила, что молодая женщина вдруг покачнулась, будто у нее закружилась голова, и ее зеленые глаза наполнились слезами. Этого зрелища леди Милдред вынести не смогла. Она сжала в пальцах дорогую драпировку, будто в надежде, что это удержит ее от необдуманного поступка, но драпировка, конечно же, ни от чего удержать ее не смогла. Разумеется, Милдред ненавидела не эту рыдавшую в центре зала женщину, а главным образом все то, что символизировала эта женская фигурка. Ей самой в течение жизни приходилось неоднократно выдерживать подобную боль, и о отлично знала, какой непереносимой и пронзительной под час бывает эта боль.

Мысленно пожурив себя за слабохарактерность, леди Милдред вышла из потайной комнатки и прошла в зал. Там стояла такая гнетущая тишина, что даже шарканье кожаных подошв по каменному полу приобретало какой-то зловещий смысл.

Молодая женщина, услышав звук шагов, сразу же повернулась и замерла. Можно было подумать, что после все случившегося она ожидала от судьбы дальнейших ударов. К ее чести, надо сказать, что, заметив леди Милдред, она не отвела взгляда, хотя скрывать терзавшую ее боль и выступившие на глазах слезы тоже не посчитала нужным.

На леди Милдред самое сильное впечатление произвел то, что эта молодая женщина ухитрялась быть смелой и незащищенной одновременно. Пока пожилая дама, шаркая туфлями, шла через весь зал к невестке, она успела в душе проникнуться к бедняжке сочувствием.

— Может быть, мне проводить тебя в опочивальню? — спросила леди Милдред. Оказавшись рядом с Линни, она заметила, что невестку сотрясает нервная дрожь. — Мне очень жаль… — начала было мать Экстона, но замолчала поскольку врать ей не хотелось. Потом, заметив скорбное выражение глаз невестки, решила, что в подобных обстоятельствах назвать выражение сочувствия ложью никак нельзя.

— Мне очень жаль, что нашему возвращению в Мейдестон сопутствовало горе, обрушившееся на твою семью. Жизнь была бы значительно проще и чище, если бы не было нужды вести войны. Если бы вы с Экстоном поженились во времена замирения… — Она беспомощно пожала плечами и замолчала, не докончив фразы.

Молодая женщина продолжала смотреть на нее остановившимся взглядом, будто отказываясь верить в искренность проявленного к ней сочувствия. Неожиданно для себя Милдред решила, что для нее чрезвычайно важно обрести доверие невестки. — Бракосочетание моей сестры Энни было одним из условий мирного договора между двумя знатными родами. Тогда ее отослали человеку, которого она и в глаза не видела. Она была старшей в роду, и вся ответственность пала на нее. Я же вышла замуж за мужчину, который мне всегда нравился. Но я очень переживала за Энни. И было за что. Ее семейная жизнь оказалась сплошным испытанием, в то время как моя принесла мне поначалу много радости.

Леди Милдред замолчала, решив, что она зря рассказывает о своей молодости женщине, которая, казалось, должна была ее ненавидеть.

— Я не допущу, чтобы ваш брак с Экстоном имел в своей основе ненависть.

Глаза невестки прояснились, но взгляд ее, к сожалению, из равнодушного сделался несчастным.

— Каким же образом из него можно изъять ненависть?

Леди Милдред зябко поежилась и сунула руки в широкие рукава платья.

— Если ты станешь ненавидеть мужа за то, что он убил твоего брата в честном бою, то до добра это не доведет…

— Это неправда! В моем сердце нет к нему ненависти.

Леди Милдред недоуменно нахмурилась.

— Но если так… если так… К чему тогда печаль?

— Он меня ненавидит! — воскликнула Линни. — Меня и всю мою семью!

— Нет. — Леди Милдред вдруг замолчала и глубоко задумалась.

Экстон и в самом деле ненавидел семейство де Валькур, причем в течение долгого времени. Как и все де ла Мансе. Но к своей жене он относился по-другому, в этом леди Милдред была уверена. Может быть, он даже хотел бы ее ненавидеть, но у него ничего не получилось.

Это прозрение было настолько для нее неожиданным, что леди Милдред некоторое время молча смотрела на невестку, не зная, что ей и сказать. Впервые в жизни она поняла, что ее сын Экстон мог испытывать глубокие чувства к женщине, которая была дочерью его врага. Нельзя сказать, что это открытие порадовало миледи. Тем не менее коли это так, то…

Молчание затягивалось, и молодая женщина повернулась было, чтобы уйти. Леди Милдред, однако, остановила движением руки.

— Подожди немного… Ты не торопишься? В таком случае… в таком случае я бы с удовольствием с тобой прогулялась. Ведь нам есть что обсудить.

Заметив недоверчивый и, пожалуй, даже испуганный взгляд невестки, леди Милдред ободряюще ей улыбнулась. Оказалось, что это не так трудно сделать.

— В его душе тоже нет ненависти к тебе. Уж в этом-то я уверена. Если же и ты не слишком к нему сурова, то… вполне возможны добросердечные отношения. Ты со мной согласна?



Глава семнадцатая

Мейнарда похоронили в алтаре. Под той самой плитой где покоились его мать и брат. Каким образом удалось леди Милдред этого добиться, Линии даже боялась спрашивать Главное, дело было сделано. И неважно, что на похоронах присутствовали только она, ее отец, Норма и Фрайан.

Эту новость первым сообщил ей Питер. При этом он был мрачен и сосредоточен. Он застал ее в часовне и передал послание матери,

— А Экстон согласился с этим? — спросила его Линни. Питер пожал плечами.

— Он, по крайней мере, не возражал.

— Но это не одно и то же, согласись?

— С какой стати это тебя беспокоит? — Питер отвечал так же быстро, как она спрашивала.

Спорить с Питером не хотелось, и Линии промолчала. Она получила разрешение похоронить Мейнарда достоино, на что она, признаться, не рассчитывала. Но при этом и испытывала трепет от предстоящей неизбежной встречи с Экстоном. Тот, однако, так и не пришел. Его не было за вечера трапезой, не вернулся он и в их опочивальню часом позже. Всю ночь он где-то пропадал. Не было его нигде видно и в день похорон. Только когда солнце стало клониться к закату, сенешаль доложил, что Экстон приближается к замку. У Линии отлегло от сердца, хотя тревога не оставляла ее.

После слов сенешаля все, как по команде, повернули головы в ее сторону, поскольку многие были свидетелями бурного объяснения между женой и мужем и знали о том, что похороны все-таки состоялись. Чтобы успокоиться, Линни попыталась отыскать взглядом леди Милдред и, увидев, как светятся участием ее глаза, почувствовала облегчение.

После беседы между женщинами днем раньше поговорить серьезно им так и не удалось. Линни, правда, приходила к леди Милдред, чтобы поблагодарить ее за великодушие, но та жестом отмела всякие выражения благодарности с ее стороны.

— Не стоит благодарить меня за то, что я хочу устроить счастье собственного сына. Это обязанность матери. Настанет день, когда ты меня поймешь.

Линни, правда, не очень-то поняла, каким образом захоронение праха Мейнарда в часовне могло принести счастье Экстону, но была рада, что дело уладилось. Впрочем, что бы там ни говорила леди Милдред, ей предстояло еще одно испытание — встреча с Экстоном. Но ей хотелось объясниться с ним наедине, а не под взглядами алчущей развлечений и зрелищ челяди, заполнившей большой зал.

— Я буду у себя в опочивальне, — сказала она звонким голосом, который эхом разнесся по залу. — Прошу тебя, Норма, сообщи милорду, моему мужу, что я с нетерпением ожидаю его в господских покоях. Поставь также его в известность, что для него будет приготовлена большая бадья с горячей водой для омовения.

Эти ее слова вызвали оживление во всех углах освещенного факелами зала, который в этот момент напоминал гудящий улей. Линни снова оглянулась на леди Милдред — чего греха таить, ей хотелось заручиться ее одобрением, но на лице старой дамы не запечатлелось ничего, кроме печали и даже, пожалуй, осуждения.

Это неприятно поразило Линни, но ей ничего не оставалось, как поступить в соответствии с тем, что было объявлено раньше. Когда она двинулась к выходу, следом за ней засеменила Норма. Шум в зале с ее уходом еще усилился.

— Может быть, мне лучше остаться с тобой, миледи? — отдуваясь, спросила Норма, с трудом одолевая лестничный пролет.

— В этом нет необходимости.

— Но ведь милорд может находиться в дурном расположении духа…

— Нет. — Линии поднялась на второй этаж и повернулась лицом к встревоженной горничной. — Не думаю, чтобы он злился. Здесь не произошло ничего такого, чего бы он сам не одобрил. Правда, я до сих пор не могу взять в толк почему он разрешил захоронить Мейнарда в алтаре, но дела от этого не меняется. Так что я не думаю, что он гневается.

«Разве что будет предаваться печали, стараясь этого не показывать», — подумала она.

Линии и решила утолить его печали любой ценой и радовалась, что ей представлялась такая возможность.

Норма ободряюще похлопала Линни по плечу.

— Твоя бабушка, миледи, гордилась бы сейчас то если бы тебя видела, и совершенно справедливо. Уж постараюсь описать ей все, как было, до последней мелочи.

Признаться, меньше всего Линни желала это услышать. Норма напомнила ей о том, как ловко ей удавалось обманывать своего мужа и его домочадцев, и как раз в то самое время, когда всем им захотелось наконец зажить спокойно и дружно. Норма ушла, пожелав ей спокойствия и бодрости духа. Линни, после ее ухода, едва не расплакалась.

На лестнице послышались шаги, и Линни затрепетала. Впрочем, тревога оказалась ложной — в примыкающий с господским покоям коридор вошли слуги, неся большую деревянную бадью и все то, что требовалось для омовения. Линни распустила волосы и, усевшись у окна, принялась их расчесывать.

