Перерождение

Джастин Кронин



Justin Cronin

The Passage

Copyright © 2010 by Justin Cronin

Map copyright © 2010 by David Lindroth, Inc.

© А. Ахмерова, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***


«Прочтите книгу – и обычный мир исчезнет».

Стивен Кинг

* * *

«Блокбастер!»

The New York Times Book Review

* * *

«Одно из великих достижений американской фантастической литературы».

Стивен Кинг

***


Посвящается моим детям

Пусть вам снятся только добрые сны!

Мы видели, как времени рука Срывает все, во что рядится время, Как сносят башню гордую века И рушит медь тысячелетий бремя, Как пядь за пядью у прибрежных стран Захватывает землю зыбь морская, Меж тем как суша грабит океан, Расход приходом мощным покрывая, Как пробегает дней круговорот И королевства близятся к распаду… Все говорит о том, что час пробьет — И время унесет мою отраду. А это – смерть!.. Печален мой удел. Каким я хрупким счастьем овладел!
У. Шекспир, сонет 64 (Пер. С. Я. Маршака)
* * *

Часть I

Самый ужасный сон на свете

Дорога к смерти – путь долгий, полный бед и несчастий; с каждым шагом сердце все больше трепещет от ужаса, кости ноют, разум противится, а что в конце? Замки из песка рушатся один за другим, и, сколько ни закрывай глаза, не отгородиться ни от зоны бедствий, ни от совершенных в ней преступлений.

Кэтрин Энн Портер, «Бледный конь, бледный всадник»

5–1 д. в.

1

Прежде чем стать Девочкой ниоткуда, Приблудшей, Первой и Последней, Прожившей тысячу лет, она была обычной малышкой из Айовы по имени Эми Харпер Беллафонте.

Джинетт Беллафонте родила дочь в девятнадцать, назвала в честь своей матери, которую потеряла в раннем детстве, а второе имя, Харпер, дала в честь Харпер Ли, автора «Убить пересмешника», любимой, а если честно, единственной книги, прочитанной в школьные годы. Джинетт подумывала назвать малышку Скаут в честь главной героини книги, потому что хотела видеть ее похожей на Скаут – сообразительной, настойчивой и веселой, какой сама стать не сумела. Однако Скаут – имя для мальчика, и Джинетт не желала создавать дочке проблему на всю жизнь.

Отцом Эми стал мужчина, однажды появившийся в закусочной, где Джинетт с шестнадцати лет работала официанткой. Закусочную, которая ничем не отличалась от обычной забегаловки, все называли Коробкой, потому что она напоминала огромную коробку из-под обуви, брошенную у проселочной дороги. За Коробкой простирались бескрайние поля, на которых росли фасоль и кукуруза. Единственным признаком цивилизации в тех краях была автомойка с самообслуживанием: бросаешь монетку в автомат и моешь машину сам. Тот мужчина, Билл Рейнолдс, занимался продажей комбайнов, жаток и прочей сельхозтехники, так что говорить умел складно. Красотой Джинетт, ее черными как смоль волосами, карими глазами и тонкими запястьями он восторгался при каждом удобном случае – и когда она наливала ему кофе, и потом, и еще много-много раз. Восторгался с неподдельной искренностью, а не бубнил, как мальчишки из школы, – этим бы лишь поскорее своего добиться! Ездил он на большой машине – новеньком «понтиаке» со светящимся – точь-в-точь как на космическом корабле! – приборным щитком и кожаными сиденьями цвета густых сливок. Такого мужчину Джинетт могла полюбить по-настоящему! Увы, Билл провел в городе лишь пару дней: его ждали дела. Когда Джинетт рассказала отцу о «маленьком происшествии», тот собрался разыскать Билла и призвать к ответу. Однако Джинетт умолчала о том, что в далеком Линкольне, штат Небраска, у Билла Рейнолдса была семья. Он даже показал Джинетт фотографии детей, которые хранил в бумажнике, – Бобби и Билли, мальчишки в бейсбольной форме. В общем, сколько бы отец ни расспрашивал о том, «кто ее опозорил», Джинетт упорно отмалчивалась, даже имени не назвала. Если честно, из-за случившегося она особо не расстраивалась, беременность до самого конца переносила легко, а родила быстро, хоть и помучилась. А уж появление маленькой Эми Джинетт не расстроило совершенно! В знак прощения отец превратил бывшую комнату брата Джинетт в детскую: принес с чердака старую кроватку, а перед самыми родами свозил дочь в «Вол-март» купить все необходимое: ползунки, распашонки, ванночку и даже детский мобиль. Он где-то вычитал, мол, малышам нужны штуковины вроде мобилей, чтобы мозги «скорее включились и заработали как следует». С самого начала беременности Джинетт думала о ребенке как о «ней», потому в глубине души мечтала о девочке, но понимала: признаваться в этом нельзя никому, даже себе самой. Когда делали УЗИ в клинике Седар-Фоллз, Джинетт спросила доктора, приятную женщину в форме, которая водила пластмассовым наконечником по ее животу, какого пола ребенок. Доктор засмеялась, взглянула на монитор, где отображался мирно спящий в чреве малыш, и сказала: «Милая, он не выдает себя, наверное, скромничает! Иногда пол четко определяется, иногда – нет, у тебя второй случай». В общем, пол ребенка Джинетт не выяснила, но расстраиваться опять-таки не стала. Потом они с отцом вынесли из детской остатки вещей брата – вымпелы и постеры с бейсболистом Хосе Кансеко, девушками «Будвайзера» и группой «Киллер пикник» – и, посмотрев на обшарпанные стены, покрасили их в цвет «хамелеон», с переливами голубого и розового. Отличный вариант, подойдет и мальчику и девочке! Отец наклеил под потолком обойный бордюр с плещущимися в луже утками и вычистил старое кресло-качалку, некогда купленное на гараж-сейле, чтобы после родов Джинетт могла посидеть в нем с младенцем.

Ребенок родился летом – девочка, как и мечтала Джинетт. Она назвала дочь Эми Харпер Беллафонте. Не Рейнолдс ведь! Зачем нужна фамилия мужчины, которого она больше не увидит? После рождения малышки видеть Билла не хотелось, да и разве Рейнолдс сравнится с Беллафонте?! Беллафонте значит «прекрасный родник», а для Джинетт на всем свете не было ребенка красивее Эми. Она кормила, укачивала дочку, меняла памперсы, заслышав плач, стремглав неслась к ней среди ночи, забыв, что устала после смены в Коробке. «Я здесь, я рядом, – ворковала она, взяв на руки плачущую малышку. – Только позови, мигом прибегу! Так у нас с тобой будет всегда, моя маленькая Эми Харпер Беллафонте!» Джинетт прижимала дочку к груди и баюкала, пока сквозь шторы не пробивались первые солнечные лучи и не начинали петь птицы.

* * *

Когда Эми исполнилось три, Джинетт осталась без отца. Он умер не то от инфаркта, не то от инсульта – проверить и уточнить никто не удосужился. Приступ случился зимним утром, когда отец брел к грузовику, чтобы поехать на элеватор. Он успел поставить кружку с кофе на крыло автомобиля – ни капли не пролил! – и упал замертво. Джинетт по-прежнему работала в Коробке, но денег не хватало даже на то, чтобы прокормить себя и Эми, а брат, служивший где-то во флоте, на письма не отвечал. «Бог создал Айову, чтобы люди уезжали и никогда не возвращались», – любил повторять он. Как жить дальше, Джинетт не представляла.

Однажды в Коробке появился мужчина. Билл Рейнолдс собственной персоной! Он изменился, и явно не в лучшую сторону. Билл Рейнолдс, которого помнила Джиннет, – к чему лукавить, порой она его вспоминала, хотя в основном разные мелочи, вроде того, как при разговоре он откидывал назад рыжеватые волосы, как дул на кофе, даже на остывший, – источал теплое сияние, притягивающее не хуже магнита: так светятся при надламывании неоновые палочки. Сейчас это сияние исчезло, Билл заметно постарел и похудел. Небритый и непричесанный, сальные волосы торчат в разные стороны, одет не в отглаженную рубашку-поло, как четыре года назад, а в обычную рабочую рубаху, вроде той, что носил отец Джиннет. Рубаха не заправлена, под мышками пятна – казалось, он спал на улице или в машине. Прямо у двери Рейнолдс перехватил взгляд Джинетт, и она прошла за ним в кабинку в глубине зала.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Джинетт.

– Я ее бросил, – ответил Билл, и Джинетт почувствовала запах пива, пота и грязной одежды. – Сел в машину и уехал! Я свободный человек, Джинетт! Я бросил жену.

– И ты ехал из Небраски, чтобы мне об этом сообщить?

– Я думал о тебе. – Билл откашлялся. – Много думал. Я думал о нас…

– О нас? «Нас» не существует! Нельзя же просто так вваливаться и с порога заявлять, что думал о нас!

– Мне можно! – Билл расправил плечи. – Можно, и я заявляю!

– Не видишь, я занята! Просто так с тобой болтать не могу, ты должен сделать заказ.

– Хорошо, – кивнул Рейнолдс, глядя не на меню, а на Джинетт, – тогда мне чизбургер. Колу и чизбургер.

Джинетт записывала заказ, но слова расплывались, и она поняла: из глаз текут слезы. Когда она в последний раз высыпа́лась? Месяц, год назад? С хроническим переутомлением Джинетт боролась из последних сил, но всему есть предел. Порой ей хотелось что-то изменить: постричься, получить аттестат, открыть магазинчик, перебраться в настоящий город вроде Чикаго или Де-Мойна, снять квартиру, завести друзей. Перед мысленным взором Джинетт то и дело возникала картинка: она в ресторане, нет, в кофейне, но очень хорошей. На улице осенняя сырость и холод, а она уютно устроилась за столиком у окна и читает книгу. На столе чашка с горячим чаем. Вот она отрывается от чтения и смотрит в окно, на людей в теплых пальто и шляпах, на собственное отражение… Но сейчас тот образ казался далеким и чужим, картинкой из нереальной жизни. Реальностью была Эми, которая в дрянном детском саду подхватывала то простуду, то кишечную инфекцию, и отец, умерший в одночасье, – раз, и нет человека! – а тут еще Билл Рейнолдс сидит перед ней, точно отсутствовал не четыре года, а секунду…

– Зачем ты так со мной?