Жизнь ее превратилась в частую сеть, в которой безнадежно запутались ее с Экстоном отношения. Зато волосы были шелковистыми и гладкими на ощупь — такими, как он любил. И она ждала его, замирая от желания, готовая дать все, чтобы его ублажить. Она докажет ему, что любит его всем сердцем, чего бы ей это ни стоило, сказала Линни. Ей хотелось, чтобы он сам уверовал в ее любовь поскольку — она знала — скоро настанет день, когда все что свершилось между ними и невероятно их сблизило будет переоценено заново — по крайней мере им. Хотя Линни и сомневалась, что ее усилия повлияют на его чувства к ней после того, как правда о том, кто она такая, станет всеобщим достоянием, но попытаться все-таки стоило.

Шум у воротной башни возвестил о прибытии Экстона. Линии высунулась из окна в надежде увидеть мужа; когда же он и в самом деле возник во дворе — с непокрытой головой, высокий, сильный, красивый, — у нее внутри все всколыхнулось от радости. Потом, когда он поднял глаза к окну, у которого она сидела, ее пронзила отчетливая мысль: а ведь он тоже мог бы ее полюбить. А может быть — ведь в жизни всегда есть место для чуда — уже и любит ее!

Эта мысль должна была вознести ее к вершинам счастья, поскольку, словно в подтверждение этого, их взгляды встретились и многое сказали без слов. Но потом к Экстону подошел сэр Джон, о чем-то его спросил, и тот перевел взгляд на своего приближенного. И мысли Линии о возможном счастье снова обратились во прах.

Если даже он полюбил ее, предательство вытравит из его туши малейшие ростки этого чувства. Зато леди Хэрриет будет довольна и горда. Все де Валькуры будут ею гордиться, И она наконец сможет избавиться от родового проклятия, преследовавшего ее всю жизнь. Да, но какой ценой…

— Уходите отсюда! — напустилась она на двух горничных, которые все раскладывали вокруг бадьи полотенца и мыло.

Через секунду она осталась в одиночестве, а еще через некоторое время на лестнице послышались шаги Экстона.

Однако раньше всех в комнату ворвался Мур, за которым вошли сумрачный Экстон и чем-то взволнованный Питер.

— Убери отсюда эту чертову собаку! — гаркнул Экстон, когда Мур, увидев черную медвежью шкуру, злобно на нее зарычал.

— Мать выразила желание с тобой встретиться, — задорно объявил Питер, не обратив внимания на грозный окрик старшего брата.

— Завтра, — произнес Экстон, не сводя глаз со стоявшей у окна Линни.

Ее распущенные волосы двумя золотыми потоками распускались по плечам, а ноги были босы, поскольку, готовясь к встрече с Экстоном, она сбросила с себя все, за исключением зеленого платья.

— Я поговорю с ней завтра, — повторил Экстон, но, заметив напряженный взгляд брата, счел нужным объясниться основательнее: — Передай ей, братец, что беспокоиться за сохранность моей драгоценной супруги не стоит.

Напряженная складка, пересекавшая юношески гладкий лоб Питера, расправилась, и он заметно повеселел. Судя по всему, эти слова Экстона вполне его успокоили. Хлопнув себя по бедру, он подозвал собаку.

— Пойдем, Мур. Нам здесь делать нечего.

Он подмигнул Линии и удалился. Она, однако, вовсе не разделяла его веселости. Хотя ей и в самом деле не стоило теперь опасаться за свою сохранность, факт этот странным образом навевал на нее печаль. Когда Питер вышел, Экстон запер за ним дверь, после чего повернулся к ней:

— Ну что, теперь ты довольна?

— Довольна? — эхом откликнулась Линии.

— Ну как же? Я ведь позволил захоронить моего врага в стенах своего собственного дома. Остается только спросить у тебя, не похоронила ли ты вместе с останками брата хотя бы часть своей неприязни ко мне.

— О да. Да, конечно, — поспешно ответила Линии, не задумываясь ни на секунду. Она направилась прямо к нему и остановилась совсем близко. Ей уже приходилось раздевать мужа, но тогда это была игра, которую затеял сам Экстон, чтобы побольнее задеть ее — свою жертву. «На этот раз все будет по-другому», — подумала она.

Не сказав ни единого слова, Линии начала стаскивать с него воинские доспехи. Раз за разом она освобождала воина от тяжелой амуниции и остановилась, лишь к перед ней предстал обыкновенный человек, не воин — просто муж, вернувшийся домой к своей супруге.

Она вымыла его — тщательно и неторопливо. На это никакой любовной игры не было. Он не делал попытки затащить ее в исходившую паром воду. Вместо этого между ними установилось взаимопонимание, своего рода молчаливая близость. Когда они снова прикоснулись друг к другу — кожа к коже на черном покрывале из медвежьего меха, настало время близости иного рода, о которой прежде она могла только мечтать. Даже если бы Линии прожила долгие годы в одиночестве и изводила себя подобными мыслями, вряд ли тогда ей бы удалось создать в воображении что-нибудь более совершенное. Теперь же она на собственном опыте поняла, что такое совершенство. Они сошлись в жарком людном сражении, в котором главное оружие — любовь — являлось продолжением бытия каждого из участников битвы. Одно-единственное страшно ее огорчило. В момент наивысшего взлета страсти он назвал ее по имени. Но это было не ее имя. И как только могло случиться такое! Хотя она слала все от нее зависящее, чтобы это не омрачило радость, которую она извлекала, предаваясь с мужем любви, когда все закончилось, имя ее сестры эхом отзывалось у нее в голове.

Потом они забылись сном на густой меховой роскоши срывала из медвежьей шкуры, но Линии погружалась в н, отравленная тем самым единственно неверным словом, которое произнес Экстон. «Беатрис!» — прокричал он, находясь на вершине страсти.

Линии отдала бы все на свете, чтобы услышать, как губы Экстона выговаривают ее собственное имя, а не имя сестры. Если бы ее муж в порыве страсти исторг из своих уст короткое слово — Линии, она оказалась бы наверху блаженства.

Линии проснулась с отчетливой мыслью — все ему рассказать.

Но Экстона рядом не оказалось. Его не было ни в постели, ни в господских покоях. Линни отбросила с лица волосы осмотрелась. Утро уже давно вступило в свои права, а это начало, что она бессовестно прозевала утреннюю мессу и этот заветный час, когда хозяйка замка должна была приступать к исполнению своих обязанностей. Сегодня с утра ей предстояло заказать на кухне блюда на целый день и отметь необходимое количество специй. А кроме того, навести порядок в кладовых и подсчитать необходимое количество мешков и бочек для хранения продуктов урожая будущего года. Но прежде ей было необходимо переговорить с Экстоном.

Она быстро облачилась в платье, недоумевая, почему к ней не поднялась Норма. Ведь когда Экстон появился в зале, Норма должна была понять, что хозяйка осталась в одиночестве! Хотя это было не так уж важно, но перед тем, как встретиться с Экстоном, Линии хотелось, чтобы ее как следует причесали.

«Впрочем, когда Экстон обо всем узнает, вряд ли его будут занимать моя прическа или наряд», — подумала она. Сердце предсказывало ей, что сегодня разразится настоящая гроза. Возможно, он даже ее возненавидит. То есть почему «возможно»? Он наверняка станет ее презирать, а вместе с ним — и Питер, и леди Милдред, и даже пес Мур. Но ненависть и презрение де ла Мансе не идут ни в какое сравнение с тем, какую хулу извергнет на нее родная бабуля.

Странное дело, но хула или одобрение бабки ничего больше для нее не значили. Даже Беатрис, ее любимая сестра, ее лучшая, так сказать, половина, уступила первенство Экстону в самых глубинных, заветных ее чувствах. «И вовсе я не собираюсь предавать Беатрис, — сказала себе Линии. — Просто я хочу быть честной с Экстоном». Куда бы ни завел ее этот разговор, все равно правда лучше постоянного вранья, которому она предавалась изо дня в день.

Она увидела Экстона в зале. Зал, однако, выглядел совсем не так, как ему следовало бы выглядеть поздним весенним утром. Огонь в очаге не горел, а слуги не суетились вокруг длинных деревянных столов, накрывая их к полуденной трапезе.

Лоб Экстона пересекала глубокая морщина — знак тягостных размышлений. Он сидел в массивном кресле хозяина замка и сосредоточенно разглядывал штандарт с гербом де ла Мансе, украшавший каменную стену.

«Что-то случилось», — сразу же поняла Линии и неверной походкой направилась к нему через весь пустынный зал. Услышав ее шаги, он мгновенно, резким движением повернулся в ее сторону.

Да, произошло нечто ужасное — и Линии стала догадываться, что именно. Когда же она увидела длинный с пергамента, который он сжимал в руке, догадка превратилась в уверенность. Сердце у нее трепыхнулось пойманной птицей, а потом заколотилось с бешеной силой. Ему все было известно!

— Экстон… — прошептала она едва слышно помертвевшими губами.

Линии не знала, с чего начать свой рассказ и как объяснить то, что случилось, но понимала, что единственный выход — это заставить его попытаться ее выслушать. Он, однако, одарил ее таким презрительным и ненавидящим взглядом, что она сразу же замолчала и попятилась назад. Даже если бы Экстон стукнул ее с размаху кулаком в лицо, она вряд ли испытала бы удар более болезненный.

— Я получил послание от герцога Генриха. Оно содержит новость, которая тебе наверняка покажется небезынтересной.

Простирая к нему руки, Линии сделала шаг вперед.

— Экстон!

— Нет уж, теперь тебе придется молчать и слушать меня! — Он поднялся и возвышался над ней грозный и неумолимый, как скала. Лорд Мейденстон выносил обвинительный приговор самой презренной из своих подданных. Экстон взял со стола пергаментный свиток. — Король Английский терпит поражение в войне с молодым герцогом. Он сдает ему один город за другим, графство за графством. Стефан будет вынужден уступить Генриху всю страну, ну а потом — и свою корону. Не так сложно сделать вывод, что дух короля сломлен, а тело утомлено бесконечными сражениями и походами. Отсюда следует, что долго он не продержится и вскоре править страной будет герцог Нормандский.