Рейнолдс долго смотрел в глаза Джинетт, а потом коснулся ее руки.

– Давай встретимся после твоей смены. Пожалуйста!

В итоге Билл поселился у них с Эми. Джинетт не помнила, сама ли его пригласила или просто так вышло. В любом случае, она вскоре об этом пожалела. По сути, что представлял собой Билл Рейнолдс? Он бросил жену и сыновей, Бобби и Билли в бейсбольной форме, и дом в Небраске. «Понтиак» исчез вместе с работой. «При нынешнем состоянии экономики покупатели вымерли!» – жаловался Рейнолдс, а потом хвастал, что у него есть план, который, похоже, заключался в круглосуточном безделье и нежелании убирать за собой посуду, и это при том, что Джинетт по-прежнему вкалывала в Коробке. Месяца через три пьяный Билл впервые ее ударил. Он тотчас разрыдался, снова и снова твердя, что этого больше не повторится. Рухнул на колени и причитал, словно это Джинетт его обидела. Она, мол, должна понять, как ему сложно, как непросто пережить перемены, это выше человеческих сил! Он любит ее, сожалеет о случившемся и клянется, что больше никогда, никогда пальцем не тронет! Ни ее, ни Эми… В полном замешательстве Джинетт сама начала извиняться.

В первый раз Рейнолдс ударил ее из-за денег, потом наступила зима, денег на счету Джинетт не хватило на мазут, и он ударил ее снова.

– Мать твою, неужели не видишь, что я в полном дерьме?

Удар оказался настолько сильным, что Джинетт потеряла равновесие и растянулась на полу кухни. Поразительно, но в тот момент она поняла, что пол весь в пятнах, а у основания шкафчиков скопились плотные комки пыли. Часть разума ужасалась запущенности кухни, а часть рассуждала: «Джинетт, у тебя же мысли путаются! Похоже, Билл вышиб тебе последние мозги, поэтому в такой момент ты думаешь о пыли». Со звуками тоже творилось странное. Эми смотрела телевизор на втором этаже, а Джинетт казалось, песенка лилового динозавра Барни раздается у нее внутри. Где-то далеко рокотал мотор автоцистерны, которая выезжала со двора и сворачивала на проселочную дорогу.

– Это не твой дом! – заявила Джинетт.

– И то верно! – Билл достал бутылку виски «Олд крау» и, хотя было лишь десять утра, плеснул в банку из-под варенья, потом устроился за столом и вытянул ноги. – Мазут тоже не мой!

Джинетт перевернулась на живот, но встать не смогла. Целую минуту она смотрела, как Билл потягивает виски.

– Убирайся!

Билл засмеялся, покачал головой и хлебнул виски.

– Выгоняешь меня, а сама на полу валяешься, вот умора!

– Я серьезно. Убирайся!

В кухню вошла Эми, держа в руках плюшевого кролика, которого повсюду носила с собой. На девочке был красивый комбинезон с вышитой на грудке клубникой, Джинетт недавно купила его в «Ошкош-би-гош». Одна бретель расстегнулась и упала на пояс. «Нет, – Эми в туалет хочет, вот и расстегнула», – догадалась Джинетт.

– Мамочка, почему ты на полу? – пролепетала малышка.

– Все в порядке, милая! – ответила Джинетт и в подтверждение своих слов встала. В левом ухе звенело, перед глазами – совсем как в мультфильмах! – кружились птички. На правой ладони запекалась кровь – эх, знать бы еще откуда… Джинетт подняла Эми на руки и постаралась улыбнуться. – Видишь, мама просто упала, ничего страшного! Хочешь на горшок, да, солнышко?

– Нет, ну ты посмотри! – ухмыльнулся Билл и пригубил виски. – Видела б ты себя, шлюха безмозглая! Девчонка небось не моя!

– Мама, ты порезалась! – Эми показала на лицо Джинетт. – На носу кровь!

То ли от слов Рейнолдса, то ли от вида крови малышка разревелась.

– Вот дурища, чего натворила! – посетовал Билл и пробурчал, обращаясь к Эми: – Ладно, ладно, успокойся! Ничего страшного, иногда люди ругаются.

– Повторяю, убирайся отсюда!

– Как же ты справишься, скажи на милость? Сама ведь даже мазут в котел не зальешь!

– Думаешь, я этого не понимаю? Ничего, как-нибудь справлюсь!

У Эми началась истерика, и Джинетт, по-прежнему державшая ее на руках, почувствовала, как по животу течет что-то горячее: малышка описалась.

– Господи, да успокой ты девчонку!

Джинетт прижала дочку к себе.

– Ты прав, Эми не твоя! Не была твоей и никогда не будет! А сейчас убирайся, не то шерифа вызову!

– Не смей так со мной поступать, Джин! Это не шутки.

– А я поступаю! Представь, именно так я и поступаю!

Рейнолдс вскочил и стал рыскать по дому, с нарочитым шумом и грохотом рассовывая вещи по коробкам, в которых несколько месяцев назад их привез. «Даже чемодана нет… Как же я сразу внимания не обратила!» – недоумевала Джинетт. Она села за кухонный стол, устроила на коленях Эми и, уставившись на часы, принялась отсчитывать минуты: сейчас вернется Билл и снова ударит. Хлопнула входная дверь, тяжелые шаги заскрипели на крыльце. Рейнолдс ходил туда-сюда, перетаскивал коробки, дверь не закрывал, и по дому вовсю гулял сквозняк. Наконец Билл появился на кухне, и на грязном полу отпечатались рифленые следы его ботинок.

– Гонишь меня? Что же, смотри! – Он взял со стола бутылку «Олд кроу» и объявил: – Даю тебе последний шанс!

Джинетт промолчала, она даже глаз не подняла.

– Вот, значит, как? Ладно… Не возражаешь, если хлебну на дорожку?

Джинетт схватила его стакан и швырнула через всю кухню. Бросок получился отменный, даже не бросок, а хлесткий удар, как ракеткой по мячу. Швырнуть стакан Джинетт решила в последнюю секунду. Она чувствовала, что поступает неправильно, но обратного пути уже не было. Стакан с глухим стуком ударился о стену и, не разбившись, упал на пол. Джинетт зажмурилась и крепче прижала к себе Эми, понимая, что случится дальше. Воцарившуюся тишину нарушал лишь звук катящегося по полу стакана. Джинетт ощущала волны гнева, исходящие от Билла.

– Ничего, жизнь тебя проучит. Запомни мои слова, Джинетт!

Тяжелые шаги заскрипели сперва в коридоре, потом на крыльце – он ушел!

* * *

Джинетт купила побольше мазута и в целях экономии поставила термостат на десять градусов. «Эми, солнышко, считай, что мы отправились в поход! – объявила она, натягивая на дочку шапочку и рукавички. – Ну вот, холод нам не страшен. А поход – это всегда приключения!» Спали они вместе под ворохом старых одеял; в комнате стоял такой холод, что от дыхания клубилась дымка. Джинетт начала работать в ночную смену – мыла полы в местной школе, а за Эми присматривала соседка. Увы, вскоре соседку положили в больницу, и малышку пришлось оставлять дома одну. Джинетт объяснила дочке, как себя вести: «Не вставай с кроватки, ни в коем случае не подходи к двери, просто закрой глазки, а утром проснешься – я уже рядом!» Джинетт заранее укладывала дочку и, лишь убедившись, что она спит, на цыпочках выбиралась из дома и быстро шагала по заснеженному двору к машине, которую специально парковала подальше, чтобы шум мотора не разбудил Эми.

Однажды она допустила непростительную ошибку: поделилась своими бедами с другой уборщицей, когда они вместе вышли на перекур. По-настоящему Джинетт не курила, да и денег на сигареты жалела, но сигареты отгоняли сон, а без перекуров она бы просто не вынесла бесконечную череду грязных классов, коридоров и туалетов. Джинетт умоляла сослуживицу по имени Элис никому не говорить, понимая, что может нажить себе серьезные проблемы, но та, разумеется, отправилась прямиком к завхозу, и Джинетт уволили. «Нельзя оставлять ребенка одного! – поучал завхоз в крохотной комнатушке у бойлеров, где стояли исцарапанный стол и продавленное кресло, а на стене висел прошлогодний календарь. От жары и духоты Джинетт едва не задыхалась. – Скажи спасибо, что в Отдел по защите прав детей не сообщил!» «А ведь он прав, – думала Джинетт. – Господи, куда я качусь?!» Прежде завхоз никогда ее не обижал, и в другой ситуации Джинетт, вероятно, сумела бы объяснить: без ночной работы им с Эми не выжить, но от усталости не нашла нужных слов. Она молча взяла последний платежный чек и поехала домой на развалюхе «кии», купленной еще в школьные годы. Машина рассыпалась буквально на глазах: Джинетт казалось, по дороге за ней тянется шлейф болтов и гаек. Она остановилась у «Квик-марта» купить сигареты, а потом мотор попросту не завелся. Джинетт разрыдалась и не могла успокоиться добрых полчаса.

В машине «умер» аккумулятор, за новый пришлось выложить в «Сирз» целых восемьдесят три доллара. К тому времени Джинетт не появлялась в Коробке целую неделю, и ее уволили и оттуда. Оставалось одно – собрать вещи и уехать.

* * *

Никто так и не узнал, куда подевались Джинетт и Эми. Дом промерз насквозь; трубы лопнули, как переспелый плод, а весной дали течь. Коммунальное предприятие, обнаружив, что счета не оплачиваются, прислало рабочих перекрыть воду. Первыми в доме поселились мыши, а после того, как во время летней грозы разбилось окно второго этажа, – ласточки. Они свили гнезда в спальне, где зимой мерзли Джинетт и Эми, и вскоре стали в доме настоящими хозяевами.

В Дубьюке Джинетт работала по ночам на заправке, а Эми спала в подсобке, пока об этом не узнал хозяин и с треском не выгнал обеих. Слава богу, было лето – они жили в «кии» и умывались в туалете заправки, поэтому «убраться» означало лишь уехать. На какое-то время они поселились в Рочестере у школьной подруги Джинетт, которая перебралась туда учиться на медсестру. Подруга устроила Джинетт уборщицей в больницу, где работала сама, но за мытье полов платили сущие крохи, а в квартирке и без ребенка места не хватало. Джинетт сняла номер в мотеле, но там Эми оказалась без присмотра. В итоге мать и дочь снова стали жить в машине. Пришел сентябрь, а с ним осенняя прохлада. По радио круглые сутки говорили о войне. Джинетт двигалась на юг и, прежде чем «киа» «умерла» окончательно, успела доехать до Мемфиса. Подобрал их мужчина на «мерседесе», который назвался Джоном, но Джинетт тотчас догадалась: врет. Таким тоном дети рассказывают байки о «случайно» разбитых вазах или чашках. «Меня зовут… Джон», – заявил мужчина, оценивающе посмотрев на Джинетт. Он выглядел лет на пятьдесят, хотя она вполне могла ошибиться. Аккуратная бородка, аккуратный темный костюм – ни дать ни взять распорядитель похорон. По дороге Джон то и дело поглядывал на Эми, крутился на сиденье, задавал Джинетт вопросы: кто она, куда направляется, чем любит заниматься, что привело ее в великий штат Теннесси. Машина сильно смахивала на «гран-при» Билла Рейнолдса, только была еще лучше. Окна почти не пропускали внешних звуков, и разомлевшей на мягчайшем сиденье Джинетт чудилось, что она попала в вазочку с мороженым. Глаза слипались, и, когда «мерседес» остановился у мотеля, ее уже не волновало, что случится дальше. Чему быть, того не миновать. Равнина в районе аэропорта напоминала родную Айову, огни самолетов кружили по ней медленно, как мишени в тире.

«Эми, солнышко, сейчас мама на минутку зайдет в мотель с этим добрым дядей, а ты пока картинки в книжке посмотри!»

Джон оказался очень милым: называл ее зайкой, деткой и так далее, а перед уходом положил на прикроватный столик пятьдесят долларов, на которые Джинетт с Эми смогли снять номер.

* * *

Увы, «милые» попадались нечасто.

По ночам Джинетт запирала дочку в номере, включала телевизор, чтобы не было подозрительно тихо, выбиралась на трассу у мотеля и ждала. Ожидание не затягивалось – останавливался какой-нибудь мужчина, и, договорившись о цене, Джинетт вела его в мотель. Она заходила в номер первой и перекладывала спящую девочку в ванну, предварительно постелив несколько одеял.

Эми исполнилось шесть. Девочка росла тихой, почти не разговаривала, зато в сотый раз просматривая одни и те же книжки, выучила буквы с цифрами и вскоре уже умела читать и решать простейшие задачки. Как-то раз они с Джинетт смотрели «Колесо фортуны», и, когда победительница стала распоряжаться выигрышем, Эми моментально определила: на поездку в Канкун его не хватит, зато вполне достаточно на мебель для гостиной и набор клюшек для гольфа. Джинетт подумала: для шестилетки дочка соображает хорошо, да что там, отлично, и ей пора в школу, но есть ли школы поблизости, она не знала. В районе их мотеля «Супер-Сикс» были сплошные ломбарды, автосервисы и другие мотели. Владелец «Супер-Сикса» очень походил на Элвиса Пресли, только не на молодого Элвиса-симпатягу, а на зрелого, располневшего, вечно потного, в массивных очках, за которыми глаза напоминали рыбок в аквариуме. В подражание Элвису он носил атласный пиджак с зигзагом молнии на спине. Он целыми днями просиживал за конторкой, раскладывал пасьянсы и курил сигары с пластмассовым наконечником. Джинетт еженедельно платила ему наличными, а если подбрасывала полсотни сверху, в псевдо-Элвисе просыпалась особая сердечность. Однажды он поинтересовался, что Джинетт думает о самообороне, и предложил купить у него пушку. Молодая женщина тут же согласилась, и псевдо-Элвис продемонстрировал ржавый револьвер двадцать второго калибра. Джиннет пушкой особо не впечатлилась, даже когда в руки взяла. Не верилось, что из такой можно убить человека. Зато она запросто умещалась в сумочке и ночью на трассе была бы весьма кстати. «Смотри, куда целишься», – опасливо посоветовал псевдо-Элвис. «Раз боишься, значит, вещь стоящая. Лучшей рекламы для пушки не придумаешь», – ухмыльнулась Джинетт.

Покупка действительно не разочаровала. Лишь когда в сумочке появилась пушка, Джинетт поняла, что прежде сильно боялась, а теперь – нет, ну, или боялась, но куда меньше. Она не расставалась с револьвером, носила его с собой, словно талисман. Он стал ее секретом, последним напоминанием о настоящей Джинетт. Другая Джинетт, та, что стояла у трассы в мини-юбке и обтягивающем топе, игриво качала бедрами и говорила: «Привет, малыш! Хочешь, расслабиться помогу?», была вымышленным персонажем, героиней истории, которую совершенно не хотелось читать до конца.

Парень, снявший ее в ту роковую ночь, никаких подозрений не вызвал. «Психов» и «опасных» Джинетт вычисляла мгновенно и безошибочно, бормотала: «Спасибо, нет» и решительно шагала прочь. Однако тот парень выглядел прилично, эдакий студент колледжа, по крайней мере, возрастом он вполне годился в студенты. Отглаженные брюки, рубашка с лейблом в виде всадника, размахивающего молотом, – казалось, он собрался на свидание. Свидание… Джинетт едва не рассмеялась и без страха села в большой «форд-экспо» с багажником для велосипедов и всякой всячины на крыше.

А потом случилось непредвиденное. В мотель парень ехать не пожелал. Что ж, некоторые клиенты просили обслужить прямо на трассе, даже притормозить не удосуживались. Джинетт решила «приступить к исполнению», но парень отстранился и предложил ей «романтический вояж».

– Какой еще вояж? – насторожилась она.

– Поедем в чудесное местечко. Разве ты не хочешь романтики? По повышенному тарифу заплачу!

Джинетт подумала о спящей в мотеле дочке… Вояж, не вояж, какая разница?

– Только чтобы ехать не дольше часа, – предупредила она. – А потом вернешь меня сюда же.

Однако дорога заняла куда больше времени, и Джинетт успела по-настоящему испугаться. Парень остановился у дома с большой вывеской над крыльцом. Джинетт разглядела три символа: вроде буквы, но необычные, и мгновенно поняла, что перед ней. Студенческое братство! Место, где богатые мальчики просаживают родительские деньги на алкоголь и прочие глупости, делая вид, что учатся на доктора или адвоката.

– Мои друзья тебе понравятся! – усмехнулся парень. – Вылезай, я тебя им представлю!

– Я с места не сдвинусь, – прошипела Джинетт. – Немедленно вези меня обратно!

Парень не ответил и рук с руля не убрал. Заглянув ему в глаза, Джинетт увидела безумный, медленно закипающий голод. Хороший мальчик и примерный студент превращался в зверя.

– Об этом речи нет. Твой вариант уже не актуален.

– Черта с два, еще как актуален!

Джинетт распахнула дверцу и решительно двинулась прочь, хотя понятия не имела, где находится. Студент выбрался следом и схватил за руку. Теперь Джиннет четко представляла, что ждало ее в клубе и что сулил «романтический вояж». Сама виновата, давно могла сообразить, что почем, – очень давно, еще в тот день, когда Билл Рейнолдс впервые появился в Коробке. Джинетт чувствовала: мальчишка тоже боится, привезти девочку его заставили друзья или те, кого он считал друзьями. Впрочем, какая теперь разница? Налетев сзади, студент попытался схватить ее за шею и заблокировать правую руку. Джинетт двинула ему кулаком по весьма чувствительному месту – студент взвыл и, назвав грязной шлюхой, отвесил пощечину. Потеряв равновесие, Джинетт упала навзничь, и через секунду студент оседлал ее, словно жокей норовистую лошадь. Удар, пощечина – он пытался прижать ее руки к земле. Джинетт отдавала себе отчет: если подлый замысел осуществится, ей конец. Ни этот студент, ни его дружки даже не посмотрят, в сознании она или нет. Джинетт потянулась к валявшейся на траве сумке. Жизнь вдруг словно вышла из-под контроля, стала чужой и чуждой… Да и был ли он когда, тот контроль? Логика подсказывала взять револьвер. Пушка будто понимала, каков расклад, – холодный металл с готовностью скользнул в ладонь Джинетт. «Отключи мысли!» – велел разум. Она прижала дуло к виску студента и, решив, что с такого расстояния точно не промахнется, спустила курок.

* * *

На возвращение в мотель ушел остаток ночи. Когда студент упал на траву, Джинетт со всех ног побежала к самой широкой дороге, из тех, что виднелись поблизости, – озаренному светом фонарей бульвару, и как раз успела на автобус. В крови ее одежда или нет, Джинетт не знала. К счастью, водитель, объяснявший, как добраться до аэропорта, едва на нее взглянул. Дабы не рисковать, Джиннет села на последнее сиденье, благо попутчиков почти не было.

Куда же она попала? Автобус медленно полз мимо домов и магазинов с темными витринами, большой церкви, зоопарка и наконец оказался в центре, где Джинетт следовало пересесть на другой маршрут. Она долго прождала автобус, дрожа от страха и сырости под плексигласовым козырьком остановки. Сколько времени, она не знала: часы потерялись. Если слетели во время драки, полиция воспользуется ими как зацепкой. Впрочем, много ли расскажут дешевые «Таймекс», которые она купила в «Уолгринс»? Вот пушка расскажет побольше: куда она ее выбросила, на лужайку? Правая рука до сих пор немела от отдачи, а кости дрожали, как камертон.