Экстон свернул свиток, разгладил его по краям и снова положил на стол. Потом он сошел с помоста, на котором стояло его кресло, и ступил на каменные плиты пола. Казалось, ему удалось отчасти овладеть собой, но его лицо — подобие высеченной из камня маски — еще больше пугало Линни, нежели вспышки ярости, посещавшие ранее милорда.

Неторопливыми, размеренными шагами он приблизился к ней, а потом — столь же неторопливо — обошел вокруг словно бы хотел рассмотреть Линии со всех сторон, чтобы определить, как она отнеслась к его словам.

— В послании Генриха есть еще кое-что важное, — шепнул он ей в левое ухо. Когда она повернулась к нему, чтобы встретиться с ним взглядом, он еще оказался за ее спиной. Вокруг нее словно бы ходил большой грациозный хищник, намеревавшийся поиграть с жертвой, прежде чем нанести ей смертельный удар.

Линии решила ни в коем случае не поддаваться на эту уловку и в роли жертвы не выступать. Поскольку он стоял у нее за спиной, она устремила глаза на висевший перед ней на стене штандарт с гербом де ла Мансе.

— Герцог решил рассказать тебе кое-что о нашей семье, так?

Экстон коснулся кончиками пальцев прядки ее неприбранных волос.

— О твоей семье, — негромко произнес он. — Да, о твоей а уж я-то полагал, что знаю о ней все. И тешил себя надеждой, что она мне не будет больше доставлять неприятностей. Хотя бы потому, что я проявил к ее членам куда больше милосердия, нежели кто-нибудь из них — по отношению ко мне и к моему семейству. — На этот раз он возвысил голос, и в нем снова послышались нотки с трудом сдерживаемого гнева.

Руки Экстона тяжестью легли на плечи Линни и повернули ее так, что она оказалась с ним лицом к лицу.

— Расскажи мне о своей семье, — зловеще растягивая слова, произнес он. — В особенности же о своей сестре?

Ну вот. Он сказал — «расскажи мне о сестре». Она и догадалась, что он узнал правду. Во всей ее неприглядности. Но от этого роковые его слова не потеряли и грана убийственной силы.

— Что же мне сказать о сестре? — зачем-то спросила шепотом она, в то время, как мысли ее отчаянно метались исках иных, единственно верных слов, которые смогли бы объяснить Экстону подлинную причину ее предательства.

— Ну, поведай хотя бы о том, что ее зовут Беатрис она старшая из сестер-двойняшек. Если не ошибаюсь, ее собираются просватать за Юстаса де Монфора, одного из ближайших сподвижников герцога Генри. Юстас, естественно, заявил о своих претензиях на замок Мейдестон, ведь он собирается жениться на истинной наследнице Эдгара де Валькура.

Глаза Экстона казались твердыми, как кусочки полированного серого гранита. Правда, в отличие от этого камня, которому от века полагалось хранить незамутненный покой, его взгляд полыхал мрачным огнем. И еще в нем таилась боль, но настолько глубоко запрятанная, что Липни ее не заметила.

Зато увидеть душевную боль в ее взгляде не представляло никакого труда. Но Экстону на ее боль было наплевать. Его сердце скорбело по дому, по матери и брату, по наследным родовым землям. Экстону хотелось выть при мысли о том, что его предала женщина, к которой он — впервые в жизни — испытывают чувство глубокой приязни. Неужели она, Линни, могла строить иллюзии, что ей с помощью нескольких слов удастся восстановить здание, рухнувшее благодаря ее собственным усилиям?

— Но может быть… герцог Генри отдаст предпочтение твоим требованиям?

— Не могу поверить, что герцог всей душой редеет за справедливость. Ему нравится стравливать собственных вассалов — это, так сказать, одно из его любимых развлечений ?

он подтянул ее к себе поближе, продолжая гипнотизировать остановившимся взглядом готового к прыжку хищника. ? Как твое имя?

Сердце Линни испуганно трепыхнулось и замерло.

— Я… Меня зовут Линни.

? Точная копия Беатрис. Младшая из двух сестер.

Она согласно кивнула.

? Какое удивительное взаимопонимание, должно быть, существовало между вами, коль скоро ты ради нее согласилась принести себя в жертву врагу…

— Это не было жертвой! — воскликнула Линни. Она вцепилась пальцами в шерстяную тунику у него на груди, будто пытаясь, в свою очередь, подтянуть его к себе поближе. — Я не раскаялась в своем выборе!

? Ты ради нее предавалась блуду! — Экстон резко оттолкнул ее от себя, словно одно прикосновение к ней пятнало его честь и достоинство. — Ты предавалась блуду ради нее — и ради всех остальных своих мерзких родственников!

Его красивое лицо исказилось от ярости, а слова, вырывавшиеся из уст, раскатами грома рокотали под сводами большого зала.

— Одного не могу понять — как презренные де Валькуры согласились принять такую жертву. И ты выразила желание им потакать… — Он замолчал: от волнения у него перехватило горло. Все его большое тело содрогалось от нервной дрожи, ноздри прямого носа трепетали и раздувались, а руки сами собой сжимались в кулаки.

Он отступил от нее на шаг, чтобы не допустить открытых проявлений клокотавшей у него в душе ненависти.

— Ты вышла за меня замуж под чужим именем — в надежде лишить меня того, что принадлежало мне по праву рождения. Сознайся хотя бы в этом… хм… Линии.

Линни. Наконец-то он произнес ее имя. Но оно прозвучало далеко не так, как она об этом мечтала. Произошло нечто противоположное ее затаенным помыслам. Это напоминало эпизод из ночного кошмара, но только она не могла пробудиться и положить кошмару конец. Ненависть и презрение, которые прозвучали в его голосе, были настоящими. И осуждение в его глазах тоже было подлинным. Действительность открылась перед Линни во всей своей неприглядности.

— Я… — Она помолчала и с усилием продолжила: — Я боялась за сестру. За Беатрис, — произнесла она шепотом. — Я люблю ее и готова ради нее на все…

— Даже на блудодеяние, — прервал Экстон ее страстную исповедь.

Когда же Линни отчаянно замотала головой, не желая принимать на свой счет эти ужасные слова, он в ответ разразился неприятным утробным смешком.

— Подобного доказательства преданности даже злодей, как я, не стал бы требовать от своей сестры. Если бы у меня, разумеется, была сестра.

— Но я люблю ее! — выкрикнула Линни, поскольку н могла придумать иного объяснения, которое, по ее мнению было бы Экстону понятно.

И снова он в ответ разразился хохотом, и его неприятный смех эхом отразился от каменных стен зала.

— Твоя любовь ничего тебе не принесла, кроме осуждения и презрения окружающих. Твои замыслы, Линии, с позором рухнули. Все возможные выгоды для тебя потеряны оттого, что в основе твоих поступков лежала ложь. Мы с тобой не женаты — по крайней мере, в глазах церкви. Но твоя сестрица…

Он замолчал, но Линни отлично поняла, какой смысл вкладывал в свои слова Экстон. Она отвернулась от него, но голос Экстона достигал даже отдаленных углов зала, и укрыться от него было невозможно.

— Твоя бабка проявила себя весьма ловкой интриганкой. Она не стала выступать против Генриха, а наоборот, наметила своей внучке в мужья Юстаса де Монфора — правую руку герцога. Генрих, однако, еще не дал согласия на этот брак. Поэтому все они собираются приехать сюда, в Мейденстон, чтобы выслушать мои доводы и рассудить все по справедливости.

Он наступал на нее, а она — шаг за шагом — от него отступала.

— Я брошу де Монфору вызов, чтобы не допустить этого брака. Я был женат на лже-Беатрис, но, будь уверена, я это исправлю. И заполучу Беатрис подлинную, хотя мне придется для этого преодолеть сильное противодействие герцога. Я знаю Генриха и его умение раздувать вражду среди своих приближенных. Но и он меня знает и понимает, что я от своего не отступлюсь.

Она молчала, вздрагивая от его слов, как от пощечин!

— Прежде я спал с тобой, поскольку принимал тебя за Беатрис. Скоро, однако, я буду спать с твоей сестрой. Ты потерпела поражение, Линни. Ты проиграла!

Линни отступала до тех пор, пока не уперлась спиной в холодную стену. Экстон был повсюду — прямо перед ней, слева от нее, справа, а его слова пронзали ее подобно острым клинкам. Неужели она была влюблена в этого человека, поднялась с его постели всего несколько часов назад? Да быть того не может!

Впрочем, попытка отрицать очевидное ни к чему не привела. Она, Линни, старалась замечать в Экстоне все лучшее, но не увидела того, как худшее одержало в нем верх и нанесло ей разящий удар. Впрочем, она это заслужила. Все, что он говорил ей, содержало в себе зерно истины. Ложь ничему не могла помочь и ни от чего не спасала. Тем более она не могла помочь ей. Каждое ее слово, каждый поступок приближали день расплаты, поэтому нечего было удивляться, что он наступил.

Когда Экстон наконец ушел, оставив ее стоять у каменной стены и переживать крах всех ее стремлений и замыслов, она по-прежнему не ощущала к нему ненависти, равно как и жалости к себе.

Единственное, что она чувствовала, — так это огромную, всепоглощающую зависть к Беатрис. Ее любимая сестричка скоро заполучит этого человека себе в мужья. Линни ни капельки не сомневалась, что подогреваемый сильнейшими страстями Экстон с легкостью одолеет в поединке любого мужчину, будь он даже древним титаном или выходцем с того света. Он прихлопнет этого сэра Юстаса, как муху, получит право сочетаться браком с Беатрис. Когда ярость и злоба у Экстона поутихнут, они создадут с ней настоящую семью, она же…

Она медленно соскользнула по стене вниз и скорчилась на холодном полу.

Они создадут семью, а она лишится двух самых любимых ею людей — Экстона и Беатрис.