До мотеля Джинетт добралась только на заре. Город просыпался. Когда она прокралась в номер, первые солнечные лучи уже пробивались сквозь предрассветную мглу. Эми спала, а телевизор по-прежнему работал: шла реклама какого-то тренажера. С экрана «лаял» мускулистый парень с длинными, собранными в хвост волосами и крупным хищным ртом. Джинетт понимала: времени в обрез, через пару часов за ней приедут. Как же у нее хватило ума бросить пушку?! Впрочем, сокрушаться об этом было уже поздно. Не глядя в зеркало, она ополоснула лицо, вычистила зубы, переоделась в джинсы и футболку, а «рабочую одежду» – мини-юбку, топ и жилет с бахромой затолкала в мусорный контейнер за мотелем.

Время сложилось в гармошку: все прошлые годы, весь жизненный опыт сжались под весом случившегося в эту ночь. Джинетт вспомнила, как укачивала новорожденную Эми: до утра просиживала с ней у окна, баюкала и нередко засыпала сама. Те счастливые минуты она будет помнить всегда… Дочкины вещи Джинетт сложила в ее рюкзачок с Крутыми девчонками, свою одежду и деньги – в пакет, потом выключила телевизор и разбудила Эми.

– Вставай, солнышко, пора ехать.

Малышка толком не проснулась, но позволила матери себя одеть. По утрам дочка всегда была сонной и заторможенной, и Джинетт радовалась, что они уезжают не вечером: пришлось бы долго объяснять и уговаривать. Эми съела батончик мюсли, запила теплой виноградной газировкой, и они выбрались на автобусную остановку.

Ночью, возвращаясь в мотель, Джинетт видела большую каменную церковь и табличку с надписью «Храм Пресвятой Девы Марии Скорбящей». Главное – не перепутать автобусы, и они с Эми туда доедут.

Джинетт посадила дочку на заднее сиденье и крепко прижала к себе. Всю дорогу девочка молчала, лишь раз сказав, что проголодалась. Джинетт достала еще один батончик из коробки, которую положила в рюкзачок вместе с чистой одеждой, зубной щеткой и игрушечным кроликом Питером. «Эми, доченька моя, – беззвучно шептала Джинетт, – прости меня, прости!» В центре они пересели на другой автобус и ехали еще минут тридцать. За окном мелькнул зоопарк. Неужели она пропустила остановку? Нет, ночью, по пути в мотель, церковь была до зоопарка, значит, сейчас будет после. Вот и церковь! Днем она уже не казалась такой большой, но Джинетт не слишком расстроилась. Она вывела Эми через заднюю дверь, а едва отъехал автобус, застегнула ей куртку и надела рюкзачок.

«Монастырь сестер милосердия», – гласила табличка на столбе у подъездной аллеи. Да, ночью Джинетт ее тоже заметила! Они с Эми зашагали по аллее, обрамленной старыми деревьями, вероятно, дубами с мшистыми узловатыми ветвями, которые смыкались над самой головой. Прежде Джинетт монастырей не видела и, какие они, не знала. Монастырь сестер милосердия оказался обычным домом, хотя и довольно красивым – из неярко мерцающего камня, с черепичной крышей и белой окантовкой окон. Прямо под окнами разбили аптекарский огород. «Да, – подумала Джинетт, – ухаживать за нежными стебельками – самое то для монахинь». Она помогла дочке подняться на крыльцо и нажала на кнопку звонка.

Вопреки ожиданиям Джинетт, открыла вовсе не старуха в черной мантии, или как там называется монашеский наряд, а женщина чуть постарше ее, за исключением покрывала на голове, одетая совершенно обычно: в юбку, блузку и удобные коричневые туфли. Чернокожая… До отъезда из Айовы чернокожих Джинетт видела лишь в кино, зато Мемфис ими буквально кишел. Она знала: некоторые черных недолюбливают, но у нее самой таких проблем пока не возникало. Что же, чернокожая так чернокожая!

– Простите за беспокойство, – начала Джинетт. – У меня машина сломалась, нельзя ли…

– Конечно можно! – проговорила монахиня, вернее, не проговорила, а пропела. Не голос, а музыка, ничего подобного Джинетт в жизни не слышала. – Заходите, обе заходите!

Монахиня посторонилась, пропуская мать и дочь в фойе. Джинетт знала: другие монахини, вероятно, тоже чернокожие, где-то рядом, спят, готовят обед, читают или молятся, они же целыми днями молятся! Судя по царящей в здании тишине, она не ошибалась. Сейчас ей следовало хоть ненадолго избавиться от монахини. Джинетт понимала это так же четко, как и то, что убила студента. Следующий поступок принесет мучительную боль… Впрочем, к боли она давно привыкла.

– Мисс…

– Пожалуйста, зовите меня Лейси, – предложила монахиня. – Это ваша дочка? – Она наклонилась к Эми. – Привет, а как тебя зовут? У меня есть племянница твоего возраста. Такая же кукла! – Лейси посмотрела на Джинетт. – Малышка очень застенчивая. Хотя, наверное, дело в моем акценте. Я из Сьерра-Леоне, это в Западной Африке. – Лейси взяла Эми за руку. – Знаешь, где Африка? За тридевять земель отсюда!

– Здесь все монахини из Африки? – полюбопытствовала Джинетт.

Лейси засмеялась, сверкнув белоснежными зубами.

– Нет, что вы, только я!

Воцарилась тишина. Джинетт очень понравилась монахиня, понравился ее голос и то, как блестели ее глаза, когда она разговаривала с Эми.

– Мы опаздывали в школу, – прервала молчание Джинетт, – а машина у меня старая – раз, и заглохла!

Лейси понимающе кивнула.

– Сюда, пожалуйста! – Она повела Джинетт с Эми на кухню, очень просторную, с большим дубовым столом и шкафчиками, на которых красовались ярлычки: «посуда», «консервы», «макароны и рис». Джинетт не представляла, как питаются монахини, но решила: раз их тут много, такие ярлычки – отличная идея. Лейси показала ей телефон, старый коричневый аппарат с длинным шнуром, прикрепленный к стене. Свои следующие действия Джинетт заранее продумала до мельчайших деталей. Лейси поставила перед Эми тарелку с домашним печеньем и стакан с молоком, а Джинетт набрала номер и под аккомпанемент автоответчика, вещавшего о переменной облачности, двенадцати градусах тепла и большой вероятности дождя ближе к вечеру, притворилась, что общается с представителем страховой компании, и кивала мнимым ответам.

– Эвакуатор пришлют с минуты на минуту, – объявила она, вешая трубку. – Сказали, чтобы ждала на улице. Аварийный комиссар неподалеку.

– Отличные новости! – обрадовалась монахиня. – Вам очень повезло. Хотите – оставьте девочку со мной. На оживленной улице ребенку не место.

Ну вот, даже врать больше не придется! Нужно лишь сказать «да».

– Она не помещает?

– У нас все будет в порядке, – улыбнулась монахиня и ободряюще взглянула на Эми. – Правда? Видите, она согласна, так что можете спокойно заниматься машиной.

Эми сидела за большим дубовым столом, но к печенью и молоку не притронулась, только сняла рюкзачок и положила его рядом. Джинетт впилась в нее взглядом, потом опустилась на колени и прижала к себе.

– Будь умницей! – шепнула она, и малышка кивнула. Хотелось сказать что-то еще, но слова не шли. Джинетт вспомнила записку, которую сунула в рюкзачок. Монахини наверняка ее найдут! Она еще крепче обняла дочь, жадно впитывая ее тепло и запах. Подступили слезы, но чернокожая Люси или как ее, Лейси, ничего не заметила. Все чувства и драгоценные воспоминания следовало спрятать, схоронить в себе, чтобы никто не увидел. Джинетт разомкнула объятия, не сказав ни слова, вышла из кухни и быстро зашагала по подъездной аллее.

2

Из файлов Джонаса Эбботта Лира, доктора философии, профессора факультета молекулярной и клеточной биологии Гарвардского университета, прикрепленного к отделению палеовирологии Научно-исследовательского института инфекционных заболеваний Медицинской службы Вооруженных сил США, Форт-Детрик, Мэриленд.

От кого: [email protected]

Кому: [email protected]

Дата: Пн., 6 февраля 13:18

Тема: Заработала спутниковая связь

* * *

Пол!

Привет из боливийских джунглей, отрезанного от моря андского захолустья! Готов поспорить, сидишь ты сейчас в промозглом Кембридже, смотришь на снегопад и думаешь, что месяц в тропиках – настоящий рай. Однако уверяю, тут не курорт. Вчера, например, видел змею длиной с подводную лодку.

Добрался без особых приключений: сначала шестнадцатичасовой перелет до Ла-Паса, затем маленьким правительственным самолетом до Консепсьона, расположенного в джунглях на востоке страны. Дальше приличных дорог нет, говорю же, захолустье, поэтому потащимся пешком. Мы все в приподнятом настроении, и список участников экспедиции постоянно растет. Помимо группы из Калифорнийского университета в Ла-Пасе к нам примкнул Тим Фаннинг из Колумбийского университета и Клаудиа Свенсон из Массачусетского технологического института (ты вроде говорил, что знаком с ней по Йелю). В общем, команда вполне звездная, но это еще не все! С удовольствием сообщаю: Тим привез полдюжины аспиранток, благодаря чему средний возраст участников снизился лет на десять, а гендерный баланс склонился в пользу женщин. «Девочки – будущие светила науки!» – твердит Тим, женатый в четвертый раз, причем каждая новая супруга у него моложе предыдущей. Вот уж точно, горбатого могила исправит!

Несмотря на все мои (и ваши с Рошель) опасения относительно участия военных, не могу не отдать им должное. Лишь благодаря финансам и влиянию Института инфекционных заболеваний удалось за месяц – повторяю, за месяц! – снарядить нашу экспедицию и собрать звездную команду. Столько лет стучался в закрытую дверь, а она вдруг сама распахнулась настежь, осталось лишь порог переступить. Знаешь ведь меня: я ученый до мозга костей, к суевериям отношусь скептически, однако не могу избавиться от мысли, что это судьба. Надо же, после долгой и мучительной болезни Лиз мне, наконец, выпал шанс разгадать величайшую тайну в мире – тайну смерти. Лиз бы здесь понравилось: без труда представляю, как она в соломенной шляпе сидела бы на залитом солнцем берегу и читала бы любимого Шекспира.

Кстати, поздравляю с вступлением в должность! Перед самым отъездом слышал, что комиссия единогласно приняла твою кандидатуру. Я ничуть не удивлен – знаю, как голосовали на факультете. Сообщить результат не имею права, могу лишь очень прозрачно намекнуть (строго между нами!): твою кандидатуру поддержали все без исключения. Не представляешь, как я рад! То, что ты лучший биохимик Гарварда, способный одной левой выстроить белки цистоскелетных микротрубочек по ранжиру и к присяге привести, дело десятое. Главное, с кем бы я играл в сквош во время ланча, если б тебя не утвердили?

Поцелуй за меня Рошель, а Алексу предай: дядя Джонас привезет ему боливийский презент. Как насчет детеныша анаконды? Говорят, если кормить на совесть, они преданнее собак… Надеюсь, приглашение на первый матч «Ред сокс» еще в силе. Одному богу известно, где и как ты раздобыл билеты!

Джонас

От кого: [email protected]

Кому: [email protected]

Дата: Ср., 8 февраля 08:00

Тема: Re: На охоту, тигр!

* * *

Привет, Пол!

Спасибо за письмо и особенно за мудрый совет касательно красоток-аспиранток с дипломами из Лиги плюща. В принципе я с тобой согласен и одинокими ночами в палатке не раз об этом думал. Увы, сейчас это маловероятно, ибо в мыслях у меня только Рошель, можешь так ей и передать.

Есть не очень хорошие новости (слышу громкий возглас Рошель: «Я же говорила!»). Похоже, военные прижимают нас к ногтю. Наверное, этого и следовало ожидать, ведь экспедиция снаряжена на средства Медицинской службы Вооруженных сил США, и средства немалые. Одна разведка с воздуха – удовольствие недешевое: двадцать тысяч баксов, чтобы перепрограммировать спутник на каких-то полчаса. Тем не менее военные, как обычно, перегибают палку. Вчера мы готовились к отправлению: остались сущие мелочи, когда неподалеку от базы сел вертолет, из которого высыпали – угадай, кто? – спецназовцы, целый отряд спецназовцев, экипированных словно на штурм вражеской огневой точки. Камуфляж «джунгли», черно-зеленая маскировочная раскраска, инфракрасные прицелы, модернизированные М-19 с отводом пороховых газов – в общем, полный комплект. Я сразу понял: парни горячие, так и рвутся в бой! За ними шествовал тип в гражданском, судя по виду, главный. Этот главный медленно и важно подошел ко мне, и я обомлел: совсем сопляк, и тридцати нет! Его загару любой инструктор по теннису позавидовал бы. «Зачем такому целый отряд спецназовцев?» – недоумевал я. «Вы, как это, вампиролог?» – осведомился он. Пол, тебе известно, как я отношусь к слову «вампиры»! Укажи я его в работах, плакал мой грант от Национальной академии наук! Чисто из вежливости, а главное – потому что окружавших нас спецназовцев со всеми их пушками вполне хватило бы для свержения правительства небольшой страны, я ответил: мол, да, это я. «Доктор Лир, меня зовут Марк Коул, – представился он и, широко улыбаясь, пожал мне руку. – Ради встречи с вами я прилетел издалека. Ну, вы теперь ВИП-персона!» «Какая еще персона? И что здесь делают эти парни в камуфляже?» – подумал я, а вслух сказал: «Это гражданская экспедиция!» «Уже нет», – продолжал улыбаться он. «Кто так решил?» – поинтересовался я. «Доктор Лир, так решил мой босс». – «А кто ваш босс?» – «Президент Соединенных Штатов».

Тим буквально рассвирепел: командиром может быть только он! Мне-то хоть командир, хоть капитан, хоть сержант Пеппер, хоть полковник Сандерс из «Кентукки фрайд чикен», а вот Клаудиа подняла настоящую бучу, грозилась даже собрать вещи и уехать домой. «Я этого хлыща не выбирала, и пусть хоть треснет, не стану подчиняться его приказам!» Хлыща не выбирал никто, прилет спецназовцев вообще казался глупой шуткой, только выяснилось, что Клаудиа – квакер, а ее младший брат по идейным соображениям не воевал в Иране. В итоге мы кое-как уговорили ее остаться, пообещав, что отдавать честь и вытягиваться по стойке «смирно» не придется.

Понятия не имею, зачем здесь эти парни. Интерес военных к нашей экспедиции вполне ясен: в конце концов, это они ее спонсировали, за что я очень благодарен. Но зачем пристегивать спецназовцев, точнее спецразведку, к команде биохимиков? Загорелый хлыщ Коул – по-моему, он из Агентства национальной безопасности, хотя черт его знает! – заявил, что область, в которую мы направляемся, контролирует наркокартель Диего Монтойи, и спецназовцы нас защитят. «Представляете, что случится, если группа американских ученых попадет в плен к боливийским наркобаронам? Представляете реакцию нашего внешнеполитического ведомства? Там явно не обрадуются!» Я спорить не стал, хотя точно знаю: в районе, куда мы направляемся, наркобаронов нет, они все на западных плоскогорьях. В джунглях на востоке страны обитают лишь разрозненные индейские племена, которые практически не контактируют с внешним миром. И ведь хлыщ Коул знает, что я в курсе!

Мне, конечно, любопытно, а вот для экспедиции особой разницы нет: ну сопровождают нас до зубов вооруженные спецназовцы, и что с того? К нам они не лезут, разговаривают мало. Жутковатые на вид, но под ногами не путаются.

Все, завтра утром мы выступаем! Что решили по поводу змееныша?

Джонас

От кого: [email protected]

Кому: [email protected]

Дата: Ср., 15 февраля 23:32

Тема: См. Приложение

* * *

Приложение: DSC00392.JPG (596 КБ)

* * *

Привет, Пол!

Мы уже шесть дней в пути. Прости, что не писал. Рошель пусть не волнуется! Брести по джунглям тяжело, приходится продираться сквозь заросли, да еще дожди постоянно льют. Вечерами наедаемся, как оголодавшие бомжи, и валимся спать – тут уж не до спутниковой связи! Пахнем тоже по-бомжовски!

Сегодня мне не до сна: слишком нервничаю, и вложенный снимок объяснит почему. В то, чем занимаюсь, я верил всегда, но были и минуты сомнений, и бессонные ночи, когда собственные идеи казались полной чушью, безумной фантазией, появившейся у меня во время болезни Лиз. Уверен, тебе тоже так казалось. В общем, я был бы идиотом, если бы не сомневался в собственных идеях. А вот теперь все сомнения отпали.

Если верить глобальной системе навигации, до места назначения еще миль десять. Топография соответствует результатам спутниковой разведки: сплошные джунгли, и лишь вдоль реки – глубокое ущелье с известняковыми скалами, буквально усеянными пещерами. Строение этих скал обычное – даже дилетант разберется! – слои осадочных пород, а ниже, ярдах в четырех от вершины, тонкий пласт сажи. В общем, подтверждаются легенды племени чучоте о том, что тысячу лет назад здесь полыхал пожар – «священный огонь, зажженный богом солнца Аукслом, чтобы уничтожить демонов и спасти мир».

Вчера вечером мы разбили лагерь на берегу реки и слушали писк летучих мышей, на закате хлынувших из пещер, а утром двинулись вдоль ущелья на восток. Вскоре после полудня мы увидели статую.

Сначала я решил, у меня галлюцинации. Взгляни на фотографию, Пол: это человек, но не совсем – звериная поза, когти, длинные, едва помещающиеся во рту зубы, мускулистый торс. Поразительно, но даже малейшие детали видны по истечении… скольких веков? Сколько веков каменную статую разъедали дожди, ветер и солнце? У меня от нее дух захватывает! Сходство с изображениями, которые я показывал тебе раньше, не вызывает сомнений – с колоннами храма в Мансехре, фигурами из захоронения в Саньяне и рисунками в пещерах Кот-д’Армора.

Сегодня вечером летучих мышей стало еще больше, но к ним привыкаешь, а еще они москитов отпугивают. Клаудиа поставила ловушку: очевидно, летучие мыши любят консервированные персики, их она и использует в качестве приманки. Может, вместо змееныша Алексу лучше привезти летучего мышонка?

Джонас

От кого: [email protected]

Кому: [email protected]

Дата: Суб., 18 февраля 18:51

Тема: Еще фотки

* * *

Приложение: DSC00481.JPG (596 КБ), DSC00486 (582 КБ), DSC00491 (697 КБ)

* * *

Привет, Пол!

Вот, взгляни на фотографии. Всего мы насчитали девять статуй. Коул думает, нас преследуют, но кто – не объясняет. Он ночи напролет сидит на спутниковой связи, с кем и по какому поводу, я не в курсе. Хоть ВИП-персоной меня больше не зовет! Он молод, но не такой сопляк, каким кажется. Слава богу, погода исправилась. Мы уже близко от цели, милях в пяти, и движемся с приличной скоростью.

От кого: [email protected]

Кому: [email protected]

Дата: Вт., 21 февраля 01:16

Тема:

* * *

Пол!

Пишу тебе на случай, если не смогу вернуться. Не хочу пугать, но ситуацию следует оценивать реалистично. До могильника менее трех миль, однако сомневаюсь, что мы произведем запланированное извлечение: слишком много больных и умерших.

Позапрошлой ночью нас атаковали… нет, не члены наркокартеля, а летучие мыши. Они появились через несколько часов после заката, когда большинство участников экспедиции сидели у палаток, занимаясь обычными вечерними делами. Видимо, мыши с самого начала следили за нами, выжидая момент для нападения. Мне повезло: я ловил сигнал глобальной системы навигации и отошел на пару сотен ярдов к верховью реки. Сперва раздались крики, потом выстрелы. Когда я вернулся в лагерь, мыши уже улетели. Той ночью умерли четверо, включая Клаудию. Мыши облепили ее! Она спускалась к реке, вероятно надеясь избавиться от мерзких тварей в воде, но не сумела. Помощь подоспела поздно – Клаудия потеряла слишком много крови. Еще шестерых искусали или исцарапали, и теперь все они страдают от какого-то скоротечного вида боливийской геморрагической лихорадки: сильное кровотечение изо рта и носа, белки глаз и кожа покраснели от лопнувших капилляров, подскочила температура. Кроме того, в легких скапливается жидкость, и человек практически впадает в кому. Мы связывались с Центром контроля заболеваний, но без анализа тканей трудно сделать определенный вывод. Тим бросился защищать Клаудию, но мыши почти полностью изжевали ему обе руки. Из больных он самый тяжелый, боюсь, до утра не доживет.