Как ни странно, потерю сестры она пережить бы смогла. Так ей вдруг подумалось.

Но вот потерять Экстона… Потерять Экстона было все равно что вырвать у себя из груди сердце. А всякий знает, что без сердца жить невозможно.



ПЕРИОД РАВНОДЕНСТВИЯ

Я одарил ее блаженством,

Она же меня — терниями.

Я оказывал ей почтение,

Она платила мне злом за добро.

Автор неизвестен


Глава восемнадцатая

Пошел дождь. Он начался еще до полудня, продолжался в течение дня и поливал землю весь вечер и всю ночь. Казалось, само небо рыдало по замку Мейденстон, по его хозяину, которого предала жена, и по его несчастным обитателям, не сумевшим обрести покой. Но небо не пролило ни единой слезинки по зловредной женщине, которую он, Экстон, изгнал из башни. Она — по мнению милорда — не заслуживала жалости ни со стороны небес, ни тем более людей.

Экстон стоял у открытого окна покоев, расположенных на третьем этаже. Дождь принес с собой пронизывающий холод, который, однако, был не в силах остудить его воспаленного лба. Из комнаты открывался вид на замковый дворик, на кухонные постройки, садик с лечебными растениями и травами, на внутреннюю часть крепостной стены и, наконец, на скрытую непроглядной тьмой округу. Экстон видел лишь неяркое свечение двух факелов у ворот да очертания редких освещенных масляными плошками окошек деревенских домиков. Тем не менее перед его мысленным взором вся округа вставала как на ладони. Это был — в широком смысле слова — его дом, где он провел свое детство и где надеялся воспитать своих собственных детей.

В настоящее время, правда, это было проклятое место, его история неразрывно была связана с многочисленными клятвопреступлениями и предательствами. Экстон высунулся из окна как можно дальше и почувствовал на щеках влагу дождевых струй. Ну почему никто не сообщил ему прежде, что у де Валькура две дочери? И почему младшая с такой готовностью пожертвовала собой ради старшей? Проклятие! Подумать страшно, какое ужасное и извращенное семейство владело Мейденстоном все эти годы!

Возвращаясь мыслями к будущим детям, Экстон поморщился. Сначала он спал с одной лживой тварью, теперь ему предстояло сочетаться браком с другой. «Яблочко от яблони недалеко падает, — подумал он. — Еще неизвестно, стоит ли ему заводить потомство со старшей дочерью де Валькура. Наверняка она ничем не лучше младшей».

Черное небо над его головой прорезал яркий зигзаг молнии, осветивший голубоватым, потусторонним светом расстилавшийся за окном пейзаж. И сразу все вокруг на мгновение окрасилось в мертвенно-белый, призрачный цвет и стены, сложенные из грубо обработанных каменных глыб, и внутренний дворик, и даже косые струи дождя.

И почему, спрашивается, в нем возродилась надежда, что Мейденстон может снова сделаться его домом?

Экстон схватился за кубок, стоявший на столике о трех ногах, но обнаружил, что он пуст. Ругнувшись, Экстон в сердцах запустил кубком в стену.

Черт бы побрал эту девку! Эту лживую продажную тварь. Впрочем, он и сам был достоин презрения — хотя бы зато что имел глупость полагать, будто покой и счастье ждут его в объятиях этой женщины.

Экстон обхватил себя за плечи и зябко поежился. «Разрази ее гром, эту девку!» — снова выругался он. Впрочем, в пустив джинна из бутылки, нечего было и думать снова его туда засадить. Экстона снедала самая настоящая любовная лихорадка, хотя он и отказываются себе в этом признаватъся.

А ведь он с самого начала твердил себе, что доверять кому-либо из семейства де Валькур — безумие. Тем не менее, а рядом с этой женщиной он забыл об осмотрительности, за что теперь и расплачивается.

Но ничего подобного с ним больше не произойдет. Никогда не удастся женщине обмануть его снова. Беатрис — настоящая Беатрис — станет ублажать его и согревать ему постель, когда ему этого захочется. Разумеется, он будет вожделеть и эту женщину тоже — как-никак она родная сестра Линии. Иных, более теплых чувств между ними, однако, существовать не должно. Физическая близость, и только. Он будет сражаться за нее, получит ее в качестве приза за доблесть и женится на ней. Потом она будет раз за разом от него беременеть, пока детская не наполнится его, Экстона, детьми. Больше, пожалуй, ему от нее ничего не надо. Да, но что делать с ее сестрицей Линии?

Стук в дверь милосердно избавил его от неприятной обязанности размышлять на эту тему. — Кто там еще? — гаркнул он.

— Всего-навсего твой брат. — Дверь заскрипела на несмазанных петлях и приоткрылась.

Меньше всего на свете Экстону хотелось обсуждать сейчас с кем-либо новое обрушившееся на него бедствие. Впрочем, отсылать брата ему тоже не хотелось. Питеру, по крайней мере, он мог доверять полностью. Питер и его мать тоже пострадали от предательства Беатрис, то есть он хотел сказать — Линни. От предательства Линни. Экстон искоса посмотрел на брата.

— Помнится, ты говорил мне, что не стоит жениться на женщине, которой не доверяешь. Судя по всему, младший брат оказался мудрее старшего. Питер даже не посчитал нужным улыбнуться ему в ответ.

— Я бы предпочел в данном случае оказаться в дураках, — сказал он. — В сущности, она мне даже стала нравиться. И я проникся к ней доверием, — торопливо закончил он.

— В таком случае она надула нас обоих. — Экстон снова повернулся к узкому окошку, прорубленному в стене башни.

Питер нагнулся, поднял с пола загубленный кубок и поставил его на узкий каменный выступ.

— И как же ты намерен поступить?

В самом деле, как?

— Я вызову на бой де Монфора и ссажу его с коня копьем.

— Я спрашиваю, что ты будешь делать с Беатрис?

— Это с какой же из них?

— С обеими.

Экстон ощутил такое раздражение, что не сразу смог ответить.

— Что до меня, то я бы с удовольствием придушил их обеих, — выдохнул он наконец из себя. — Но я этого не сделаю. На одной я женюсь, а с другой…

Судя по всему, «другая» обещала превратиться в его вечную мучительницу.

— Я отправлю ее в монастырь. Она никогда больше не выйдет замуж, поскольку прошла через позор. Вряд ли достойный человек согласится предложить ей руку и сердце.

Неожиданно ему до боли ясно представился ее образ и вспомнились страстные взаимные объятия, которым они предавались, лежа в постели в ту последнюю ночь. Он сделал над собой невероятное усилие, чтобы отогнать эти опасные для него воспоминания. — А может быть, сдать ее содержателю дома терпимости — или того лучше, туда ее продать? Уверен, за нее можно выручить хорошие деньги. Но нет, — закончил он саркастическим тоном. — Это для нее вовсе не будет наказанием. Она станет наслаждаться пребыванием в этом заведении.

Заметив изумленный взгляд Питера, Экстон позволил себе отвратительный смешок.

— Ты только не расстраивайся, братец. Право же, этого не стоит.

— Я больше беспокоюсь за тебя, брат. И с удовольствием бы тебе помог, только вот не знаю — как.

Экстон замер. Ему вовсе не хотелось, чтобы Питер помогал. Но более всего ему не хотелось, чтобы его жалели. Хотя, теперь всякий станет его жалеть. Или насмехаться ним. Экстон гневно выпрямился. Нет уж! Он не позволит себя жалеть. Все, что угодно, но только не это!

Экстон повернулся к брату, не скрывая охвативших его гнева и боли.

— Если ты и в самом деле хочешь помочь, то пойди и приведи мне девку. А еще лучше — двух, — с вызовом произнес он. ? Затем подготовь назавтра все, что нужно для учебного боя. Мы начнем с первыми лучами солнца. Сначала я буду бороться с Одо, потом займусь фехтованием на длинных мечах с Рейнолдом и на коротких — с Роджером. Прикажи также конюху оседлать двух лучших скакунов, поскольку я намереваюсь помериться силами с Хьюго в бою на копьях.

— Это что же — все сразу? За один день? — воскликнул Питер. Его глаза сделались круглыми от изумления.

— Я не имею права уступить в бою де Монфору, — произнес Экстон ледяным голосом.

Питер отступил на шаг, но все-таки кивнул брату в знак того, что его понимает.

— Если бы мне было позволено высказать свое мнение, — торопливо проговорил он, заметив, что Экстон начал хмуриться, — то я бы посоветовал тебе воздержаться сегодня ночью от женских ласк, хотя бы по той причине, что ты наметил на завтра столь основательные учебные бои.

— Я же просил тебя — пришли мне двух девок, — сказал, как отрубил, Экстон не допускающим возражения тоном. — И помолись богу, чтобы они знали свое дело хорошо и помогли мне сбросить напряжение. В противном случае завтра будет столько переломанных рук и пробитых голов, что вы все пожалеете.

Питер без дальнейших рассуждений отправился выполнять приказ, и Экстон облегченно вздохнул. Отнюдь не являясь источником его гнева, брат вел себя так, что на нем хотелось этот гнев выместить. Уж лучше было измотать себя до крайности, предаваясь любви с двумя безымянными девицами и размахивая длинным мечом во время учебного боя, нежели набрасываться на несчастного парня, который определенно желал ему добра.

Увы, человек, единственно заслуживающий стать объектом его гнева, был надежно от него защищен.

Некоторое время Экстон смотрел на дверь, раздумывая, уж не велеть ли ему в самом деле привести к нему эту девку. Она была заперта в кладовке рядом с кухней. Впрочем, и дверь, и замок, являясь символами несвободы, в данном случае служили ей неплохой защитой от его бешеного характера.

Приняв наконец решение, Экстон быстрыми шагами направился к двери, но, встретив в коридоре закутанную в покрывало фигуру, похожую на призрак, невольно попяться назад.