Вчера ночью мыши напали снова. Спецназовцы заняли круговую оборону, но мерзких тварей было слишком много – сотни тысяч, целая стая, заполонившая ночное небо. Трое спецназовцев погибли, в том числе и Коул. Он стоял прямо передо мной, и мыши буквально оторвали его от земли и изрешетили, как пули. Хоронить было почти нечего… А вот сегодня все спокойно, в небе ни мышки. Огонь их вроде бы отпугивает, поэтому мы развели костры вокруг лагеря. Спецназовцы – и те подавлены, а мы, уцелевшие члены экспедиции, решаем, что делать дальше.

Немало оборудования вышло из строя, хотя как это случилось, неясно. Во время вчерашней атаки взорвалась сумка с гранатами, в результате чего погиб спецназовец, сгорел аккумулятор и большая часть продовольствия. Впрочем, у нас есть система спутниковой связи, а заряда в батареях еще достаточно, чтобы запросить эвакуацию. Пожалуй, стоит убраться отсюда подобру-поздорову.

Но… Я спрашиваю себя, зачем и к кому мне возвращаться, и не могу назвать ни единой причины. Разумеется, будь Лиз жива, я рассуждал бы иначе. Кажется, весь прошлый год я уверял себя, что она просто уехала. Мол, однажды дверь откроется и я увижу ее. Она улыбнется и наклонит голову, чтобы челка упала набок. Мы будем вместе пить ее любимый «Эрл Грей» и гулять в снегопад по берегу Чарльза. Теперь понимаю: этого не будет никогда. Поразительно, но события двух последних дней окончательно прояснили для меня цель и важность экспедиции. Я нисколько не жалею, что сюда прилетел, и страха не испытываю. Если потребуется, двинусь к могильникам в одиночку.

Что бы ни случилось, какое бы решение я ни принял, знай, ты мой лучший друг, даже больше – брат. Странно писать об этом в боливийских джунглях за тысячи миль до всего, что мне знакомо и дорого! Кажется, в моей жизни наступил новый этап. Куда только судьба нас не забрасывает, какими дорогами не ведет…

От кого: [email protected]

Кому: [email protected]

Дата: Вт, 21 февраля 05:31

Тема: Re: Не дури, скорее оттуда выбирайся

* * *

Пол!

Вчера вечером мы запросили эвакуацию. Нас должны забрать через десять часов. Как раз вовремя: еще одну ночь мы здесь не выдержим. Более-менее здоровые члены экспедиции решили не терять день даром и пойти к могильникам. Сперва думали бросить жребий, но выяснилось, что к могильникам хотят все. Выступаем через час, с первыми лучами солнца. Может, еще удастся извлечь из этого ужаса какую-то пользу? Есть и хорошие новости: за последние несколько часов Тиму немного полегчало. Он по-прежнему без сознания, но температура спала, кровотечение остановилось, а кожа выглядит получше. Другие заболевшие по-прежнему в критическом состоянии.

Пол, я знаю, единственный твой бог – наука, но очень прошу, помолись за нас! За нас всех.

От кого: [email protected]

Кому: [email protected]

Дата: Вт, 21 февраля 23:16

Тема:

* * *

Теперь понятно, зачем к нам приставили спецназовцев!

3

В восточном Техасе на четырех тысячах акров топких сосняков и низкотравья расположено заведение, весьма напоминающее бизнес-парк или большую школу, – тюрьма Полунски, она же Террелл, принадлежащая Управлению уголовной юстиции штата Техас. Попадание туда означает одно: ты осужден за тяжкое убийство на территории Техаса и отправлен умирать.

На то мартовское утро Энтони Ллойд Картер, заключенный номер 999642, приговоренный к смертельной инъекции за убийство Рейчел Вуд, жительницы Хьюстона, матери двоих детей, лужайку которой он еженедельно стриг за сорок долларов и стакан чая со льдом, провел в камере-одиночке режимного блока тюрьмы Террелл тысячу триста тридцать два дня – меньше, чем многие, больше, чем некоторые, – хотя для него это не имело никакого значения. Призов за самую долгую отсидку в тюрьме не дают. Ел Картер один, зарядку делал один, душ принимал один, поэтому принципиальных различий между неделей, днем и месяцем не видел. Он не без основания считал, что значимым событием в его жизни будет лишь тот день, когда надзиратель с капелланом проводят его в «комнату с иглой», и знал: ждать осталось недолго. В одиночках разрешали читать, но Картер освоил эту науку плохо и давно махнул на книги рукой. В его камере, бетонной коробке размером шесть на девять футов, имелось лишь окно и стальная дверь с прорезью, в которую пролезали руки, поэтому он целыми днями лежал на нарах, ни о чем не думал и порой не мог определить, спит или бодрствует.

Тот день, как и все остальные, начался в три утра, когда надзиратели включили свет и толкнули в прорезь поднос с завтраком. Обычно давали хлопья с молоком, или порошковую яичницу, или оладьи. Если оладьи сдабривали арахисовым маслом, Картер считал завтрак отличным. В тот день именно так и получилось. Пластиковые вилки ломались буквально через раз, но Картер складывал оладьи пополам и, сидя на нарах, уплетал за обе щеки. Другие заключенные из отделения особого режима жаловались на плохую еду, а вот Картера она вполне устраивала. На свободе он питался намного хуже, порой вообще не ел сутками, так что оладьи с арахисовым маслом его радовали, хоть завтраком и кормили ни свет ни заря.

Разумеется, заключенным полагались свидания, но за весь срок Картера навестил лишь муж убитой с известием, что обрел Господа нашего Иисуса Христа, много молился и рассказывал Богу о том, что лишился красавицы жены, а его дети – любимой и любящей матери. За долгие месяцы, проведенные в молитвах, он наконец примирился со случившимся и решил простить Картера: сидел за стеклянной перегородкой, прижимал к уху телефонную трубку и рыдал в три ручья. Когда-то Картер сам был добрым христианином, поэтому речи мужа убитой глубоко его тронули, однако тон и слезы наводили на мысль, что прощение тот дарует исключительно ради собственного спокойствия. О желании помочь Картеру избежать незавидной участи тип не упомянул. Картер не представлял, какими словами исправить ситуацию, поэтому поблагодарил типа и сказал: «Благослови вас Господь! Простите меня! Если встречу миссис Вуд на небесах, обязательно сообщу о вашем сегодняшнем посещении!» Тип тут же вскочил и бросился вон из зала свиданий, оставив Картера с трубкой у уха. С тех пор прошло как минимум два года, и больше Картера никто не навестил.

Миссис Вуд всегда была так добра, подкидывала лишнюю пятерку, а то и десятку, в жару угощала холодным чаем – выносила на маленьком подносе, как в крутых ресторанах. События рокового дня сбивали с толку – как же так вышло? – и не укладывались в голове, хотя Картер раскаивался, искренне раскаивался. Нет, он не отпирался, но считал: несправедливо умирать из-за непонятного события, ну, по крайней мере до того, как он сумеет в нем разобраться. Разбирался он уже четыре года, обмозговывал, обсасывал, а яснее не становилось. Возможно, проблема заключалась том, что в отличие от мистера Вуда ему не удавалось примириться со случившимся. Какое там, он запутывался все сильнее, а безликая череда дней, недель и месяцев с каждым новым днем, неделей, месяцем создавала в памяти все больший сумбур.

В шесть часов утра сменились надзиратели. Свежезаступившие разбудили заключенных для переклички, затем прошлись по коридору с мешками и собрали грязное белье – боксерки и носки. «Значит, сегодня пятница», – заключил Картер. В душевую водили раз в неделю, к парикмахеру – раз в шестьдесят дней, поэтому чистое белье казалось мини-праздником. Липкая кожа особенно раздражала летом, когда потом обливаешься круглосуточно, даже если лежишь пластом и совершаешь минимум движений. Впрочем, из письма, присланного адвокатом полгода назад, Картер знал: техасская жара скоро перестанет ему досаждать. Второго июня наступит конец…

Размышления прервал громкий стук в дверь.

– Картер! Энтони Картер! – Голос принадлежал начальнику смены Клещу.

– Да, Клещ, он самый! – отозвался с нар Энтони. – Кого-то другого здесь ищешь?

– Приготовься, Тони, наручники надеваем!

– Для прогулки еще рано, а в душ меня сегодня не ведут.

– Думаешь, я буду стоять здесь все утро и уговаривать?

Картер сполз с нар, на которых, глядя в потолок, размышлял о Рейчел Вуд и холодном чае на подносе. Затекшие мышцы ныли, и он не без труда встал на колени лицом к нарам. Процедура повторялась в тысячный раз, а Картер по-прежнему терпеть ее не мог. Труднее всего было удержать равновесие. Вот он свел лопатки, вывернул плечи и ладонями вверх высунул руки в прорезь, через которую подавали еду. Щелк! – в запястья впился холодный металл.

– Поднимайся! – скомандовал надзиратель, прозванный Клещом за то, что надевал наручники туже и больнее других.

Картер выдвинул правую ногу вперед и оперся на нее – левое колено громко хрустнуло. Он осторожно поднялся, одновременно высвобождая закованные руки из прорези. За дверью зазвенели ключи. Наконец дверь распахнулась. Вот и Клещ собственной персоной, а рядом с ним надзиратель, получивший прозвище Деннис-мучитель: из-за волос, вечно стоявших дыбом, точь-в-точь как у пацана в комиксах, и дубинки, которой ему очень нравилось грозить, а еще больше – пользоваться. Вроде и дубинка всего лишь деревянная, и удары несильные, а боль адская! Секрет заключался в том, что Деннис-мучитель мастерски находил на телах заключенных особо чувствительные точки.

– Картер, к тебе гость, – объявил Клещ. – Не мать и не адвокат.