— Линни? — хриплым шепотом осведомился он, сам хорошенько не понимая, что говорит. Но каким образом она могла оказаться здесь, на третьем этаже? Разве что ее выпустил Питер?

Но вот женщина вступила в полосу неяркого света от пламени свечи, и Экстон узнал в ней свою мать. Испытанное им разочарование только усилило его гнев. До чего довела его эта женщина! Он называет ее именем собственную мать! Может быть, она ведьма и опоила его приворотным зельем? Или в ночной тишине прочитала над ним какое-нибудь заклятье? Но даже если это и так, он все равно ей не поддастся!

— Что привело тебя сюда, мать?

— Я только что разговаривала с Питером, — сказала она и вошла в комнату. От ее недреманного взора ничего не укрылось: ни искореженный кубок, ни открытое настежь окно, за которым ручьями проливал свои слезы дождь, ни диковатый вид ее сына. При свете свечи она выглядела маленькой и старой, но ни в коем случае не хрупкой и слабой. Даже погруженный в свои невеселые мысли, Экстон не мог этого не признать.

— Я не позволю тебе приводить в эту башню женщин, — сухо молвила она, окидывая его суровым взглядом.

Признаться, Экстон менее всего ожидал услышать от нее такие слова. Они настолько его изумили, что он, как в детстве, даже чуточку приоткрыл рот.

— Если ты и впредь собираешься якшаться с дурными женщинами, делай это в любом другом месте, но только не под одной кровлей со своей матерью. Хочу тебя, однако, предупредить, — тут она заговорила более мягким тоном, — что если ты полагаешь, будто такого рода забавы принесут тебе облегчение, то ты очень и очень ошибаешься. Ты обязан уладить это дело с Линни, не пользуясь услугами какой-нибудь несчастной, которая, по твоему мнению, должна ее заменить.

— Здесь нечего улаживать. Вернее, уладить уже ничего нельзя.

— Я знаю, какую она причинила тебе боль своим предательством…

— Никакой особенной боли, — запротестовал ее сын. — Она разъярила меня выше всякой меры — это правда. Выяснилось, что де Валькуры с ее помощью пытались сделать менее весомыми наши притязания на Мейденстонский замок. Но ей это не удалось и не удастся — ни ей, ни ее сестре.

— Я знаю, что ты собираешься бросить вызов сэру Юстасу, — тихо сказала леди Милдред, и в голосе ее прозвучали свечная печаль и страх за жизнь сыновей. Впрочем, протеста в нем не было, поскольку оба они понимали, что этот ее страх не заставит Экстона отказаться от боя.

— Отправляйся-ка ты лучше отдыхать, мама. Завтра я устраиваю показательные бои, чтобы как следует подготовиться к схватке с де Монфором. Ему не удастся снова лишить нас замка, хотя де Валькуры и сам герцог Генри будут оказывать ему всемерную поддержку. Черт, и зачем я вытаскивал этого щенка из воды при переправе через Рисл, когда имел возможность преспокойно наблюдать за тем, как он тонет?

Леди Милдред кивнула в знак того, что понимает его, но, однако ж, из комнаты уходить не торопилась. И снова заговорила, не обмолвившись при этом ни словом о двурушничестве молодого герцога.

— В сущности, я должна ненавидеть эту женщину, но не могу. Хотя я презираю ее за ложь не меньше, чем ты… мне кажется, я начинаю понимать, почему она на это пошла.

— Неужели? — саркастическим тоном осведомился Экстон.

— Кроме того, я уверена, что, если бы ей представилась возможность распутать этот узел, она с удовольствием бы это сделала.

Экстон презрительно поморщился.

— По-моему, сейчас бесполезно рассуждать на эту тему, поскольку у нее такой возможности нет. Иди к себе, мать, — со значением произнес он. — Иди и молись, чтобы мне удалось одолеть де Монфора.

Леди Милдред внимательно на него посмотрела.

— Да, я буду молиться за тебя, сын мой. Я буду молить бога, чтобы он дал тебе победу и принес мир твоей измученной душе. Но я буду молиться также и о том, чтобы ты не пытался облегчить свою сердечную боль, заключая в объятия падшую женщину — или даже двоих.

Экстон не мог вспомнить случая, когда бы его любящая, деликатная мать обсуждала с ним дела такого рода.

— Тебе не понять желаний мужчины, мама! — вскипел он.

— А ты не понимаешь женского сердца, — ответила она. — Экстон так и не выяснил, что она имела в виду — то ли свои чувства, то ли чувства Линни. Когда она направилась к выходу, он не стал ее окликать. В конце концов, какое ему дело до переживаний Линни? Тем более что ей наверняка было наплевать на то, что испытывал в данный момент он, Экстон.

Питер отослал в покои брата двух женщин, то есть поступил, как ему было ведено. Одна из них была молодая, свежая и весьма опытная жрица любви, в чем он уже успел убедиться на собственном опыте. За серебряную монету она была готова вытворять черт знает что. Вторая женщина была поплотнее и постарше и обладала парой самых больших грудей, какие ему когда-либо доводилось видеть. Ходили слухи, что Рейнолд уже не раз пускался в странствие меж этих двух белоснежных холмов.

Тем не менее, велев женщинам подняться в опочивальню лорда, Питер не мог избавиться от нахлынувшего на него чувства вины. Он плохо разбирался в тонкостях супружеских отношений, но догадывался, что Экстон поступал не совсем хорошо. Хотя эта женщина — Питер никак не мог приучить себя к мысли, что ее зовут Линни, — и предала Экстона, он, Питер, продолжал считать, что брату следовало воздержаться от разгула.

Но поскольку он все же испытывал неприязненные чувства к жене брата, это в какой-то степени уравновешивало чувство вины.

Интересно, раскаивалась ли эта женщина хоть немного своем поступке? Ведь она соблазнила и всерьез увлекла брата — в том, что все именно так и было, Питер ни чуть не сомневался. Она завладела всеми его помыслами, иначе Экстон не стал бы так убиваться. Что и говорить, а та самая Линни — прехитрая сучка!

Впрочем, что бы там Питер ни думал, неприятное ощущение его не оставляло. Спать ему не хотелось, поэтому он, поплотнее завернувшись в плащ, остался стоять там, где только что расстался с женщинами, — в зале, у основания лестницы.

Шлюшки, которых Питер отослал наверх, долго там, однако, не задержались. Не прошло и четверти часа, как они с веселым смехом, перемигиваясь друг с другом, скатились по ступенькам вниз. Позвякивая полученными за труды монетами, они мигом растворились в чернильной темноте зала. Питеру оставалось только удивляться тому, с какой скоростью брат удовлетворил свои потребности. По удивлявшись вволю, он пришел к выводу, что все, что ни делается, — к лучшему. Кто его знает, может быть, Экстону это пойдет на пользу и позволит избавиться от напряжения? Взмахнув полой плаща, Питер снова стал подниматься по лестнице. Экстона он обнаружил на втором этаже в просторных господских покоях. Он — одетый — лежал лицом вниз на просторной, покрытой медвежьей шкурой кровати с балдахином.

Питер замер. Экстон лежал точно в такой же позе, как совсем еще недавно на этой же постели лежала Линии. Тогда, впрочем, она звалась Беатрис. Хотя Линии — в тот день, а ее довелось видеть Питеру, — была обнажена, а Экстон был в полном одеянии, владевшие ими чувства, кажется имели много общего.

Экстон горевал. Он переживал потерю этой женщины. К шлюшкам, которые к нему приходили, он и пальцем не прикоснулся — Питер был уверен в этом. Может быть, он и хотел, но у него ничего не получилось. — господь всемогущий, неужели он испытывал такие сильные чувства к женщине, которая его предала? Уж не влюбился ли он в нее, чего доброго?

Линни почти не двигалась в своей тесной темнице — не было сил. Бесконечно длинные часы заключения она провела в холодной кладовке, не имевшей ни окна, даже щели в стене. Впрочем, в таких условиях хорошо сохранялась мука. Кладовка была заполнена мешками с мукой — недельным запасом для обитателей замка. Была здесь мука грубого помола — темная и комковатая, мелкая белая мука, просеянная, и тонкая мука в виде пудры. Мешки стояли рядами вдоль стен и заглушали даже те негромкие звуки, которые ухитрялись проникать в узилище.

Норма появлялась здесь вечером, приносила немного простой пищи и желала ей спокойной ночи. Потом она появлялась снова — ранним утром — и, пока входившие следом за ней слуги суетились, отмеряя ежедневную порцию серой, белой и ржаной муки для выпечки хлеба, развлекала Линни разговором.

— Не отчаивайся, дитя. Завтра или даже сегодня должен приехать герцог. Тебя освободят и вернут семье. Я, по крайней мере, в этом не сомневаюсь.

Но это известие не успокоило бедную женщину. Она даже не обратила внимания на поднос с едой, который принесла Норма.

— Как чувствует себя отец? Не обращаются ли с ним хуже после того, как открылся мой обман?

Норма подавила вздох.

— Он под домашним арестом в комнатке священника. То есть там, где был и раньше. Ему не лучше, но и не хуже. Ну а его состояние… — Норма помолчала и помотала головой. — Трудно сказать. Он ест то, что ставят перед ним. Когда ему сообщили, как жестоко обошелся с тобой новый лорд, он… он не сказал на это ни слова. — Снова последовал тяжелый вздох.

— Я не считаю, что Экстон обошелся со мною жестоко, — прошептала Линни, отворачиваясь и устремляя глаза в самый темный угол своего узилища.

Мимо нее проследовали к выходу слуги, нагруженные мешками с мукой.

— Пора запирать, — пробурчал старший, обращаясь к Норме.

Однако, прежде чем Норма успела выйти, Линни схватила ее за руку.

? Как он там? Экстон, я хочу сказать, — уточнила она, заметив, что Норма поначалу не поняла, о ком идет речь.