Если Клещ хмурился, то Деннис явно пребывал в отличном настроении и крутил дубинку, как мажоретка трость.

– Господь забрал мою мать к себе, когда мне исполнилось десять, – отозвался Картер. – И ты, Клещ, в курсе: я же сто раз тебе рассказывал. Кому я понадобился?

– Понятия не имею. Распоряжается-то начальник тюрьмы! Я должен лишь привести тебя к «клеткам».

Ничего хорошего Картеру это не предвещало. Муж убитой давно не появлялся, неужели решил навестить и сказать: я передумал, простить не могу, катись к дьяволу, Энтони Картер? Так или иначе, Картер не представлял, что ответить этому типу. Он уже столько каялся – мозоль на языке натер!

– Ладно, вперед! – скомандовал Клещ, впился в локоть Картера и поволок по коридору, словно ребенка через толпу или строптивую девицу на дискотеке. В Терреле заключенных даже в душ водили именно так! Одна часть сознания привыкает к чужим бесцеремонно грубым рукам, другая привыкнуть не может. Шагавший впереди Деннис распахнул дверь, разделявшую одиночки и остальную часть отделения особого режима, потом вторую, внешнюю, за которой начинался коридор, тянувшийся мимо общего блока к «клеткам». Картер уже два года не выходил за пределы отделения особого режима, или «крыла З», как его называли в Террелле. «З» – это «Задница, моя черная задница», «З» – это «Забей меня до смерти», «З» – это «Завтра меня отправят на тот свет», поэтому Картер брел, вперив глаза в пол, но изредка все же смотрел по сторонам: вдруг попадется что-то новое? Нет, Террелл как Террелл: сталь, бетон, тяжелые двери и кисловатый запах людей.

У зала свиданий они отметились у дежурного и вошли в пустую «клетку». Здесь было куда теплее и так сильно пахло хлоркой, что у Картера заслезились глаза. Пока Клещ снимал наручники, Деннис держал дубинку у болевой точки под подбородком Картера. Потом на запястья – «Руки перед собой, Картер!» – и на ноги надели в кандалы. Стены усеивали таблички с правилами поведения в зале свиданий, но ознакомиться с ними или хотя бы мельком просмотреть Картер не удосужился. Его подвели к стулу и вложили в ладонь телефонную трубку. Удерживать ее у уха получалось, лишь приподняв ноги к груди, – колени снова захрустели, а цепь вытянулась вдоль торса, как длинная застежка-молния.

– В прошлый раз обошлись без кандалов, – напомнил Картер.

Клещ мерзко хохотнул.

– Ну, извини, забыли попросить у тебя письменное разрешение! Да катись ты, Картер! У тебя десять минут.

Надзиратели вышли. Через миг дверь за стеклянной перегородкой отворилась, и Картер увидел своего первого за два года посетителя.

* * *

Специальный агент Брэд Уолгаст ненавидел Техас и все, что с ним связано. Ненавидел резкие колебания погоды: буквально за минуту палящий зной сменяется собачьим холодом, а влажность не ниже, чем в душевой. Ненавидел природу: тщедушные деревья с узловатыми ветвями – такие только в страшную сказку! – и пыльные пустоши. Ненавидел рекламные щиты, дороги и широкие полосы техасского флага, развевавшегося на каждом шагу, причем непременно огромного, как одеяло. Ненавидел громоздкие пикапы, на которых разъезжает каждый первый, хотя бензин стоит тринадцать баксов за галлон, а планета задыхается от выхлопных газов. Ненавидел сапоги, ремни с гигантскими пряжками и гнусавую речь местных: говорят так, словно целыми днями объезжают мустангов и бросают лассо вместо того, чтобы чистить зубы и работать в офисе, как жители нормальных штатов.

Уолгаст ненавидел Техас в основном потому, что родители за шкирку перетащили его сюда, когда он учился в средней школе. Сейчас сорокачетырехлетний Уолгаст был в неплохой форме, но возраст уже напоминал о себе разнообразными болячками и редеющими волосами. Шестой класс он считал древней историей, ни о чем не жалел, но сегодня, везя Дойла по Пятьдесят девятой трассе на север от Хьюстона, явственно ощущал: старая рана не затянулась. За окнами мелькал посвежевший весенний Техас. Техас – отстойник размером со штат, от него сплошные проблемы! Брэд, безоблачно-счастливый мальчишка из Орегона, обожавший рыбачить на реке Кус и часами гулять по лесу с приятелями, неожиданно попал в пригород Хьюстона. Вместо дома на опушке леса – дурацкое бунгало, а еще прогулки в школу по тридцатипятиградусной жаре без малейшего намека на тень… Юному Уолгасту зачастую казалось, что на голову опускается тяжелый башмак. «Преисподняя!» – думал Брэд. Да, преисподняя находится в Хьюстоне, штат Техас, и он в нее угодил. В новой школе его первым делом заставили дать клятву на верность флагу Техаса, точно он переехал не в другой штат, а в другую страну. Через три мучительно трудных года семья переехала снова, и тот день стал, вероятно, самым счастливым в жизни Брэда, несмотря на сопутствующие обстоятельства. Его родители познакомились в резервации Гранде Ронде, куда отец, по образованию инженер-механик, устроился учителем математики через год после окончания колледжа, а мать, индианка-шинук по своей матери, в девичестве носившей фамилию По-Беар, работала медсестрой в местной больнице. В Техас родители подались ради денег, но в 1986 году нефть резко подешевела, и отца сократили. Дом продать не удалось, и в итоге отчаявшийся отец просто оставил ключи в банке. Отец хватался за любую работу – семья кочевала за ним из Техаса в Мичиган, потом в Огайо, потом на север Нью-Йорка – но из долгов так и не выбрался. Он умер от рака поджелудочной железы за два месяца до того, как Брэд окончил среднюю школу, третью с момента отъезда из Орегона. В смерти отца проще всего было винить ненавистный Техас. Мать вернулась в Орегон, но вскоре не стало и ее. Не стало никого.

Бэбкока, субъекта номер один, Уолгаст разыскал в Неваде, других – в Аризоне, Луизиане, Кентукки, Вайоминге, Флориде, Индиане и Делавэре. Никакой из этих штатов Брэду особо не нравился, но любой казался лучше Техаса.

Накануне вечером Уолгаст и Дойл прилетели в Хьюстон из Денвера, переночевали в «Рэдиссоне» неподалеку от аэропорта (Брэд хотел вырваться в город и, возможно, даже разыскать свой старый дом, но потом подумал: «Какого черта?»), утром взяли напрокат машину, новенький «крайслер-виктори», пахнувший не хуже, чем хрустящая долларовая банкнота, и погнали на север. День выдался погожий, в васильковом небе ни облачка. Уолгаст вел машину, а Дойл потягивал кофе и изучал досье, целую кипу бумаг, лежащих у него на коленях.

– Знакомься, Энтони Картер. – Дойл протянул Уолгасту фотографию. – Вот он, субъект номер двенадцать.

Знакомиться Брэду не хотелось: он почти не сомневался, что увидит на снимке – очередное безучастное лицо, глаза, не привыкшие читать, душу, слишком долго смотревшую в себя. Субъекты попадались разные – белые и темнокожие, худые и толстые, молодые и старые, – объединяли их лишь глаза: пустые, как черные дыры, способные засосать целый мир. Теоретически они вызывали сочувствие, но только теоретически.

– Сказать, что он натворил?

Уолгаст пожал плечами: вообще-то спешить было некуда, но сейчас так сейчас.

Дойл хлебнул кофе и зачитал:

– Энтони Ллойд Картер, афроамериканец, рост пять футов четыре дюйма, вес сто двадцать фунтов. Прозвище соответствует габаритам. – Дойл поднял голову. – Угадаешь?

– Ты меня достал! – апатично проговорил Уолгаст. – Малыш Энтони?

– Да, босс, старость не радость! Его зовут Тони-К, но напиток тут вроде бы ни при чем, расшифровывается как Тони-кроха. Рано потерял мать, отца на горизонте не просматривалось, все детство по приютам. В общем, старт не самый удачный. У него и приводы имелись, но в основном за мелочь: попрошайничество, нарушение общественного порядка и прочую ерунду. А теперь собственно история: наш Тони-К еженедельно стрижет лужайку у доброй леди по имени Рейчел Вуд, которая живет в престижнейшем районе Ривер-оукс с двумя дочками и успешным адвокатом-мужем. Живет припеваючи: благотворительные балы, приемы, загородные клубы – все по полной программе. Энтони Картер – ее проект, не зря же леди благотворительностью занимается! Как-то раз выходит она на лужайку перед своим особняком, глядь – а под эстакадой торчит Картер с рукописным плакатиком «Подайте на еду» или что-то в этом роде. Наша добрая леди тащит его домой, угощает сандвичем и устраивает в приют, который регулярно спонсирует. Только этого мало – миссис Вуд обзванивает соседок по Ривер-оукс и агитирует: «Поможем этому бедняге! Вам же нужны работники» – в общем, превращается в девочку-скаута, собирающую дружину на благие дела. Чуть ли не на следующий день Тони-К уже стрижет лужайки, подрезает живые изгороди, ну, разве в Ривер-оукс мало работы? Так продолжается целых два года, все тип-топ и чики-пики. Но вот наш Тони-К является к Рейчел Вуд стричь лужайку в день, когда одна из ее дочек пропускает школу из-за болезни. Мать болтает по телефону, а пятилетняя малышка бежит в сад и видит Энтони. Вообще-то девочка с ним знакома, но что-то идет не так, и она пугается. Болтали, что Тони-К к ней лез, но судебный психиатр очень в этом сомневался. Короче, девчонка вопит, из дома вылетает мать, тоже с криками, – начинается сущий хаос, бедлам, чемпионат мира по истерическим крикам. Разнесчастный Тони-К, виртуоз газонокосилок и садовых ножниц, вдруг превратился в черномордого бугая – ну еще бы, малышку обидел! Добрая леди разом бросает играть в мать Терезу, лезет в драку и каким-то образом падает в бассейн. Картер хочет как лучше, давай ее спасать, но добрая леди шипит, кусается и царапается, словно дикая кошка. Иначе говоря, часть вторая, «Бедлам в воде». Угадай, чем все закончилось? – Дойл вопросительно взглянул на босса.