? Он-то? — нахмурилась старуха. — А что ему сделается? Такой же напыщенный и самовлюбленный, как всегда. — Норма взглянула на мужчин, дожидавшихся ее снаружи у двери. — Не заслуживает он твоих слез, вот что, — едва слышно прошептала она. — К нему уже ходят женщины. Женщины, понимаешь? — повторила Норма, сделав ударение на последнем слове.

В полной тишине, которая наступила вслед за этим откровением, Норма выплыла из кладовой и захлопнула за собой дверь. Потом щелкнул ключ в замке, и Линни объяла беспросветная тьма. Она не могла пошевельнуться и осталась стоять, где стояла, сцепив на груди руки.

Подумать только, женщины! Он приводил их в покои, в которых еще совсем недавно они жили вместе с Экстоном. Он укладывал их на кровать и укрывал роскошным покрывалом из меха черного медведя.

Прежде она изводила себя мыслью, что, когда Экстон снова женится, ее место в постели рядом с ним займет Беатрис. И совершенно упустила из виду, что, кроме сестры, в его постели могут оказаться и другие женщины.

Женщины, на которых ему было наплевать, до которых ему не было никакого дела, и тем не менее он предавался с ними такой неистовой страсти, что сама мысль об этом могла свести с ума…

— Господи! — Этот крик боли вырвался невольно, из самых потаенных глубин ее существа. Из ее сердца, из ее души, из той части ее бытия, какая являлась хранительницей ее подлинного «я», а теперь несла в себе самую нежную, самую преданную любовь к этому человеку.

Бог мой, неужели все женщины для него на одно лицо и он не делает различия между ними? Неужели она, Линни, столь же мало значила для него, как и всякая другая женщина, которую он затаскивал себе в постель? А как же Беатрис? Что станется с нею? Или ее постигнет та же судьба и она лается очередным блюдом, предназначенным для удовлетворения его непомерного сексуального аппетита? Она не хотела плакать, но тем не менее разразилась слезами. Потом упала на обсыпанный мукой пол и попробовала помолиться, но вместо призывов к богу из ее уст вырывались одни только рыдания. Она, Линни, ничего для него не значила, была для него пустым местом, в то время как он сделался центром ее мира.

Но мир этот рушился у нее на глазах. Линни уже мало волновало, когда и при каких обстоятельствах она закончит свои дни, поскольку где бы она ни оказалась в будущем — замке ли, шумном городе или в глухой деревне, ее ожидало одно — пустота, одиночество и мрак.

Она могла бы дождаться конца отпущенного ей жизненного срока прямо здесь, в кладовке. Это место было ничем не хуже прочих.

И тогда она вспомнила о своей сестре, о Беатрис — нежной, доброй, щедрой и, несомненно, заслуживавшей лучшей участи, нежели брак с мужчиной, который стал бы ее ненавидеть, насмехаться над ней и превратил бы ее замужество в подобие дешевого балаганного действа.

Линни вытерла тыльной стороной ладоней мокрые от слез глаза, а потом насухо обтерла рукавом лицо.

Она спасет Беатрис от этого человека! Ведь если разобраться, у нее поначалу и был такой замысел. Но как теперь это осуществить?

Линни поднялась на ноги, по-прежнему не имея представления, с чего начать, но желание добиться своего любой ценой крепло в ней с каждой минутой. Оно окрепло еще больше, когда она ощутила у себя между ногами подвешенные к ее телу рукой Экстона золотые цепочки. Издав яростный вопль, она задрала юбки, вцепилась похолодевшими пальцами в подарок мужа и с силой дернула. Цепочки со звоном лопнули и оказались у Линни в руках. Зажав их в кулачке, она что было силы швырнула цепочки в дальний от себя угол.

До чего же она была глупа, что позволила себе влюбиться в Экстона и носилась с мыслью, что и он когда-нибудь он ответит на ее любовь! Зря ревновала она сестру к этому человеку.

Беатрис — единственное на свете существо, которое ее любит, а потому она должна положить все силы, чтобы ее защитить. Очень скоро, если верить Норме, ее, Линни, должны освободить. Тогда она и приступит к делу. Экстон не должен заполучить Беатрис, даже если ему удастся одолеть на поединке Юстаса де Монфора и договориться с герцогом Генри о женитьбе на подлинной наследнице Мейденстона.

Задача, по существу, перед ней стояла невыполнимая. Но Линии, опускаясь на мешки с мукой, чтобы обдумать свои действия, решила, что уж лучше уйти мыслями в грядущее, нежели проливать напрасно слезы и горевать о настоящем, которое виделось ей в нестерпимо мрачных, траурных тонах.

Мысли о сестре и боль за нее позволяли немного легче переносить Линии собственные страдания.

И ту невероятную, немыслимую душевную пустоту, которая охватывает женщину, когда она теряет единственно дорогого и все еще любимого мужчину.



Глава девятнадцатая

На третий день к Линии явилась до крайности взволнованная Норма и с порога, едва переводя дух, выпалила:

— Они приехали. Все, кого мы ожидали. Тебя ведено привести в порядок.

— Кто приехал? Герцог Генри?

— Он самый! А еще Беатрис и сэр Юстас. А с ними моя дорогая леди Хэрриет. Пойдем, нам надо поторапливаться, — добавила она, дергая Линии за рукав.

Хотя Линии не терпелось поскорее покинуть свою темницу, она неожиданно ощутила в душе невероятный, необоримый страх.

— Поторапливаться? Но куда? Зачем? Что еще надумал сотворить со мной Экстон, чтобы унизить наше семейство?

Норма подняла на нее глаза, полные печали. Ее круглое, как луна, лицо выражало озабоченность.

— Ах, дитя, дитя. Не лорд Экстон повелел тебя выпустить, а та очень добрая дама, которая приходится ему матерью. Она не захотела, чтобы ты появилась перед высокими гостями растрепанной и неприбранной. — Поблекшие с годами глаза Нормы внимательно вглядывались в Линии. — Надобно отряхнуть с тебя всю эту муку. Пойдем же, — сказала она, осторожно подталкивая Линии к двери. — Нельзя терять ни минуты, лорд Экстон вот-вот вернется. Ты до его возвращения должна оказаться в покоях у леди Милдред.

Линии без лишних слов последовала за Нормой, поскольку оставаться в кладовке было попросту глупо. В лицо ей ударил свет, она споткнулась и отчаянно замигала, стараясь избавиться от рези в глазах. Казалось, дни, проведенные в темнице, лишили ее былой грации и легкости движений. Конечно, она почувствовала облегчение, выбравшись из темной кладовой, но иная, потаенная часть ее существа тянула вернуться назад, в мрачную клеть, заставленную мешками с мукой. Там она жила мыслями о будущем. Здесь же, на свободе, ей предстояло встретиться с этим самым будущим лицом к лицу.

Когда она проходила через зал, все взгляды, как по команде, устремились к ней. Слуги здесь собрались во множестве. Они сновали среди столов и скамеек, заканчивая последние приготовления к встрече важных господ, почтивших своим посещением Мейденстон. И все же — при всей своей занятости — они отложили работу, чтобы на нее поглазеть. Перед ними предстала одна из сестер-близняшек, Линии, которой удалось надуть нового лорда, да заодно и их. Слуги все, как один, полагали, что она — леди Беатрис только это еще и способно было хотя бы отчасти утешить бедную женщину. Желая обрести смелость, которой не ощущала, Линии расправила плечи и гордо вздернула бородок.

Преодолев обширное пространство зала, она стала подниматься по лестнице. На втором этаже замедлила шаг глянула — не в силах преодолеть искушения — в арку, под которой открывались коридор и массивные дубовые двери господских покоев. Створки дверей были распахнуты и в комнате суетилась женщина, собиравшая в узел грязное постельное белье.

Линии, сама того не сознавая, громко вскрикнула, заставив служанку поднять на нее глаза. Женщина замерло месте, будто приклеенная. Норма тоже оглянулась и сразу же ринулась к ней.

— Не она, — прошипела старуха, мигом проникая в мысли Линни. — Это не она!

Услышав слова Нормы, служанка покраснела, как маков цвет, Линни же, напротив, побледнела. Хотя она испытывала некоторое облегчение, выяснив, что не эту молодую служанку почтил своим вниманием Экстон, она не могла не отметить, что женщина сразу же поняла смысл отрывистых реплик. Эта девица тоже знала о ночных приключениях Экстона. По-видимому, о них знали все.

Норма схватила ее за руку и повлекла за собой на третий этаж. В покоях леди Милдред было жарко натоплено, ярко горели свечи, а у стены стояла просторная деревянная бадья, наполненная горячей водой, от которой исходил аромат благовоний. На просторной кровати лежало красивое платье из тончайшей льняной материи цвета лососины.

Леди Милдред сидела у окна на деревянной скамье, обитой узорчатой тканью. Миледи дала знак Норме удалиться.

— Тебе нужна помощь при омовении или ты справишься сама? — спросила она Линни, когда служанка вышла.

— Справлюсь, миледи.

Раздеваться при этой женщине было для Линни непростой задачей, но уж очень хотелось ей как следует вымыться. Она прошла к бадье, не сводя с леди Милдред вопрошающего взгляда.

— Зачем ты меня сюда позвала, миледи? Кстати, твой сын об этом знает?

— У меня были для этого свои причины, — ответила мать Экстона. — Что же до моего сына… Нет, он ничего не знает о том, что ты здесь.

— Ты уже, конечно, осведомлена, миледи, что вместе с Генрихом Анжуйским приехали и мои родственники?

Леди Милдред чуть сощурила глаза, но от прямого ответа на вопрос воздержалась.

— Залезай в воду и мойся, пока есть время. Как только Экстон вернется в замок, ему может прийти в голову мысль выпустить тебя из кладовки. Обнаружив, что птичка улетела, он перевернет все в замке вверх дном, чтобы тебя найти. Так что если ты не хочешь, чтобы он тебя застал голой, — лезь в воду! Впрочем, быть может, ты как раз очень даже хочешь именно ЭТОГО…

Линни упрямо выпятила подбородок.

— Могу тебя уверить, миледи, что этого я хотела бы меньше всего на свете! — Она стала развязывать завязки платья.

Леди Миддред усмехнулась в ответ на слова молодой женщины.

— Я вот все думаю, расскажешь ли ты мне, каковы твои подлинные чувства к моему сыну?

Линни скользнула по свекрови взглядом, не прерывая процесса раздевания, — сначала она сняла туфли, потом чулки и наконец скинула платье.

— Почему же не рассказать? Питер, к примеру, мне очень даже нравится.

Леди Милдред улыбнулась.

— А ты нравишься ему. Но что ты скажешь об Экстоне, моем старшем сыне?

Сердце в груди у Линни трепыхнулось попавшей в силки пташкой, но она постаралась скрыть это.

— Все дело в том, что Экстон не любит меня. Боюсь, его раздражают не только мой вид или звук моего голоса, но и сама мысль, что я живу на свете.

Леди Милдред отрицательно покачала головой и снова одарила ее улыбкой.

— Твои уклончивые ответы наводят меня на мысль, что тебе не слишком хочется говорить со мной на эту тему. — Улыбка на лице пожилой дамы исчезла, будто ее и не бывало. — Тем не менее я вынуждена повторить свой вопрос — как ты относишься к моему сыну Экстону?

Линни не торопилась с ответом. Сказать по правде, она не была настроена на беседу такого рода. Чтобы немного потянуть время, она сначала обмоталась полотенцем, а когда ступила в воду, отшвырнула его на пол.

— Ах! — воскликнула она невольно, когда горячие струи объяли ее тело.

Отдышавшись, она сняла повязку, стягивавшую волосы на затылке, и распустила их по плечам. Прежде чем вернуться к прерванному разговору, она окунулась в воду с голове после чего повернула мокрое лицо к леди Милдред. В самом деле, что она в самом деле чувствует к Экстону.

— Ну, мы жили с ним как муж и жена, ? начала без колебаний, хотя стремилась изо всех сил придать с голосу уверенность.

? И при этом ты все это время намеренно его обманывала.

? Обманывала… Потому что хотела спасти свою сестру от этого человека… Мы боялись, что он проявит к ней жестокосердие.

— Выходит, ты решила обречь себя на страдания вместо нее?

Линии устремила взгляд прямо перед собой — на неровный деревянный край бадьи, в которой она сидела. Спустя минуту она подняла глаза и в упор посмотрела на пожилую леди. Эта женщина знала куда больше, чем ей следовало. Неужели Норма проболталась?

— Я люблю сестру и готова ради нее на все! — коротко бросила она в ответ.

— Ты, стало быть, младшая. — Поскольку Линии не стала отрицать очевидное, леди Милдред повела речь дальше: — Существует старинное глупейшее поверье, будто младший из близнецов — существо проклятое и бесполезное. Насколько я понимаю, твой поступок должен был доказать твоим родственникам обратное. Что ж, могу тебя уверить, что в этом ты преуспела. На мой взгляд, однако, тебя не очень радует это.

Леди Милдред поднялась с лавки и подошла поближе к деревянной бадье, где плескалась Линни. Вложив ей в ладонь кусок душистого мыла, она сказала:

— Но отчего? Ты ведь достигла того, чего хотела, — ввела всех нас в заблуждение и позволила тем самым своим родственникам с помощью интриг оспорить наши исконные права на Мейденстон. Более того, ты выставила моего сына дураком, а ведь он — несмотря на свои собственные предубеждения и предрассудки нашего семейства — начал испытывать к тебе настоящие, глубокие чувства…

— Ему на меня наплевать! О каких чувствах можно говорить, когда он готов затащить к себе в постель первую попавшуюся смазливую служанку?

— Что ж, верность — не главная черта наших мужчин. Но эго не исключает, что они способны на глубокие чувства…

? Мой отец очень любил мать. Когда она умерла, он ни к кому больше…

? Мой муж тоже меня любил! — Леди Милдред склонилась над ванной, так что лица двух женщин оказались в непосредственной близости друг от друга. — А я любила его. Я и сейчас его люблю и остаюсь верной его памяти. Но в данный момент мы говорим о тебе и о твоем муже, а он — между прочим — сын своего отца!

Она замолчала и подалась назад. Но Линии поняла, что скрывалось за взволнованным восклицанием леди Милдред, и, хотя она старалась не слишком доверять пожилой даме, сердце у нее радостно забилось.

— Что… Что ты хочешь этим сказать, миледи? — решила она все же уточнить. Леди Милдред поджала губы.

— Твой муж — хотя вряд ли стоит называть так Экстона, поскольку ты вышла за него замуж под чужим именем, вовсе не такой легкомысленный и вероломный человек, как ты думаешь. Он умеет быть преданным близким ему людям, но страстно ненавидит ложь. Твое предательство поразило, его в самое сердце, и ему не так-то легко тебя простить. Линни с изумлением посмотрела на свекровь.

— Простить? Но кто говорит о прощении? Разумеется, Экстон и не подумает меня прощать. Тем более что права семьи де ла Мансе на замок Мейденстон сейчас под угрозой!

При упоминании о замке леди Милдред нахмурилась.

— Это самое главное?

Линни погрузилась в воду по шею.

— Да, миледи. Для твоего сына ничего важнее замка и наследственных прав на него на свете не существует.

Леди Милдред глубоко задумалась, меряя комнату шагами. Линни воспользовалась этой передышкой и принялась намыливать себя. Потом она стала мыть голову. Когда же волосы были наконец промыты и заблагоухали лавандой, Линни обнаружила, что леди Милдред снова смотрит на нее в упор.

— Расскажи мне о своей сестре.

Линни ответила ей таким же пристальным взглядом.

— Она нежная и добрая, и ее легко обидеть. И она не заслуживает несправедливого к себе отношения. Ни ты, миледи, ни твой сын не должны испытывать к ней никакой вражды, ведь она ни в чем перед вами не провинилась. В конце концов, этот обман — моя идея, а не ее. И я прошу тебя, миледи, встать на ее защиту, если Экстон позволит себе жестоко с ней обращаться.

— Скажи мне, она и в самом деле выглядит точь-в-точь как ты? — осведомилась свекровь, пропустив мимо ушей страстный призыв молодой женщины.

Линии подумала немного, вздохнула и наконец произнесла:

— Мы сходны с ней во всем — за исключением одной мелочи. — Линии приподнялась в бадье и выставила из воды ногу. — Вот родимое пятно, только оно и позволяет отличать нас друг от друга.

Леди Милдред внимательно осмотрела отметину, после чего снова перевела взгляд на лицо Линии. Потом, отвернувшись от молодой женщины, прошла к окну. В покоях миледи установилось гнетущее молчание, и Линии ощутила легкий озноб. То ли потому, что леди Милдред замолчала, то ли потому, что вода в ванне стала остывать. Пора ей, в самом деле, завершить омовение, вылезти из воды и настроиться пережить грядущие испытания.

Пока Линии вытиралась, приводила себя в порядок и натягивала на еще влажное тело платье, леди Милдред продолжала хранить молчание. Она очнулась от глубоких раздумий лишь в тот момент, когда Линни уселась у очага и принялась расчесывать волосы.

— Стало быть, Экстону настоящая Беатрис понравится ничуть не меньше, нежели подставная?

У Линни от лица отхлынула кровь. Впрочем, чего ей было ожидать от этой женщины? С самого начала было ясно, что ее цель — сделать все возможное, чтобы выручить своего сына из затруднительного положения. Тем не менее мысль о том, что Экстон, быть может, когда-нибудь ее простит, не выходила у нее из головы. Во всяком случае, именно на это намекала леди Милдред. Или она неправильно истолковала ее слова? Как бы то ни было, в настоящий момент эта дама, судя по всему, замыслила снова обвенчать Экстона, на этот раз, с Беатрис настоящей.

— Неужели новый брак Экстона не вызывает в твоей душе никакого отклика? — вдруг снова обратилась к ней леди Милдред. — Или ты все-таки предпочла бы остаться его женой?

Линни продолжала расчесывать волосы, морщась всякий раз, когда в них запутывались зубья гребня.

— Но ведь это невозможно… Он не простит меня и будет вечно относиться ко мне с презрением.

— Но ты-то сама? Ты презираешь его? Или нет? — Леди Милдред поднялась. — Мне пора идти. Есть дела, которые не терпят отлагательства. Тебе же лучше всего оставаться здесь. Просуши волосы и сделай, по возможности, прическу. Если хочешь — немного поспи. На случай, если у тебя пробудится аппетит, я велю прислать сюда холодные закуски. Прошу тебя об одном — не вздумай отсюда выходить, пока я за тобой не пришлю. Или пока за тобой не пришлет Экстон. — С этими словами леди Милдред вышла из комнаты, оставив, таким образом, Линии наедине со своими не слишком веселыми размышлениями. Она не до конца понимала, отчего леди Милдред учинила ей этот странный допрос. Мотивы и чувства, которые при этом двигали пожилой дамой, оставались для нее тайной за семью печатями. Впрочем, Линии знала наверняка одно — Экстон за ней посылать не станет. Она даже сомневалась, захочется ли ему когда-нибудь снова на нее взглянуть.

— Где она?

Питер как привязанный трусил за братом, когда тот торопливо, огромными шагами пересекал внутренний двор. Люди, попадавшиеся Экстону на пути, — стражники, слуги, крестьяне и дети, — сторонились его и жались к стенам, все опасались грозного лорда, когда он появлялся перед своими подданными, охваченный гневом.

— Да не могла она пропасть. Ты же сам знаешь, что это невозможно! — говорил Питер, стараясь не отставать от Экстона.

— В таком случае куда она запропастилась? — прорычал Экстон, врываясь, словно буря, в большой зал замка. С его приходом всякая деятельность в зале мгновенно прекратилась. Даже леди Милдред, которая вела беседу с одной из женщин, замолчала, но при этом, не моргнув глазом, выдержала его полыхавший молниями взгляд.

— Она находится у меня в покоях.

Прибавлять что-то к этому было бесполезно. Все равно ее голос заглушили бы громогласные проклятия Экстона, который, проревев что-то невразумительно-угрожающее, сразу же бросился к лестнице, ведущей на верхние этажи башни.

Линии сразу узнала его шаги. И неудивительно — тяжелую поступь милорда узнал бы всякий, даже тот, кто был туговат на ухо. В течение минуты, которая понадобилась Экстону, чтобы взлететь на третий этаж и пересечь коридор, она успела повязать волосы шнурком и усесться поближе к окну — словом, как можно дальше от двери. Выглядела она прекрасно — волосы были причесаны волосок к волоску, а платье сидело безукоризненно и очень ей шло. При этом, правда, она тряслась, как осиновый лист на ветру, а ладони у нее увлажнились от пота.

Дверь с грохотом распахнулась, и Экстон вошел в комнату. Оказавшись с ним наедине, Линии неожиданно позабыла про страх. Экстон был красив, как всегда, хотя одежда его местами была заляпана грязью и промокла от пота — свидетельства неустанных утренних трудов. Он смотрел на нее в упор, и Линии знала, что в этот момент он ее ненавидел. Что ж, она предала его, и он был вправе так относиться к ней. Но она ненавидеть его не могла. Линии была безумно рада его видеть — ведь она больше двух суток провела в темнице и была лишена этого дивного зрелища. При взгляде на Экстона она испытала неподдельный восторг, что любому другому в ее положении показалось бы абсурдом. Зато на нее он действовал благотворно, возрождал ее к жизни, заставлял с силой биться сердце и наполнял легкие воздухом. Некоторое время он сердито смотрел на нее и молчал. Покои леди Милдред вдруг сделались вместилищем удивительно сильных и противоречивых чувств и эмоций, от которых, казалось, здесь нагревался даже воздух. Но сильные чувства — за редким исключением — имеют обыкновение вспыхивать, а потом гаснуть, уподобляясь в этом огню. Ненависть — достигнув предела в душе Экстона, она мгновенно улетучилась. Теперь они стояли друг против друга и их не разделяли уже ни гнев, ни злоба. Неожиданно Экстон отступил на шаг, и Линии показалось, что он сию минуту исчезнет. Она протестующим жестом воздела руку к потолку и умоляющим голосом произнесла:

— Мне очень хотелось увидеть тебя хотя бы еще раз… но я на это и не надеялась. — Потом она вспомнила, по какому печальному поводу они встретились в покоях у леди Милдред, и приуныла. — Это что же, наша прощальная встреча?

Экстон вздрогнул, потому что в этот момент его охватило желание такой невероятной силы, что, казалось, он не сможет ему противостоять. Когда выяснилось, что эту женщину освободили из темницы, в которую он ее посадил, Экстон был вне себя от гнева. Но к гневу примешивалось еще и чувство утраты. Нынче же, когда он встретил ее, два эти чувства столь причудливо переплелись между собой, что дали жизнь третьему, еще более могучему чувству, совсем, правда, иного рода, нежели первые два.

Он хотел ее. Ему нужно было ее тело, но теперь одного только тела было мало — ему требовались ее душевное тепло, ее нежность. Ему не хватало ее радостной улыбки, с которой по вечерам она встречала его. Ну и наконец, ему хотелось, чтобы она испытывала к нему столь же глубокие чувства, какие он испытывал к ней.

— Люцифер и Иуда! — выругался он, в очередной раз содрогаясь от силы охватившего его желания. Оно было странным, поскольку перед ним стоял его собственый Иуда — женщина, которая клялась любить его до гроба, этом каждый день их совместной жизни его предавала. И тем не менее ему хотелось позабыть на время о свои следственных владениях и о ее предательстве и при Линии к своей груди. И поэтому он снова сделал шаг назад. Экстон пытался собраться, привести в порядок мучавшие его чувства, а главное — укротить свою неудержимую страсть к этой женщине.

— Вот-вот должен появиться герцог Генри — с твоей сестрой и с ее женишком, которого уже можно считать человеком конченым. Хотя результат тяжбы, таким образом предрешен, твоя судьба, Линни, все еще остается под вопросом.

Экстон замолчал. Что он такое говорит? Что имеет в виду? Неужто хочет предоставить ей возможность решить свою судьбу самостоятельно?

Экстон справился с неожиданно охватившей его слабостью и тыльной стороной ладони отер со лба холодный пот.

— Есть ли у тебя какие-нибудь пожелания, прежде чем твоя судьба исполнится?

Линни отрицательно помотала головой, но ее глаза, потемневшие, словно море в бурю, и наполнившиеся к его ужасу — слезами, неотрывно за ним наблюдали и были красноречивее любых слов. Экстон усилием воли постарался заставить себя быть жестоким — таким же, какой она была по отношению к нему.

— Только не пытайся обратить эти полные печали глаза на герцога Генри. И не тешь себя надеждой, что он предложит тебе свое покровительство или найдет тебе подходящего мужа среди тех, кто добивается его милостей. Ты теперь ничего не стоишь, — продолжал он, с каждым словом все больше наливаясь злобой. — Приданого у тебя нет, да и девственность — увы! — тоже потеряна безвозвратно. Для Генри — да и для любого из его окружения — ты представляешь ценность в одном-единственном смысле!

Он замолчал, поскольку ему в голову пришла совершенно сумасшедшая мысль. При всем том это было единственное решение, вполне совпадавшее с тем, что затеяла эта женщина.

Экстон пересек комнату и схватил лже-Беатрис за руки. Его хватка была такой сильной и жестокой, что слезы, которыми полнились глаза Линни, пролились и двумя серебристыми ручейками увлажнили ее щеки. Хотя в груди Экстона кипели гнев и злоба, он был не в силах долго созерцать ее искаженное страданием лицо.

— Я сохраню тебя, — пробормотал он, глядя сверху вниз в ее лучившиеся от слез глаза. — Я сберегу тебя для себя и буду держать в потаенном месте, где никто, кроме меня, не сможет тобой обладать.

Он прижал Линни к себе, чтобы лучше ощутить теплые, нежные округлости ее тела. Экстон жадно вдыхал аромат ее волос, наслаждался нежностью ее кожи. Желание затмило его разум, лишило воли, заставило уступить зову плоти. Экстон, словно перышко, поднял ее на руки. Кровать стояла рядом и так и манила к себе. Хотя Линии пыталась оказать ему сопротивление, разумеется, он не обратил на это внимания.

— Молчи, — прорычал он, швырнув ее на постель, обрушился на нее всей тяжестью своего тела.

— Нет, я не хочу… Я не стану твоей шлюхой, — последнее слово Линни едва выговорила.

Впрочем, сопротивление женщины только подхлестнуло Экстона

— А разве ты не обрекла себя на эту роль, когда приняла имя сестры? Ты, что называется, блудила с одобрения всего своего семейства — и, помнится, тебе это нравилось.

Он приподнялся, грозно навис над ней, раздвинул коленом ее ноги.

— Для тебя в этом мире нет больше возможности вести честную жизнь. Ты лишилась невинности, поэтому тебя никто не возьмет замуж. У тебя нет денег, поэтому ты не сможешь заплатить взнос в монастырь.

— Нет, ты врешь… ты все врешь!

— Тебе некуда идти, так что, хочешь не хочешь, придется оставаться со мной, — заключил Экстон.

Между тем ее сопротивление слабело. Ее тело невольно стало отзываться на близость Экстона. Воспоминания о прежде пережитых минутах наслаждения прочно жили в нем.

Экстон понимал, что ведет весьма неблагородную игру, но мысль о своей вине постарался запрятать подальше. Этот поединок характеров он намеревался выиграть любой ценой. Также — любой ценой — намеревался он сохранить эту женщину для своих услад — неважно, ненавидел он ее или любил.

Мысль, пришедшая ему в голову, показалась настолько невероятной, что он отчаянно затряс головой, стараясь от нее избавиться. Какие бы странные и извращенные чувства он ни испытывал по отношению к этой женщине, значения это не имело. Податься ей некуда, поэтому он спрячет ее и сохранит для себя.

Одну сестрицу — в жены, другую — в наложницы.

? У тебя нет выбора, — лихорадочно шептал он. — Если ты не согласишься с моим предложением, тебе придется сделаться шлюхой и отдавать свое тело любому за серебряную монету. Ты должна еще быть мне благодарна, что я хочу избавить тебя от такой судьбы.

Линии слышала каждое его слово и отлично все понимала. Она знала, что он прав. И, тем не менее, не в силах была заставить себя согласиться на его предложение, выбрать судьбу, на которую он ее обрекал. Она любила его. И не хотела причинять ему боль.

Не хотела, но причинила. А теперь он платит ей тем же. Экстон лег на бок и принялся развязывать завязки, стягивавшие его узкие штаны. Потом он задрал ей юбки, и их тела соединились — чресла с чреслами, плоть с плотью. Он был напряжен и готов к бою, а она… она… Помоги ей бог, но и она тоже была готова — ко всему. Она любила его вопреки всему, что их разделяло. Разве могла она себе позволить длить эту глупую борьбу?

Он вошел в нее, и она закрыла глаза, но не настолько быстро, чтобы не заметить, как смягчились в этот момент черты его лица. Он должен, должен был понять, что она все еще хочет его, и дело тут не только в желании физической близости.

Экстон начал двигаться в привычном ритме, который всегда приводил их к вершине наслаждения. Он завладел ее телом, ее помыслами, ее душой. Темп все нарастал, и постепенно Линии забыла обо всем на свете. Он обладал ею, и она с радостью принимала то, что он предлагал ей. Наконец он застонал и содрогнулся всем телом.

А потом все кончилось, и вместо существ, воспаривших к вершинам наслаждения, на постели остались лежать мужчина и женщина, только что составлявшие единое целое, а теперь разделенные пропастью лжи. У Линии на глазах снова появились слезы, так