– Картер утопил хозяйку?

– Бинго! Прямо на глазах у дочки! На крики прибежала соседка, вызывала копов, они приехали и видят: добрая леди плавает в бассейне лицом вниз, а Тони-К спокойненько сидит на бортике… – Дойл покачал головой. – Жуткая картинка!

Пыл, с которым Дойл рассказывал подобные истории, порой не на шутку тревожил Уолгаста.

– Вероятность несчастного случая исключена?

– Студенткой убитая входила в команду пловчих Южного методистского университета и до самой гибели каждое утро наматывала по пятьдесят кругов в бассейне. Эта мелкая подробность здорово помогла обвинению.

– А что сказал Картер, когда его арестовали?

– Он, мол, только хотел, чтобы леди не кричала, – пожал плечами Дойл. – Потом попросил чаю со льдом.

Уолгаст покачал головой. О каких ужасах он только не слышал, но в память врезались именно «невинные» подробности. Холодного чаю попросил… Матерь Божья!

– Сколько, говоришь, ему лет?

– Я еще не говорил. – Дойл пролистнул назад несколько страниц. – Сейчас тридцать два. На момент ареста было двадцать восемь. Вот еще полезная информация: у него нет родственников. В тюрьме Полунски его навещал лишь муж убитой, и случилось это два с лишним года назад. Даже адвокат уехал из Техаса после того, как отклонили апелляцию. Картера передали кому-то из полицейского управления округа Харрис, но, видимо, новый адвокат еще даже дело не изучил. По сути, всем наплевать. Второго июня Энтони Картеру сделают смертельную инъекцию за преднамеренное убийство, и это никому не интересно. Наш фигурант уже призрак.

До Ливингстона добирались девяносто минут, последнюю четверть часа – по проселочной дороге, петляющей среди островков соснового леса, и степью, усеянной голубым люпином. Еще не перевалило за полдень, и при удачном стечении обстоятельств они могли засветло вернуться в Хьюстон, оставить «понтиак» на стоянке и вылететь в Колорадо. Уолгасту нравились короткие задания. Когда они затягивались, а субъект мялся, жался и тянул резину, у него начинало сосать под ложечкой, несмотря на то что они с Дойлом неизменно добивались своего. Уолгасту то и дело вспоминался прочитанный в старших классах рассказ Бене «Дьявол и Дэниел Уэбстер», только теперь роль дьявола исполнял он сам. Вот Дойл был другим, очень молодым, даже для новичка. Эдакий крестьянский паренек из Индианы – еще и тридцати не исполнилось! – румяный, кровь с молоком. Он с удовольствием стал Робином Бэтмэну-Уолгасту, называя его «шефом» и «боссом». А сколько в Дойле чистого, искреннего патриотизма! Однажды он разрыдался прямо на глазах у Уолгаста: по телевизору – по телевизору! – транслировали матч с участием «Колорадо рокиз», и перед встречей, как обычно, играл гимн. Неужели такие, как Фил Дойл, до сих пор не перевелись?! А ведь он еще и умница: окончил Университет Пердью и уже подал документы в юридическую школу. В ФБР он пришел после трагедии в «Молл-оф-Америка», когда иранские террористы застрелили триста мирных посетителей торгово-развлекательного комплекса в Миннеаполисе. Камеры слежения зафиксировали бойню во всех отвратительных подробностях, и едва хронику показали по Си-эн-эн, половина американцев была готова сорваться с места и хоть чем-то ответить на жуткое злодеяние. После подготовки в Квонтико Дойла как молодого специалиста по антитеррористической деятельности направили в денверское отделение ФБР. Когда Пентагону понадобились два местных агента, Дойл первым предложил свою кандидатуру. С какой целью, Уолгаст не понимал: задание, в документах именовавшееся «Проект "Ной"», казалось полной утопией, именно поэтому он сам согласился в нем участвовать. Брэд только что развелся: их с Лайлой брак не развалился, а точнее, изжил себя, поэтому депрессия, последовавшая за окончанием процесса, стала для него полной неожиданностью. Что помогает от депрессии лучше, чем месяцы интенсивных командировок? Кроме того, при разделе имущества ему отошла стоимость положенной по закону доли дома в Черри-крик и часть средств на Лайлином пенсионном счете. Брэд даже подумывал о жирной точке в карьере агента ФБР: разве плохо вернуться в Орегон и открыть собственный бизнес – небольшой магазин скобяных или спортивных товаров. Если честно, ни в том, ни в другом он не разбирался, но отставные агенты чаще всего попадали в охранные предприятия, а Уолгаст куда охотнее представлял себя в магазине, торгующем чем-то простым и понятным – бейсбольными перчатками или стамесками. К тому же на бумаге этот «Ной» выглядел плевым делом, отличным заданием для последнего года в ФБР, если он действительно решит поставить точку.

Разумеется, все оказалось сложнее обещанной в документах рутины, вытирания носов и сажания на горшки. Неужели Дойл догадывался об этом заранее?

В Полунски им велели предъявить документы и сдать оружие, а затем проводили в кабинет начальника тюрьмы. Мрачное место, хотя, в принципе, все тюрьмы такие. Пока ждали начальника, Уолгаст достал сотовый и просмотрел вечерние авиарейсы: так, Хьюстон – Денвер, вылет в половине девятого – если поторопятся, должны успеть. Дойл молча листал «Спортс иллюстрейтед», словно был не в тюрьме, а в приемной стоматолога. Примерно в час дня секретарь пригласила их войти.

Начальник тюрьмы оказался афроамериканцем лет пятидесяти, с пегой шевелюрой и грудью штангиста, втиснутой в рубашку и жилет. Он даже не поднялся и не пожал гостям руки. Уолгаст протянул документы.

Начальник тюрьмы бегло просмотрел их и взглянул на Брэда.

– Агент Уолгаст, я в жизни такой ерунды не видел! Какого черта вам понадобился Энтони Картер?

– Объяснить, к сожалению, не могу: это не в моей компетенции. Нам с агентом Дойлом поручено лишь организовать передачу Картера.

Начальник тюрьмы отодвинул документы и сложил руки замком.

– Понятно. А если я откажусь его выдать?

– Тогда я продиктую телефонный номер, по которому вам постараются объяснить, что это делается в целях национальной безопасности.

– Телефонный номер?

– Да, именно.

Раздосадованно вздохнув, начальник тюрьмы повернулся в кресле и показал на высокое окно.

– Джентльмены, вам известно, что там?

– Извините, не понимаю, – покачал головой Уолгаст.

Начальник тюрьмы снова взглянул на гостей. Раздраженным он не казался, и Уолгаст понял: этот тип привык настаивать на своем.

– Там Техас. Двести шестьдесят семь тысяч квадратных миль техасской территории, если быть до конца точным. И прошу принять к сведению: я работаю на Техас. Не на абстрактного начальника из Вашингтона, Лэнгли или с кем там вы предлагаете связаться. Энтони Картер помещен во вверенное мне учреждение, и мой долг перед жителями штата – привести в исполнение вынесенный ему приговор. Без звонка губернатора я намерен поступить именно так.

«Чертов Техас! – подумал Уолгаст. – На целый день здесь застрянем!»

– Это можно устроить, – проговорил он вслух.

– Тогда устраивайте, агент Уолгаст! – кивнул начальник тюрьмы, протягивая ему документы.

Уолгаст с Дойлом вернулись к машине, забрав оружие у входа для посетителей. Брэд позвонил на денверский номер, через станцию прямой конфиденциальной связи попал на криптозащищенный телефон полковника Сайкса и доложил о посещении тюрьмы. Сайкс разозлился, но обещал принять меры.

– Мне нужен максимум день. Никуда не отлучайтесь, ждите звонка и заставьте Энтони Картера подписать соглашение. Кстати, вполне вероятно, вас ждут небольшие изменения маршрута.

– Какие еще изменения?

– Я сообщу, – после секундного колебания ответил Сайкс. – Главное – подпись Картера.

Уолгаст с Дойлом поехали в Хантсвилль и сняли номер в мотеле. Упрямство и несговорчивость начальника тюрьмы не были для них неожиданностью: подобное случалось и раньше. Досадно, конечно, торчать в Хантсвилле, но тут уж ничего не поделаешь. Еще несколько дней, максимум неделя, – и Картер вольется в проект «Ной», а с лица земли исчезнут все следы его существования. Даже начальник тюрьмы начнет клясться, что никогда о нем не слышал. Разумеется, кто-то займется мужем убитой, тем самым адвокатом из Ривер-оук, который теперь в одиночку растит двух дочерей, только это Уолгаста уже не касается. Наверняка появится свидетельство о смерти и поучительная история о сердечном приступе, быстрой кремации и свершившемся правосудии. Впрочем, какая разница, ведь к тому времени Уолгаст уже выполнит свою работу.

До пяти вечера Сайкс так и не позвонил, и Уолгаст с Дойлом, переодевшись в джинсы, отправились ужинать. После непродолжительных раздумий выбрали стейк-хаус на оживленной улице между «Бест-бай» и «Костко». Кафе оказалось сетевым, что давало дополнительный плюс: агентам на спецзадании рекомендуется сливаться с толпой. Если Уолгаста задержка нервировала, то Дойла, судя по всему, не очень. Сытный ужин, свободное время в незнакомом городке, каждый шаг оплачивается щедрым правительством – чем не малина? Дойл расправился с огромным, толстым, как бревно, бифштексом, Уолгаст погрыз ребрышки, рассчитался по счету – наличными, в кармане всегда имелась пачка новеньких банкнот, – и оба пересели в бар.

– Думаешь, Картер подпишет? – спросил Дойл.

– Куда денется, – отозвался Уолгаст, гремя льдом в стакане с виски.

– Да, с вариантами у него не густо: либо мы, либо инъекция. И тем не менее… – Дойл нахмурился. Уолгаст знал, что на уме у напарника: вряд ли тех, кто подписал соглашение, ожидало что-то хорошее. Иначе почему нужны именно приговоренные к казни, люди, которым нечего терять?

– И тем не менее, – согласился

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями