Айрис Грейс. История особенной девочки и особенной кошки

Арабелла Картер-Джонсон



Original English language edition first published by Penguin Books Ltd, London The author has asserted his moral rights All rights reserved

* * *

© Арабелла Картер-Джонсон, текст и фотографии, 2016

© Эллис Тейт, иллюстрации, 2016

© Мария Фетисова, перевод на русский язык, 2017

© Livebook Publishng Ltd, оформление, 2018

* * *


Пи Джею, Айрис и Туле

* * *

Пролог

Февраль 2014

Рука Айрис уже раз в двадцатый вернула меня на страницу книжки. Я повторяла слова, и она на какое-то время успокоилась. Длинные тёмные ресницы медленно опустились на розовые щёки… Она почти заснула… но потом снова открыла глаза, и выглядела более бодрой, чем последние несколько часов. У меня упало сердце: значит, мне предстоит очередная длинная ночь чтения в постели. Айрис не хотела, чтобы я отходила от неё или прекращала читать, и мы всё ходили и ходили по бесконечному кругу. Навязчивые привязанности – друзья и недруги, выступающие за и против нас. Желание слышать слова, читать и понимать стало даром в доселе безмолвном мире Айрис. Она по-прежнему общалась в основном языком тела, но теперь начала увязывать его со словами. И я не хотела разрывать эти зарождающиеся связи. То была движущая сила, и она нуждалась в балансировке; уникальный мозг Айрис никогда не расслаблялся, и это, с одной стороны, казалось чудесным, но одновременно могло быть разрушительным.

Когда я закончила читать, Айрис заелозила, сопротивляясь моей и собственной усталости, но я снова погасила свет, всей душой надеясь, что она заснёт. Дни сливались в недели, потом месяцы, а теперь уже годы недосыпа. Как же жить дальше? Временами её прекрасное личико огорчало меня тёмными кругами под глазами, поведение становилось более утрированным, а интенсивность любопытства угрожала разрушить всё, если она не поспит.

Мы постепенно успокаивались, пока, наконец, нам не удавалось хорошо провести ночь, передохнуть, а затем всё начиналось сначала. Усталость стала неотъемлемой частью меня, замедляя разум – тогда как разум Айрис мчался вскачь, – погружая мысли во тьму, и это тревожило. Я завидовала тем, кто каждую ночь с лёгкостью отправлялся в царство Морфея, в то время как мы не спали.

Огорчаясь, Айрис начинала рыдать, и её всхлипы заполняли тихую комнату. Я чувствовала себя ужасно беспомощной, прижимая дочку к себе. Ничто не могло её утешить, кроме книги. Помощь была необходима мне как воздух, но Айрис не признавала никого, кроме меня.

Бремя становилось слишком тяжёлым. Взлёты и падения, случавшиеся последние четыре года, были волнующими, но утомительными. Мы постоянно пытались поддержать Айрис и понять её мир, пока она училась находиться в нашем.

Внизу по экрану телевизора текли титры, огонь в дровяной печи почти потух.

– Что такое, Тула?

Мой муж Пи Джей смотрел на нашу новую кошечку, которая внезапно вскочила с его колен. Её глаза сфокусировались на двери, она подняла одну лапку, прекрасно балансируя в воздухе. Тула была начеку: что-то привлекло её внимание – крики, недоступные человеческим ушам, были для неё подобны сиренам. И она быстро заработала лапками. Метнувшись за угол, взлетела вверх по лестнице в комнату Айрис и вспрыгнула к ней на кровать. Свернулась рядом с девочкой, не обращая внимания на плач, и принялась прихорашиваться: лизать лапы и тереть ими за ушками. Настроение Айрис почти тут же переменилось. Она захихикала, наблюдая за большими ушами Тулы: они то загибались вперёд, то распрямились. Длинные кисточки чёрной шерсти на кончиках подсвечивались из коридора, и силуэт Тулы с огромными ушами на крошечной головке выглядел очаровательно. Тонкие длинные волоски, обрамляющие этот силуэт, будто бы светились в темноте.

* * ** * *

Затем в дело пошли усы; такого представления, сочетающего в себе комедию с красотой, я ещё никогда не видела. Айрис расслабилась и отложила книжку. Воспользовавшись случаем, я выскользнула из комнаты и ждала у подножия лестницы, прислушиваясь к неминуемому плачу, который увлёк бы меня обратно к дочери. Повисла ничем не нарушаемая тишина: никаких прыжков, шуршания страниц, шума и плача. Я ждала, пока беспокойство не взяло надо мной верх, и я, подкравшись на цыпочках к комнате дочки, заглянула внутрь. Айрис с котёнком спали, повернувшись друг к другу. Рука девочки покоилась на лопатках Тулы, и я слышала нежное мурлыканье. Они отзеркаливали друг друга: кошачья лапка лежала возле руки Айрис.

Оставаясь крошечным котёнком и будучи новым членом семьи, Тула уже присматривала за Айрис, своим верным товарищем. Она стала и моим другом, помогая тогда, когда я особенно в этом нуждалась. Мне даже не приходилось просить: Тула инстинктивно знала, что делать и как помочь.

Волшебная кошечка изменила нашу жизнь, и это было только началом. Она наполнила меня надеждой – я даже смогла улыбнуться, думая о завтрашнем дне.

* * *

Э-Вэа-Ва, акварель, октябрь 2013

* * *

Один

Сквозь облака пыли я увидела совершенные очертания кошки на фоне стекла: силуэт Меоски. Она сидела на окне с поднятой лапой, пытаясь поймать бабочку с другой стороны.

Это происходило в начале лета 2008 года. Мы с мужем тогда начинали новый проект: восстанавливали и ремонтировали дом с тремя спальнями, который купили в деревушке на холмах Лестершира. У нас с Меоской оказались совершенно разные представления о реставрации: как любая тонкинская кошка, она давала знать, что думает о моей репутации «мастерицы на все руки»: постоянно звала меня, подталкивала, обвиваясь маленьким тёмным телом и чёрным хвостом вокруг ног, чтобы отвлечь. Бросив бабочку, она проскользнула мимо кружки с недопитым чаем, чуть её не опрокинув.

– Меоска, иди-ка сюда! – свистнула я. Она села и посмотрела на меня, склонив голову набок. Её большие голубые глаза светились, а кремовый мех на грудке красиво топорщился. – Почему ты всегда приходишь к Пи Джею, когда он посвистит, а ко мне – нет?

Меоска выбежала, задев мою ногу и тихонько мяукнув. Я услышала смех Пи Джея из коридора.

Моей задачей было избавить наш новый дом от коричневого. В жизни не подумала бы, что цвет способен так влиять на человека, но кухня, выложенная коричневой плиткой от пола до потолка, и впрямь угнетала. Одну за другой я сбивала плитки. Коричневые обои с зелёными завитками и коричневый плиточный ковёр давили на меня. Я не могла нормально мыслить в этой тусклой обстановке, тем более что всё вокруг покрывала въевшаяся за долгие годы грязь.

Следующим в списке стоял зелёный: зелёная ванна, раковина, туалет и обклеенная зелёными обоями комната с зелёной дверью. Я жаждала света, размышляя, не стало ли наше решение о покупке дома большой ошибкой – моей ошибкой.

– Абстрагируйся от всего, – сказала я Пи Джею, когда он впервые осматривал дом несколько месяцев назад. – Вообрази, что мы уже закончили: получится прекрасное, просто замечательное семейное гнёздышко. Мы могли бы перестроить сараи, спилить то дерево, расшириться вот здесь…

– Мы ещё не наремонтировались? Не уверен, что хочу снова в это ввязываться, – признался он.

После командировки Пи Джей казался уставшим и был не в настроении. Он прошёлся по саду, то ли чтобы подумать в одиночестве, то ли чтобы прийти в себя после смены часовых поясов; уж не знаю. В тот год мы вернулись из Франции после трёхлетних «приключений» с восстановлением старинной фермы в Лимузене, прихватив с собой кошку, годом ранее прибывшую в почтовом вагоне. Это была красивая кошка, худенькая, с тёмными отметинами на шелковистой шёрстке. Видимо, она добралась до нашей фермы на перекладных – не найдя ей хозяев, мы взяли её себе. Кошка оказалась прелюбопытным персонажем: ходила за нами везде, как собака, даже когда мы отправлялись прогуляться или прокатиться на лошадях. Бежала на свист Пи Джея и развлекала нас, пока мы работали на ферме. Она была нашим счастливым талисманом: когда мы уставали от работы, Меоска взбиралась на дерево или балансировала где-нибудь с таким комичным видом, что мы не могли удержаться от смеха. Она стала нашим другом.

Во Франции мы временами вели уединённую жизнь. Тёплое время заполняла куча дел и посетителей, а вот зима тянулась долго и очень тяжёло: в один год температура опускалась до минус семнадцати, а снега намело так много, что работать с лошадьми было практически невозможно. Меоска столько раз меня утешала, что покинуть Францию без неё казалось немыслимым.

Пока мы жили там, Пи Джей занимался европейскими продажами в американской финансово-аналитической фирме и продолжал работать, когда мы вернулись в Великобританию. Пока я охотилась за жилищем на все времена, он занимался бизнесом и только-только прилетел на ночном самолёте из США, когда я показала ему дом, в который влюбилась и в котором видела столько возможностей для нас. Даже вид на окрестные холмы, напоминающие Италию, где мы когда-то подумывали поселиться, оказался скрыт, ожидая, чтобы его открыли. Впервые за многие годы я чувствовала себя дома.

* * *

Я не могла винить Пи Джея за то, что он не разделял моих восторгов по поводу нового дома: мы столько вложили в предыдущее жилище, что перспектива начинать всё с начала его, мягко говоря, пугала. Я понимала, что увлеклась, но мне было всё равно: дом оказался единственным в своём роде. Впервые осматривая его, я нашла укромный уголок за высоким деревом в саду, натолкнувший меня на мысль, каким должен стать вид. Чтобы сделать из этого дома уютное семейное гнёздышко, предстояло как следует потрудиться, но это было возможно. Дом напрочь обветшал и местами выглядел довольно неприглядно, но всё казалось исправимым. Работа предстояла долгая, что было не самой привлекательной перспективой, но с учётом цен других вариантов не предвиделось. В моём воображении наш будущий дом выглядел идеальным.

Мы с Пи Джем познакомились, когда мне исполнилось восемнадцать, поездили от Мексики и Венесуэлы до Италии и Франции, но вернулись и, поженившись, поселились в нескольких милях от того места, где я выросла. Я знала, что хочу начать историю нашей семьи здесь. Здесь мы были дома.

* * *

Тумпти-Тум, акварель, июль 2014

* * *

Мы с Пи Джем познакомились на чьём-то дне рождения, в День взятия Бастилии. Он привлёк моё внимание, когда я подъехала к обсаженной деревьями дорожке, ведущей на вечеринку. Одетый мушкетёром, он с уверенным видом перемахнул через забор, откинув волнистые тёмно-коричневые волосы с лица и нахлобучив на голову шляпу с длинным пером. Я следила за ним взглядом, пока он не смешался с пёстрой толпой под брезентовым шатром.

Зайдя внутрь и поболтав с хозяевами, я посмотрела план рассадки и направилась к столу, чтобы оставить сумку. И вот: на углу деревянного стула я увидела повисшую шляпу. А вскоре рядом со мной уселся и мушкетёр.

– Привет, я Пи Джей. Старый друг сестры Энди. А тебя как зовут? – Он потряс мою руку, глядя на меня ярко-голубыми глазами.

Мне хотелось узнать всё на свете об этом красивом мушкетёре, и я завалила его вопросами. Пи Джей ответил на все, изучая меня добрыми глазами.

– Я вырос на ферме в северном Линкольншире, но после университета устроился трейдером ценных бумаг в Лондоне.

– Ты и сейчас этим занимаешься?

– Уже нет. Ушёл, чтобы отправиться путешествовать. Азия, Мексика.

– Мой брат ездил в Мексику. Я бы тоже хотела.

У нас с Пи Джем было похожее деревенское детство – у него есть брат и сестра, у меня брат, – но нас разделяла очень большая разница в возрасте. Пи Джей оказался на одиннадцать лет старше, а я только готовилась к поступлению.

– Я должна пройти кулинарные курсы, а потом с удовольствием бы прокатилась, – сказала я ему. – Просто не знаю, с чего начать.

Пи Джей очень отличался ото всех мужчин, которых я встречала: рисковый и интересный. Мы говорили о местах, которые я мечтала увидеть, о моей любви к искусству, животным и кулинарии, о том, что раньше я хотела стать скульптором, а ещё увлекаюсь фотографией. Сначала в моих мыслях о нём не было ничего романтического из-за разницы в возрасте; мне казалось, что Пи Джей просто добр ко мне, ведь на той вечеринке я почти никого не знала. Но чем больше мы с ним болтали, тем больше он мне нравился, и тем сильнее хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. Мы танцевали, несколько раз прерываясь из-за моего бдительного братца. Но он разговаривал с Пи Джем почём зря: я чувствовала себя в безопасности. Теперь, вспоминая тот вечер, я понимаю, как много он значил, какие перемены маячили на горизонте. Конечно, тогда я просто наслаждалась моментом. Пи Джей поцеловал меня у забора, где я впервые его увидела, и пригласил поехать с ним в Мексику. Не знаю, почему я так спокойно отнеслась к идее отправиться в совместное путешествие с незнакомым человеком.

Родители, конечно, в восторг не пришли.

– Дорогая, это совсем на тебя не похоже, – заметила мама. – Я думала, ты хочешь заняться кулинарией. Раньше тебе никогда не хотелось путешествовать.

– Закончу курс, потом поеду.

– Тебя не будет несколько месяцев. Разве нельзя поехать со школьными подружками?

Я доверяю ему; нет, мы не встречаемся; мы просто друзья… Даже я понимала: мои ответы звучат не слишком убедительно. По ним можно было понять, как сильно мне нравится Пи Джей, и хотя он был другом друга семьи, мой отъёзд казался большой неопределённостью. Но когда ты молод и одержим желанием увидеть мир, кто способен тебя удержать?

Итак, мы отправились в Мексику в ноябре 2000 года, и передо мной открылся совершенно другой мир. Мне нравилось изучать другую культуру: цвета, пейзажи, людей и животных. Путешествовать с Пи Джеем было легко: колеся по стране, мы отлично ладили. Мы оказались на одной волне: нам хотелось переезжать из каждого места в одно и то же время, посмотрев всё, о чём мечтали. Мы испытывали одинаковое рвение увидеть как можно больше за наше путешествие. Пи Джей многое обо мне узнал: мои странности и проблемы с низким уровнем сахара в крови, понял, как я люблю планировать, поэтому позволил мне спланировать наши приключения по карте и проложить путь. Он научил меня плавать, показал, как дышать, чтобы оставаться под водой достаточно долго, дабы рассмотреть красочный подводный мир. Он терпел мои иногда чересчур смелые идеи насчёт плавательных экспедиций вдоль берега. Я запоем фотографировала, зная: когда мы вернёмся, мне снова захочется путешествовать. Я влюбилась во всё это, и как, вероятно, предрекали родители, в Пи Джея.

В 2001 году ему предложили работу в Венесуэле в качестве консультанта эмигрантов по пенсиям и сбережениям. Мне тогда исполнилось двадцать. Та поездка получилась гораздо более сложной, чем раньше: на следующий день после того, как мы приехали, Венесуэла оказалась на грани гражданской войны, и висела на волоске от неё весь год, что мы там прожили. Наш дом находился в предгорьях Анд, на безопасном расстоянии от беспорядков в Каракасе, недалеко от университетского городка Мериды. Сельская местность там оказалась завораживающей. Мы купили двух жеребцов и скакали на них по горам, в тропические долины, через реки, банановые плантации и апельсиновые рощи. Мы многому там научились просто для самих себя; даже подковывать лошадей.

Эта поездка показала мне, как быть независимой и сильной, но, как и любой невероятный опыт, она не продлилась вечно, и наше время в Венесуэле подошло к концу. Это случилось уже после того, как моя семья приехала в гости на мой двадцать первый день рождения. Мы праздновали его на горе Боливар, а потом устроили сафари в Лос-Льяносе, но сразу же после этого посольство потребовало, чтобы мы улетели домой ближайшим доступным рейсом.

Я невероятно вдохновилась поездками на лошадях в Андах, и в голове у меня постепенно сложилась идея: заняться организацией конных каникул в Европе. Поэтому в 2003 году мы отправились во Францию на нашем голубом фургоне и нашли дом с двумя прекрасными каменными конюшнями, хлебной печью и амбаром, который превратили в крытый манеж. Нас окружали шестнадцать акров пастбищ с отдалёнными дубравами и собственной речкой. Местность опоясывали конные тропы, они тянулись на многие мили от нашего дома по холмам, пересекая леса, фермы, поля и реки.

Целых три года мы жили там очень счастливо. В перерывах между работой на ферме я фотографировала и даже занялась семейной фотографией. В том доме Пи Джей сделал мне предложение, и я ответила: «Да». Но на конной прогулке одним тихим воскресеньем всё изменилось.

– Чудесно, правда? – спросила я, поворачиваясь к Пи Джею. Тэсс, моя породистая кобыла, шагала перед Дуо, гнедым арабским мерином, любимчиком Пи Джея.

– Правда! – Пи Джей смотрел вправо, на великолепные цветы в живых изгородях и деревья, растущие вдоль дорожки. Мы забрели довольно далеко, на многие мили ото всех на свете, когда моя лошадь испугалась чего-то в живой изгороди.

Она так резко и так сильно подскочила, что я отлетела, ударившись обо что-то головой.

Упав на землю, я не могла ни двигаться, ни дышать. Я чувствовала только страх. Меня скрутило спазмом, и лёгкие никак не наполнялись воздухом, в котором я так нуждалась, боль в груди стала нестерпимой. Спину словно жгло огнём, и я едва могла шевелиться.

Пи Джей присел рядом со мной.

– Можешь встать?

Я покачала головой. Пи Джей выглядел встревоженным, но ради меня говорил спокойно. Вот тут-то мы и поняли весь ужас случившегося. Я не могла двигаться, а мы находились чёрт знает где. Потребовался бы не один час для того, чтобы привести помощь, и я не знаю, что бы делала одна. Боль казалась настолько сильной, что я была уверена: я сломала позвоночник. Да и грудь невыносимо ныла из-за неестественного изгиба тела.

– Что бы ни случилось, не двигайся. Я пойду за подмогой. Вернусь как можно скорее.

И Пи Джей скрылся из виду. Я слышала, как он бежит по дорожке, но затем шаги стихли, и я осталась одна.

Несколько часов спустя я услышала шум приближающегося вездехода. Вскоре меня обступили и подняли на носилки французские пожарные. Я не могла сдвинуться ни на миллиметр, даже если бы захотела.

Мы ехали по тихим дорожкам обратно к шоссе, где меня передали скорой помощи. Врачи дали мне морфия, после чего всё стало, как во сне. Окружающие пытались не позволить мне заснуть, а я изо всех сил старалась понять французскую речь.

Ждать МРТ оказалось тяжело: я по-прежнему лежала на носилках, не в состоянии понять, могу ли шевелить ногами. Мысль о том, что я больше никогда не смогу ходить, полыхала в сознании. Результаты обнадёжили: перелом позвоночника оказался стабилен, операция, к счастью, не требовалась. По прогнозам, к концу лета, после многих месяцев реабилитации и физиотерапии, я встану на ноги. Однако врач предупредил: скорее всего, я никогда не смогу снова ездить верхом; перелом сам по себе и серьёзное защемление означали, что езда на лошади принесёт мне боль и, возможно, ранний артрит.

Эта новость стала для меня тяжёлым ударом. Я ездила верхом с самого детства и любила лошадей, жизнь без них казалась невыносимой – все наши планы и мечты о жизни во Франции строились на лошадях.

* * *

Душа,акрил, август 2013

* * *

Много месяцев спустя я всё ещё носила неудобный пластиковый гипс, и нам пришлось окончательно отказаться от идеи конных каникул. Французские врачи непреклонно твердили, что я больше не сяду в седло, поэтому, скучая по Англии и семьям, мы решили вернуться в родные пенаты. К осени с меня сняли гипс, а наш дом выставили на продажу.

Вернувшись в Англию, мы поженились в декабре того же года. Всё организовала мама: я ещё не до конца поправилась. Получилась сказочная английская вечерняя свадьба при свечах в доме Арабелле 6 лет восемнадцатого века, который носил название Нойсли-Холл. Мы с мамой хорошо его знали: несколько лет работали там, составляя цветочные композиции для свадеб других людей.

* * *

Арабелле 6 лет

* * *

Родители помогали мне с последними приготовлениями в спальне наверху.

– Факелы горят! – с широкой, слегка дрожащей улыбкой объявил папа: невзирая на сильнейший ветер, он зажёг более трёх десятков огней, выстроившихся на пути к церкви.

– Отличные новости. А я уж боялась, что у тебя никогда не получится зажечь все одновременно, – призналась я.

– Хочешь сказать, Артур зажёг факелы автогеном? – поддразнила мама. – Ладно, тебе надо собираться. Фотограф хочет пощёлкать вас на лестнице.

Уже стемнело, когда я под руку с отцом вышла на улицу, дрожа от холодного воздуха и волнения.

Думаю, папа переживал сильнее меня.

– Мы так тобой гордимся, – растерянно пробормотал он.

И тут я увидела светящуюся в темноте величественную церковь тринадцатого века.

Мама создала самую очаровательную сцену настоящего романтического театра. Часовня утопала в свечах и цветах: ими оказались заставлены подоконники, амвон, купель и алтарь. Стоило только ступить внутрь, как все волнения отступили: я будто вернулась домой. И даже несмотря на то, что я перепутала лево и право во время брачных клятв, настроение моё нисколько не испортилось. Я наслаждалась каждым мгновением и, глядя на Пи Джея, я понимала, что он чувствует то же самое.

Вечерний приём после церемонии пролетел, словно одно мгновение; я ещё ничего не успела сообразить, а мы уже резали торт и слушали поздравления. Брат с отцом выступали вместе. Джеймс вспомнил наше детство:

– Маленькая мисс Дулитл, бунтарка со своими животными. – По комнате разносился смех, а отец рассказывал, что для него подготовка к свадьбе началась с моего девичника.

– Вообразите семерых прекрасных девушек на моторной лодке, засыпанной воздушными шариками и залитой шампанском, с вашим покорным слугой за рулём. И тут раздаётся крик с другой лодки: «Сколько там у тебя цыпочек, приятель?» «Сегодня не так уж и много – всего лишь семь!»

Папа всегда был душой компании, его обаяние и сердечность создавали невероятно радостную атмосферу, пробуждая непосредственные и искренние эмоции.

* * *

Когда Пи Джей вытащил из кухни последнее ведро битой коричневой плитки через парадную дверь, мы оба почувствовали неимоверное удовлетворение. Медленно, но верно мы двигались в выбранном направлении.

– Оглянуться не успеешь, как мы всё закончим. Я всегда говорил, что этот дом супер. – Широко улыбаясь, поддразнил меня Пи Джей.

Он снял покрытую пылью панамку, и мы уселись за кухонный стол, чтобы выпить по чашечке чая. Перед зелёной плитой лежала Меоска.

– Что у нас дальше по списку?

– Отпаривание обоев, – ответила я, вытаскивая из буфета помесь чайника со слоном: весьма любопытный предмет сервиза.

– Точно! Но, увы, на сегодня у меня назначена очень важная телефонная конференция с партнёрами из Америки, и она может затянуться.

Я знала, во что это выльется: мы с отпаривателем стали добрыми друзьями ещё во Франции. При первом знакомстве люди тоже не сразу ладят, и только потом видят достоинства друг друга. Так и я сдружилась с этим удивительно простым, но о-о-очень эффективным устройством, которое Пи Джей, наверное, так никогда и не подержит в руках.

Когда мы говорили о наших планах на дом, – о всевозможных изменениях, о расширении сада, – мне нравился позитивный взгляд мужа на всё это, хотя ему и удавалось увильнуть от части работы.

И теперь я бурно жестикулировала, пытаясь показать мужу, как можно расширить нашу крошечную прачечную в задней части дома.

– Здорово придумала, – похвалил он, – давай попробуем. Сделаешь пару набросков?

У нас пока не хватало денег на все задумки, но Пи Джей никогда не опускал меня на землю и не ограничивал в идеях. Я была неугомонным планировщиком, всегда заглядывала вперёд и сметала всё на своём пути, тогда как он подходил ко всему более спокойно. Пока я дёргалась, размышляя о возможных подводных камнях, Пи Джей говорил: «Давай решать проблемы по мере их поступления».

Следующие недели наш английский деревенский дом медленно, комната за комнатой, преображался, и Пи Джей занялся садом. Высокое дерево, загораживающее свет и вид, спилили, и остался один пенёк, на котором было здорово посидеть, любуясь открывшимся пейзажем.

Во время прогулок по той части сада, которая находилась на возвышенности, у нас появилась новая идея: посадить полевые цветы. Мы сняли полоски дёрна и подготовили почву, затем, успев до холодов, посеяли семена. Мне не терпелось увидеть яркие маки в цвету, ромашки, васильки, наперстянку и весёлый поповник. Получится отличное пристанище для птиц, бабочек, стрекоз и шмелей. За изгородью расцвела бы красная смолёвка, слегка разбавив зелень травы розовым, а златоцветы добавили бы немного жёлтого.

Изучая травы, я полюбила их всей душой: с ними наш сад станет намного веселее. Там будет и лисохвост с длинными соцветиями, раскачивающимися на ветру, словно дерзкие лисьи хвосты, с лёгкими пушистыми семенами, взлетающими, как по мановению волшебной палочки; и шерстистый бухарник – клочковатая серо-зелёная пушистая трава с плотно упакованными соцветиями, пурпурно-красными на кончиках. И листья, и цветы её настолько мягкие на вид, что к ним так и тянет прикоснуться.

В нашем генеральном плане мы не учли лишь одного: всё заколосится и зацветёт лишь к середине лета следующего года. Поэтому зимой и весной следующего года наш сад походил скорее на кладбище. Да, не так я представляла себе идиллию. Нетерпеливая часть меня не могла не чувствовать разочарования, но у природы свои законы, её не поторопишь, поэтому, держа в голове поговорку «Обещанного три года ждут», я терпеливо ждала.

Дом требовал постоянного внимания, но как только старая столовая превратилась в переговорную и монтажную моего салона свадебной фотографии, настало время сосредоточиться на карьере. У нас появилось множество планов и идей, как сделать дом лучше, но для этого требовался дополнительный доход.

Я решила обновить фотографию профиля своего сайта, для чего отправилась в местную городскую студию. Оказалось, они смотрели мои работы, и портретная съёмка, на которую я настраивалась, превратилась в собеседование. Несколько недель спустя я стала ведущим свадебным фотографом в известной портретной студии города, и мне начали стабильно поступать свадебные заказы. Моему успеху способствовали типичная английская сельская местность с прекрасными величественными домами и частными поместьями, нередко открывающими свои двери для проведения свадеб и вечеринок, чтобы оплатить их содержание. Так что я увековечила несколько незабываемых дней в этих живописных окрестностях и, что ещё лучше, могла работать в паре с мамой, настоящим свадебным флористом. После стольких лет, когда нас разделяли океаны, это очень много значило для нас обеих. Я и раньше с ней работала: помогала с цветочным бизнесом, будучи ещё подростком, и знала, как он устроен. Пока мы работали, мама одновременно учила меня, проговаривая названия цветов и рассказывая об их особенностях. Она никогда не указывала мне, только подсказывала, и это больше походило на пожелание.

– Чуть посвободнее здесь, может, чуть побольше здесь. Как будет смотреться, если повернуть вот так? – Мама говорила о цветах, их характерах, о том, что им нужно, как их лучше всего использовать и когда для каждого наступает сезон. – У тюльпанов, – объясняла она, осторожно отрывая нижние листья от стебля и демонстрируя мне срез, – мягкие стебли. На первый взгляд они кажутся крепкими и прямыми, словно солдатики, но на самом деле лучше реагируют на нежное обращение. Не стоит сразу втыкать их во влажную губку: они сломаются. Сперва проделай небольшое отверстие карандашом. Вот так, видишь? А уже потом вставляй. – Она обрезала другой стебель под углом. – Это даёт лучшее сцепление, а также большую площадь поверхности, чтобы всасывать воду. – Затем мама аккуратно вставила тюльпан в губку. – Со временем цветы раскроются, но у них есть собственная голова на плечах: они поворачиваются в поисках солнца, сгибаясь и скручиваясь, когда открываются лепестки.

В то время я открыла для себя много нового.

Мне нравилось, как мама обожала садоводство. Журналы и книги о цветах заполнили книжные полки в нашей старой детской, а в вазах на столах и подоконниках всегда стояли свежие цветы.

На первый взгляд мой сад казался простым деревенским садом, но каждая клумба была тщательно продумана, и этот сад таил для каждого из нас множество сказочных моментов. Один раз в год он открывался в благотворительных целях, и люди бродили по разным «комнаткам», бесконечно наслаждаясь, как и мы, красочной гармонией.

У меня была и собственная часть, на которой я выращивала овощи. Там же мы с отцом устроили прудик. Если честно, этот прудик напоминает скорее лужу, зато чрезвычайно богатую флорой и фауной. Хотя его наполнили много лет назад, лягушки по-прежнему возвращаются сюда из года в год: видимо, подобные знания передаются из одного лягушачьего поколения в другое.

Мамины икебаны всегда получались впечатляющими; она отлично понимает пропорции и не ограничивает себя чужим опытом. Иногда её композиции поражают размахом, и, замечая реакцию гостей на свадьбах, которые я фотографировала, меня переполняла гордость. Люди задерживали дыхание от восторга, входя в церковь или шатёр, и разговоры о чудо-флористе не стихали. Опыт художника-постановщика на «Би-би-си» в сочетании с английскими садами и любовью к цветам давали потрясающую комбинацию.

* * *

Лисохвост, акрил, июль 2014

* * *

Сначала свадебная фотография казалась мне нервной работой. Я чувствовала сильнейшее напряжение, но чем больше фотографировала, тем слабее становилось это ощущение, и я даже начала получать удовольствие. Однако проводить весь день до поздней ночи на ногах, бегая, как угорелая, постоянно пытаясь сохранить достоинство и авторитет, – тяжёлая работа. Некоторые свадьбы получались по-настоящему незабываемыми; меня впечатляло, сколько времени и внимания на них уходило, и я старалась запечатлеть каждую замысловатую деталь. Мне нравилось фотографировать при дневном свете, и любимая часть дня наступала, когда я могла, смешавшись с гостями, снимать искренние счастливые мгновения, смех и радость, окружающие жениха и невесту в их день.

Чтобы решиться на большую групповую фотографию, мне приходилось уговаривать себя: иногда, выстроившись перед каким-нибудь грандиозным зданием, на меня смотрело до четырёхсот человек. Хотя подобное и казалось мне вызовом, адреналин и любовь к фотографии подстёгивали.

Вроде бы, всё налаживалось. Мы затеяли большую работу, и частенько брали на себя слишком много, но оба чувствовали, что всё встаёт на свои места. Мы говорили о том, чтобы завести ребёнка, но с возвращением в Англию времени ни на что не хватало. Я вила гнёздышко и хотела как следует всё устроить, чувствуя себя более спокойной, чем раньше, поэтому мы решили, что готовы к следующей главе жизни. Я представляла нашего ребёнка, маленького мальчика или девочку: как он или она бежит по лугу, учится держаться в седле, любуется сельской местностью, в которой я выросла и которую обожала.

Сидя на кухне, мы только и болтали, что о ребёнке. Меоска пристраивалась у меня на коленях, а мы смеялись: нам было интересно, что она подумает о пополнении. Мне очень хотелось увидеть, как они играют вместе. Пи Джей думал о будущих приключениях и путешествиях с ребёнком, о том, сколько удовольствия мы получим, посмотрев на далёкие края новыми глазами.

Мы ужасно волновались, это движение вперёд казалось нам потрясающим: конечно, немного страшно, но и захватывающе.

Я забеременела к новому году. Мы ужасно обрадовались, но старались как можно дольше сохранить эту новость в тайне. Однако мой внезапный отказ от бокала вина на воскресном обеде с родителями выдал нас в мгновение ока, и, широко улыбаясь, мама заключила меня в объятия. Наши семьи пришли от известия в восторг, ведь это был их первый внук. Пи Джей оказался первым из троих детей, кто женился, так же обстояли дела и у меня.

Меня не выпускали из объятий: все радовались будущему прибавлению в семействе. Мой отец был не из тех, кто сдерживает эмоции, так что меня то внезапно обнимали, то стискивали руку, пока мы шли с родительской собакой к старой ферме, где я ездила верхом ещё ребёнком. Он очень радовался, что наша жизнь переходит на новую ступень, и с нетерпением ждал появления внука.

Мы с Пи Джеем нашли много старой одежды и игрушек из нашего детства, и после этого начали готовиться к рождению ребёнка, докупая всё необходимое.

Родители обсуждали, что сделают с ним или с ней, когда маленький человечек подрастет. Папа хотел рыбачить и ходить на праздники. Мама, обожающая горы, – кататься на лыжах, мама Пи Джея – верхом. Конечно, родители пропускали первые пять лет, сразу переходя к удовольствиям. В своих обсуждениях и исследованиях они дошли и до школы. В то время я очень напряжённо работала, всё лето фотографируя уже оговоренные свадьбы. Некоторые стояли пугающе близко к моему сроку, так что я строила планы, привлекая больше помощников и переводя резервных фотографов в режим ожидания. В течение недели монтируя фотографии с мурлычущей Меоской на коленях, я чувствовала себя ужасно счастливой. Последнее обследование показало, что с нашей девочкой всё хорошо, и в перерывах между работой я занималась оформлением детской.

* * *

Однажды утром раздался стук в дверь. Человек на пороге казался чем-то расстроенным. Он сказал, что нашёл на дороге кошку: её сбила машина, но не его, а другого водителя, который уехал. А раз наш дом стоял ближе всего, он подумал, что, может быть, кошка наша.

Выглянув на дорогу, я увидела Меоску. Она лежала совершенно неподвижно. Я подбежала, сняла с себя джемпер, и, закутав её, понесла обратно к дому. Меоска дышала, но с большим трудом. Схватив ключи, я положила её на переднее сиденье машины, а потом крикнула что-то неразборчивое Пи Джею, работающему в своём кабинете. Я мельком увидела его в дверях, выезжая на дорогу, но времени объясняться не было.

Добравшись до ветеринара, я уже знала, что всё потеряно. А когда по щекам потекли слёзы, поняла, что и сама теряю контроль. Меоска умерла у меня на руках, мы даже не успели попасть к хирургу.

Я не могла поверить, что она ушла. Я отчаянно желала, чтобы она встала, встряхнулась и замяукала, уткнувшись в меня носом. Сердце разрывалось от боли. Этот маленький пушистый комочек поддерживал меня в самые тяжёлые времена, став моим лучшим другом. С Меоской я никогда не чувствовала себя одинокой.

Без неё наш дом опустел. Мы похоронили её в саду, и многие недели я сидела под яблонями, думая о ней. Я ясно представляла, как Меоска играет с нашим ребёнком, и от мысли, что этого никогда не случится, становилось больно.

Не знаю, что послужило тому виной: гормоны или внезапная потеря друга, но я долго не могла оправиться. Меоска успела стать частью нашей семьи, и я страшно по ней скучала.

Я начала бороться с некоторыми малоприятными сторонами беременности, например, с увеличившимся страхом родов. Чем ближе подходил срок, тем сильнее меня страшили больницы. Тогда же я задумалась о домашних родах, но они не давали никаких гарантий. Потом, побывав в больнице, я нашла обстановку там весьма беспорядочной и беспокойной. Шум и постоянно меняющийся персонал меня нервировали, и я стала терять уверенность. Всё, что касалась родов, навевало на меня страх. Стоило только подумать о больнице, как сердце колотилось, словно сумасшедшее, и мне казалось, что я задыхаюсь.

Поэтому я начала изучать вопрос домашних родов. Мне хотелось найти акушерку, которая вернула бы мне уверенность и сделала этот опыт положительным.

Через какое-то время я наконец нашла Сью, оказавшуюся самой добродушной и по-матерински заботливой акушеркой. Она сделала не только то, о чем я мечтала, но даже больше: она стала моей подругой и очень во многом мне помогла. Её опыт и проведённое со мной время определили то, что должно было произойти. Сью научила меня проявлять терпение, не сдаваться и, прежде всего, доверять своему телу и инстинктам. После наших встреч я чувствовала уверенность и прекратила бояться. Я начала ощущать, каким будет наш ребёнок, понимать её характер. Она всегда двигалась, когда играла музыка, а больше всего любила джаз.

Мне нравилось отдыхать на природе – в то время я проводила всё свободное время, гуляя с Пи Джеем. Мы выходили с заднего двора, шли через сад, за забор, а потом – по тропинке к поросшему дроком холму. С этого холма открывался чудесный вид на наш городок и даже дальше.

Мы разговаривали о том, какой будет наша дочь. Я остро чувствовала, что она будет уникальной, и хотела подобрать для неё соответствующее имя. Наверное, все родители так думают, и моё предчувствие, возможно, было совершенно нормальным, но иногда я задумываюсь: что если это предчувствие явилось знаком, и моё тело понимало её лучше любых тестов?

* * ** * *

Я никогда не встречалась со своей бабушкой по материнской линии. Её звали Айрис, и она умерла, когда мама была беременна мной. Моя семья говорила о ней с большой любовью, никто не произносил её имени без улыбки. Бабушка стала бесплотным образом в моём детстве: поднявшись по лестнице, можно было увидеть её портрет, а по всему дому стояли её фотографии. Бабушка Айрис казалась мне прекрасной и душой, и телом. Меня очаровали её большие глаза, каштановые волосы и изящная поза. Я познакомилась с ней через её вещи: китайские украшения, драгоценности, вышивку, над которой она работала, произведения искусства, которые собирала, и вернувшуюся в моду одежду, которую я носила. Удивительно, сколько всего можно понять по чьим-то вещам, зная, что их любили и ими пользовались. Конечно, это не то же самое, что знать человека лично, но я очень дорожила бабушкиными вещами. Её кротость и любовь к искусству и природе перешли к маме, а потом ко мне. Поэтому, когда мы думали, как назвать нашу девочку, я сразу подумала об Айрис. А второе имя Грейс нравилось нам обоим, просто потому что оно элегантное и красивое.

* * *

Ты слышишь меня, Айрис? Надеюсь, ты знаешь мой голос. Жду не дождусь, когда услышу твой, узнаю, что ты чувствуешь и думаешь. Я терпеливо жду встречи с тобой, с каждым днём волнуясь всё сильнее и сильнее.

Этим вечером я чувствовала, как ты танцуешь под музыку. Ты придаёшь мне сил, когда они мне особенно нужны. Я фотографировала последнюю летнюю свадьбу, и, когда играл оркестр, ты пиналась в такт. Как я могла чувствовать усталость, когда ты танцевала внутри меня? Благодаря тебе я забыла и о ломоте в теле, и о долгом жарком дне, проведённом на солнце. Музыка словно играла специально для тебя. Мне кажется, она подарила тебе покой и радость.

Ты должна относиться ко мне терпеливо, как я учусь относиться к тебе. Вместе мы со всем справимся. Давай держаться вместе и не забывать, что говорит бабушка: «Всё пройдёт. Это просто ещё один этап, и он не продлится вечно». Пусть это придаст нам сил в непростые времена. Я хочу, чтобы ты знала: мы очень сильно тебя любим. Ты не одинока.

Так что теперь мы ждём. Мы готовы на все сто процентов. Ты поймёшь, когда настанет время.



Два

Айрис прижалась ко мне всем своим маленьким тельцем. Казалось, она сразу же освоилась, найдя удобную позу, которую явно собиралась «записать» в любимые: лёжа на мне вертикально, положила голову мне на плечо.

– Ты сделала это! – проговорил Пи Джей, поцеловав меня, держа Айрис за крошечную ручку и улыбаясь. У дочки оказались тёмно-каштановые волосы, и я прижимала её к себе так долго, насколько хватало сил.

Мы встретились с Айрис Грейс раньше, чем ожидали. Она родилась за несколько недель до срока в сентябре 2009 года: 7 фунтов 3,5 унций, каштановые волосы и голубые глаза. Не буду притворяться, говоря, будто мне было легко, но я никогда, ни на секунду, не пожалела о своём решении рожать дома. Я полностью доверяла своей невероятной акушерке, не боялась и не волновалась, но нуждалась в пространстве и тишине. Я ходила вокруг дома, к бассейну, от бассейна, вверх по ступенькам, вниз по ступенькам, спокойно лежала в одиночестве. Включала и выключала музыку, когда хотела. Прислушивалась к своим чувствам и телу, и окружающие старались идти в ногу с моими желаниями. Знаю, всем тем, кто находился рядом со мной всю ночь, когда я рожала, тоже было нелегко, в том числе и Пи Джею. Временами мне просто хотелось отключиться и позволить телу отдохнуть без всяких вмешательств, накапливая необходимую энергию.

* * ** * *

Пока я находилась с акушеркой, Пи Джей держал Айрис на руках, и я никогда не забуду выражение его лица: они оба словно пребывали в собственном мире. Даже сейчас, закрывая глаза, я снова слышу шёпот Пи Джея:

– Привет. Как дела, Айрис? Какая ты хорошенькая! Ты просто замечательная, и всё у тебя будет замечательно. Твоя мамочка здесь, и с ней тоже скоро всё будет в порядке. Не бойся, крошка Айрис, я не дам тебя в обиду. Всё будет хорошо. Нас ждут самые удивительные приключения на свете – подожди немножко и увидишь.

Я отдыхала, набираясь сил, чтобы перебраться в соседнюю комнату на диван. Уютное гнёздышко, дополненное одеялами, чаем, пряником и Айрис на руках, таило в себе столько удовольствия. Я похихикала над крошечной шапочкой – подарком акушерки. Мой маленький эльф выглядел довольным. Она спала, я отдыхала, а потом пришло время первых посетителей: счастливых бабушек и дедушек. Когда мой отец взял Айрис на руки, сразу стало понятно, что она произвела на него сильнейшее впечатление. Он устроился в кресле, мама присела рядышком, не переставая улыбаться, и оба смотрели на Айрис с обожанием.

– Осторожнее с головкой! Поддержи здесь, – командовала мама, когда папа решил передать ей Айрис. Как же чудесно было смотреть на родителей, обнимающих их первую внучку. Я знала: что бы ни случилось, любящая семья её никогда не оставит.

После Рождества, волшебного и в то же время совершенно изматывающего, мы решили крестить Айрис. Но её сон становился всё менее предсказуемым и более неуправляемым. С каждой неделей эта сторона жизни постепенно выходила из-под контроля. Просто уложить дочку вечером спать стало настоящим испытанием: она признавала только меня и устраивалась на моём плече, пока я гуляла, слушая музыку, или лежала на мне в кресле-качалке. Поддерживать сон Айрис также оказалось невозможным. Она просыпалась через час или два и плакала, пока не получала моё тёплое плечо, движение и музыку. Это утомляло: к тому времени, как я отправлялась спать, уложив её, меня снова будили.

Я не могла поверить своему счастью, когда Айрис заснула в своём крестильном платьице, пока мы шли в церковь от родительского дома. Она утомилась за беспокойную ночь, и на сей раз это сыграло мне на руку: дочка спокойно проспала всю церемонию, пока не настал её черёд, и она мужественно позволила викарию побрызгать ей лоб.

Родные и друзья затем вернулись в расположенный напротив церкви дом моих родителей на обед. Айрис выглядела недовольной, поэтому я переодела её в одежду помягче, но ей по-прежнему не нравилось, когда кто-либо, кроме основных членов семьи, держит её на руках. Она любила песню «She'll Be Coming 'Round The Mountain» – только она и успокаивала дочку, пока Айрис находилась внизу вместе со всеми. Так что мы пели ей эту песню, а потом Айрис захотелось побыть подальше от шума и суеты.

Чем больше я наблюдала за тем, как она ведёт себя с остальными, тем сильнее беспокоилась. Дочке не нравилось находиться в компании, как другим малышам, которых я фотографировала.

Иногда Айрис с удовольствием общалась и поддерживала зрительный контакт: смеялась и улыбалась, даже пыталась подражать, но эти навыки казались ужасно непостоянными: она то общалась, то отдалялась. Я чувствовала это так, словно она уплывает. Как будто замечтавшись, но гораздо глубже: глаза Айрис грустнели и стекленели, и она переставала замечать, что происходит прямо перед ней. Было время, когда мы боялись, что она нас не слышит: дочка не реагировала на резкие звуки, не откликалась, если мы входили в комнату. Когда я выразила свои опасения врачам, меня заверили, что ещё слишком рано беспокоиться и что наша дочь – счастливый, здоровый шестимесячный ребёнок. А я просто устала от недосыпа, который испытывают все родители, и мне не о чем волноваться. Слова врачей немного смягчили мои страхи, и я даже немного застеснялась, что подняла эту тему. Когда спишь так мало, начинаешь сомневаться в каждом своём шаге, и, получив подобные заверения, я на некоторое время успокоилась.

Примерно к семи месяцам тёмно-каштановые волосы Айрис выпали, и на их месте выросли гораздо более светлые. В восемь месяцев дочка сказала «папа» и начала произносить различные звуки. Айрис проходила все возможные этапы взросления, некоторые – с опозданием, но ничего не вызывало тревоги. Впрочем, проблемы со сном продолжались.

– Завтра будет лучше, – прошептала я Айрис, когда мы с ней, прижавшись друг к другу, сидели в кресле-качалке. Несколько недель нас преследовали долгие ночи и трудные дни. Недостаток сна сказывался во всей своей красе: мне постоянно приходилось останавливать машину, потому что глаза болели от света. Я опускала оба солнцезащитных козырька и надевала две пары солнечных очков. На меня косились, но мне было всё равно. Я опускала окно, чтобы впустить свежий воздух, опасаясь заснуть за рулём.

* * ** * *

Один час сменялся другим, а Айрис всё боролась со сном, словно ночной страж, побуждающий каждую частичку своего тела бодрствовать, пока я заставляла себя не спать с ней за компанию. Я уже привыкла к головокружению и тошноте в течение дня, вызванными постоянным изматывающим недосыпом. Но, укачивая Айрис на кресле-качалке под её любимую фортепианную музыку, я поняла, что вечно так продолжаться не может: нужно что-то менять, наши методы не помогают. Я выжила исключительно благодаря поддержке близких: моя замечательная мама чуть ли не каждый день привозила нам готовую еду и бутерброды, Пи Джей ездил по магазинам, пока я монтировала свадебные фотографии и рассылала расценки, пытаясь поработать в те немногие драгоценные часы, пока Айрис спала.

* * *

Дитя вторника,акрил, июль 2013

* * *

Тело Айрис осело на одну сторону, и я почувствовала, что её дыхание выровнялось: она наконец-то провалилась в сон. Оставалось только перенести дочку, что оказалось весьма деликатной операцией. Во-первых, нужно было встать с уютного кресла-качалки без ужасающего скрипа; затем плавно поднести маленькое тельце к французской кроватке, а после положить, да так, чтобы не свалилось одеяльце. Я подождала ещё чуть-чуть, оттягивая этот момент. Поцеловав дочку, зарыдала, не в силах ничего с этим поделать. Почему настолько тяжело? Почему она не спит? Я знала, что это ненормально. Никто другой из моих знакомых не проходил через подобное со своими детьми. Я понимала: что-то не так, и отчаянная безысходность от неизвестности и непонятности происходящего отзывалась болью где-то внутри. Саднила, опуская нас всё ниже и ниже. Пока остальные родители просто перерастали бессонные дни с новорожденными, мы в них утопали. Я слышала в голове голос матери: «Всё пройдёт. Просто такой период – одна ступенька, ты и глазом моргнуть не успеешь, как всё переменится». А мой собственный внутренний голос кричал: «Ничего не проходит! Что я делаю не так?!»

* * *

Когда Айрис исполнился год, её поведение стало более навязчивым, а проблемы со сном – более заметными. А ещё она начала очень интересоваться книгами. Прежде чем научиться переворачивать страницы руками, Айрис листала их ногами, лёжа на спине. Она могла часами рассматривать книги, а научившись пользоваться пальчиками, полностью в них погрузилась. Когда Айрис рассматривала свои книжки, мимо мог прошествовать целый карнавал, и она на него даже не взглянула бы. Дочка будто обрастала непроницаемым панцирем, соединяясь с книгой, которую в тот момент смотрела.

Однажды утром я монтировала фотографии, а Айрис играла у меня в кабинете. Часы на компьютере подсказывали, что пришло время её кормить, и заставили меня задуматься. Айрис часами играла с книгами на полу кабинета, не теряя концентрации, рассматривая каждую страничку, перелистывая их ногами и руками. Поначалу я невероятно гордилась, что мой ребёнок может так удивительно сосредотачиваться, как не каждому шестилетнему под силу, а потом вдруг осознала: ведь передо мной не шестилетка, а моя крохотная дочурка. Мне вдруг почудилось, что я слышу абсолютно всё: компьютерный гул, шелест перелистываемых Айрис страниц, стук собственного сердца. Оно колотилось всё быстрее и быстрее, мне стало ужасно холодно: что-то здесь неправильно.

Айрис всё утро не искала моего внимания. Работая, я пела детские песенки, и она казалась такой счастливой, рассматривая свои книжки, что мне и в голову не пришло подумать: дочке не важно, есть я в комнате или нет. Она находилась в собственном мире, другом мире, во власти книг и разноцветных страниц. Айрис почти никогда не пыталась говорить. После «папа» в восемь месяцев она издала ещё несколько звуков, но с тех пор, месяц за месяцем, постепенно становилась всё более и более молчаливой. Отсутствие речи расстраивало: мы ведь знали, что она может издавать звуки, но дочка как будто совершенно этим не интересовалась.

Я научилась понимать язык тела Айрис и наблюдать за её глазами, что слегка успокаивало. Доброжелательные советчики навешивали на меня чувство вины: я чересчур опекала дочь, предвосхищая её потребности и желания. Они говорили, что, захотев чего-либо, она должна попытаться сделать это сама, а мне следует приходить на помощь только в случае неудачи. Возможно, это вынудит её к общению. Вот только они не знали: я уже неоднократно пыталась действовать по данной схеме, но это вызывало у Айрис такие страдания, что я не могла со всем этим справиться в собственном сонном состоянии. Конечно, легко судить и осуждать со стороны, не видя всей ситуации в целом, ведь только родители знают, как на самом деле обстоят дела. Неловкость, которую я испытывала все те месяцы, вылилась в быстрый и мощный всплеск. Что происходит с моей дочерью?

* * ** * *

В четыре месяца Айрис увлекалась не только своими книгами, но и Томом и Джерри. Она могла смотреть эти мультики бесконечно. К тому времени, как ей исполнился год, мы собрали все старые серии Тома и Джерри. Они приносили дочке столько удовольствия, что я не видела в них ничего дурного. Я знала её нежную натуру достаточно хорошо, чтобы понимать: она не воспримет мультик буквально, но многие находили такую глубокую заинтересованность в «специфических» мультфильмах тревожащей. Айрис истерически смеялась над шутками, её ручки и ножки жили собственной жизнью, связанной с происходящим на экране. Этот восторг словно бы выходил за рамки доступного нам уровня восприятия. Музыка действовала на неё так же. Пока Айрис слушала её, дочкины руки порхали в воздухе, маленькие пальчики дрожали, двигаясь и чувствуя ритм. Её чувства словно усиливались, и порой так резко, что перерастали в эйфорию. Она могла сосредоточиться и ни на что не отвлекаться несколько часов. Мы наблюдали такую же реакцию, когда она смотрела на раскачиваемые ветром деревья или какое-то движение в воде и окружающем её мире. Когда Айрис находилась в таком состоянии, от неё было не оторваться: маленький ребёнок, мыслящий так, как мы могли только мечтать. Я понятия не имела, что это значит и почему происходит, но мы чувствовали, что она ощущает жизнь по-другому, не так, как мы.

* * ** * *

Иногда глубина, с которой Айрис видела мир, носила разрушительный характер. В обществе, среди болтовни и мельтешения, она либо отдалялась, либо огорчалась, безудержно рыдая, а если ничего не менялось, волновалась и сердилась. Её внимание к деталям и способность видеть огромное количество мелочей за короткий промежуток времени порой тоже утомляли. Входя в комнату, Айрис сразу всё подмечала, и стоило только передвинуть книжку или игрушку с того места, где она в последний раз её оставила, она сразу начинала переживать. Она смотрела туда, где теперь находилась её вещь, и даже начинала к ней тянуться, но потом, опустив руку, плакала, пока всё не возвращалось на свои места. Если Айрис не могла дотянуться до вещи, это только сильнее всё усложняло: она плакала, получая ещё большую травму, пока я, наконец, не обнаруживала, что именно передвинули. Некоторым вещам надлежало оставаться на своих местах на полу: если их сдвигали хотя бы на сантиметр, дочка замечала и передвигала обратно. Дело касалось не только игрушек и книжек, но и одежды, которую Айрис соглашалась носить: мягкие хлопковые ползунки, футболки и удобные мешковатые штаны, ничего с пуговицами, молниями, чрезмерными деталями или надписями. Колготки, носки и ботинки приравнивались к пыткам, о платьях можно было даже не вспоминать. Большую часть времени, когда мы выходили «в свет», Айрис принимали за мальчика, но не это меня тревожило. Обычные недели мамочек, заполненные свиданиями в песочнице и ясельными группами, обернулись для нас горем. Я собирала любимые игрушки и книжки в сумку, закрывая глаза и желая, чтобы сегодня, в кои-то веки, наша вылазка прошла, как надо, и чтобы Айрис насладилась жизнью, как другие дети, а не пряталась за пианино, раскладывая карандаши по порядку. Я хотела бы отвести взгляд, а потом снова повернуться и увидеть её улыбающейся. Ох, как я этого хотела, но никакие желания, скрещенные пальцы или надежда ничего не меняли, и я снова оказывалась в машине после очередной провальной попытки насладиться обычной жизнью. Айрис ужасно огорчилась, когда другой ребёнок подошёл к ней слишком близко, а потом пряталась за пианино, заинтересовавшись крошечным пятнышком на ковре. Мне пришлось отвезти её домой. Сколько ещё раз повторится подобное?

Однажды, когда Айрис исполнилось полтора года, после очередной изнурительной попытки побыть в компании других детей я приняла решение. Айрис явно не нравилось такое времяпрепровождение, да и я чувствовала себя ужасно. Я пообещала ей прекратить, не желая, чтобы она снова мучилась, и надеясь на то, что мы как-нибудь разберёмся. Я думала обо всех предпринятых попытках: о том, как я в сонном состоянии согласилась записаться на полный курс детской физкультуры, и как Айрис сосредотачивалась на чём угодно, только не на забавных штуковинах прямо перед ней; как она выискивала малейшие несовершенства на игровых ковриках и изучала их в мельчайших подробностях, пока остальные дети носились по комнате, играя на брёвнах, горках и батутах. Если Айрис не зацикливалась на каких-нибудь мелких деталях, дочку можно было найти у теннисной сетки, изучающей её хитросплетение. Она делала всё, только чтобы не попадать в толпу. Время собираться в круг оказалось наиболее мучительным мероприятием, и мы сбегали с него, вопя на весь коридор. Едва оказавшись снаружи, Айрис переставала плакать, и мир восстанавливался. Ей не терпелось сбежать, вернувшись в нашу безопасную машину, и я начала чувствовать себя так же.

Я больше не могла выносить взгляды других родителей: сначала жалостливые, а потом недовольные, что мы портим компанию. Мы словно стали изгоями за то, чего не могли ни объяснить, ни понять. Единственное, что я знала – мы никуда не вписываемся. Никуда, где находились обычные малыши. Нам даже на площадке в парке приходилось нелегко. Пока остальные малыши радостно скатывались с горки, подталкиваемые мамочками, качались на качелях, играли в песочнице или кружились на карусели, Айрис изучала гайки и болты, на которых держались аттракционы. Она мало интересовалась каруселями, стремясь к знаниям, желая выяснить, как всё это работает. Каждый раз мы повторяли одну и ту же программу: обходя парк, Айрис посещала те же места в том же порядке, указывая мне, куда хочет отправиться дальше. У нас получилось «подружиться» с качелями, но строго определёнными, и остальные матери не понимали, с какой стати должны пересаживать своих детей на другие, чтобы девочка покачалась на любимых. Айрис так привязалась к этим качелям из-за одной простой детали: на «её» качелях звенья цепи соединялись ровно, а на других – грубовато, а она очень ценила тактильные ощущения.

Я начала водить Айрис в парк в неходовое время, чтобы обезопасить её качели, и обнаружила, что она не так переживает, когда вокруг поменьше народа – и мы стали ранними пташками. Нашим единственным противником по утрам стал шагающий через парк дворник, но он не задерживался надолго, и Айрис понимала, что он скоро уйдёт. Она зарывалась головой в мою куртку, и я защищала её от нежелательного шума. Айрис тяжело принимала непредсказуемость жизни: дети неожиданно визжали или кричали, автомобили сигналили, люди болтали и перекрикивались с друзьями или детьми, стоящими слишком далеко; то тут, то там на разные лады звонили мобильные телефоны. Когда мы заходили в кафе, кофеварки шипели и лязгали, столовые приборы звякали, стулья скребли об пол. Айрис отшатывалась и плакала от навязчивых звуков.

* * *

Музыка на рассвете, акрил, март 2013

* * *

После воскресного обеда у моих родителей, если папа смотрел Формулу-1, включив звук на полную мощность, Айрис или становилась гиперактивной, или расстраивалась. Я ничего не могла с собой поделать, но в подобных сложных ситуациях чувствовала желание схватить её в охапку и отвезти домой, где я, по крайней мере, имела возможность хоть как-то контролировать шум. Это чувство привело к нашей многонедельной изоляции: мы старались избегать общественных мест. Я чувствовала, что всё сильнее и сильнее отрываюсь от внешнего мира. Я, по-прежнему напряжённо занимаясь свадебной фотографией, большинство выходных проводила на встречах и свадьбах; меня кидало из крайности в крайность: от изматывающего общения, диктуемого работой, до полного отшельничества в будние дни. Больше всего Айрис нравилось быть дома или проверять места для проведения свадеб и фотосессий, осматривая церкви и сады. Вскоре стало ясно, насколько Айрис любит проводить время на природе: только здесь она могла обойтись без своих книжек. Там она была счастлива, и я, как оказалось, тоже. Любуясь цветами, я рассказывала дочери обо всём, что мы видели. Прогулки также приносили удовольствие: я ежедневно толкала коляску Айрис по просёлочным дорогам, а она глядела на небо.

Увы, в каждой бочке мёда есть ложка дёгтя. Айрис не хотела обуваться и даже надевать носки. В холодную погоду я с горечью ловила на себе неодобрительные взгляды, прекрасно понимая, что думают окружающие, когда я в который раз пыталась прикрыть маленькие розовые ножки одеяльцем, а они выныривали из-под него, словно чёртики из коробочки, полные решимости насладиться прохладным воздухом.

Летом 2010 года, когда Айрис исполнилось десять месяцев, мы перепробовали с ней всевозможные мероприятия и экскурсии, но с тем же успехом. Проблема заключалась в нежелании находиться в компании других людей, особенно своего возраста. Их случайные поступки и непоследовательность глубоко тревожили дочку. Я начала искать ответ на вопрос, почему Айрис так непросто живётся. Пи Джей, проведя дома пару экспериментов, убедился, что дело не в слухе.

* * ** * *

В июне настали тяжёлые времена – Пи Джей потерял отца. Его смерть явилась шоком для всех, и мой муж, конечно, горевал. Он занялся организацией похорон, потом разделом имущества, управляя всеми делами. Мне не хотелось обременять его ничем другим, так что некоторое время я вела поиски ответов одна.

* * ** * *

Мне повезло, что меня поддерживала мама. Однажды я появилась на пороге её дома в слезах после игр в песочнице: непохожесть Айрис стало невозможно отрицать. Я словно бы столкнулась с реальностью: что-то серьёзное было не так. Я и раньше беспокоилась, но надеялась, что ей просто нужно время. Айрис всё заметнее отставала от своих сверстников, и чем сильнее мы притворялись перед другими, что всё хорошо, тем хуже я себя чувствовала. Я словно жила двойной жизнью, утверждая то, что люди хотели от меня услышать: всё хорошо, с нами всё в порядке. За улыбкой я старалась скрыть, как на самом деле себя чувствую; но я больше не могла улыбаться. Раньше было легче: Айрис казалась такой милашкой, что у всех теплело на сердце, стоило только её увидеть, и для странного поведения всегда находился благовидный предлог: «Она плохо спала», «режутся зубки», «болит животик», «я забыла её любимую игрушку». Но я балансировала на грани и больше не могла притворяться.

Хотя мы полагали, что Айрис нас слышит, полностью отмести проблему со слухом пока не могли: ведь это объяснило бы и её поведение и задержку речи. Дочка по-прежнему не говорила ничего, кроме «мама» и «папа». Если честно, она регрессировала, и мы больше не слышали от неё никаких звуков. Она общалась при помощи нескольких жестов и вела себя очень самостоятельно в отличие от своих сверстников, уже выучивших много слов и начавших складывать их в короткие предложения. Айрис едва ли хотела нашего внимания; большую часть времени, если мы пытались с ней пообщаться, она плакала или отодвигалась, и стала относиться настороженнее ко всем, кроме меня. Когда мы оставались одни, и в доме воцарялась тишина, я понимала, какой она могла бы быть, но это случалось всё реже и реже.

Мне всегда приходилось кормить Айрис с левой стороны, и чтобы никого не оказывалось поблизости. Это началось с грудного вскармливания, а теперь продолжилось со всем, что мы пытались ей дать, даже с бутылочкой воды. Дочка стала очень чувствительной. Нежелание общаться и страх людных мест были явными.

Мы решили начать с испытания её слуха. В местной больнице Айрис усыпили и прикрепили к голове электроды, чтобы уловить сигналы, создаваемые внутренним ухом. Эти сигналы проходят по нервам к стволу головного мозга, а потом – в мозг.

Мы ждали, пока Айрис проснётся после исследования, а врачи анализировали данные. Я не могла не думать обо всём прочитанном и о том, что же нам делать, если дочка окажется глухой. Я даже начала изучать язык жестов, но то, с чем мы могли столкнуться, меня очень тревожило. Одно дело – читать статьи в интернете, и совсем другое, если это станет нашей жизнью, жизнью Айрис. Мысль о том, что всё это время она не слышала моего голоса, разбивала мне сердце. Я не знала, как связаться с дочерью: она жила в своём собственном мире, а я чувствовала себя беспомощной без голоса. И обескураженной. Тогда почему на неё так действует музыка? Она ощущает вибрации? Поэтому Айрис растёт настолько восприимчивой? Она чувствует музыку пальцами?

Зал ожидания давил на меня, и я ходила туда-сюда по коридору. Мне ужасно хотелось быстрее уехать, но мы не могли бросить дело на полпути: мне следовало оставаться сильной ради Айрис. Когда она проснулась, я погладила дочку по лбу и сказала, что люблю её и что всё будет хорошо, вот только от непонимания, слышит ли она меня, хотелось плакать.

Потом пришла доктор с результатами. На это мы и надеялись: оказалось, Айрис слышит даже лучше нормы. Она всё прекрасно слышит.

Мы получили ответ на свой вопрос и жизнь на некоторое время изменилась. Профессионалы больше ничего не предпринимали, и нашу семью охватило чувство облегчения, что у Айрис всё хорошо со слухом: настала краткая передышка от беспокойства и неопределённости. Вот только из-за этого недолгого послабления справиться с тем, что ждало нас впереди, оказалось ещё тяжелее.

Мы решили устроить себе каникулы. Айрис была совсем крошкой – ей и двух лет не исполнилось – и любила природу, так что мы решили отправиться в Корнуолл. В мае 2011 года, накануне праздников, проехав 310 миль, мы очутились в очень красивом прибрежном районе. Машину мы забили до краёв. Мне казалось, что в багажник уместились все детские книжки и игрушки, а ещё ведёрки и лопатки. Я вспоминала о своих первых каникулах на острове Уайт: как мы с братом веселились на пляже, возводя замки из песка, плескались, исследовали и разглядывали каменистые заводи.

Дорога сделалась однополосной и, в последний раз повернув, мы бросили первый взгляд на побережье. Море было бирюзовым, а суровый пейзаж – волнующим.

Мы ехали, пытаясь отыскать наш коттедж. Айрис очень хорошо вела себя в пути, но мы все уже устали: не терпелось размять ноги и выпить чашечку чая, любуясь прекрасным видом. Однако коттедж всё никак не находился. В конце концов, мы поехали к дому владельца, и потом пришлось возвращаться, разыскивая правильный поворот. Дорога была крутой и извилистой, и когда Пи Джей развернулся, машина съехала с насыпи, и мы оказались в сложном положении: заднее колесо с пассажирской стороны метра на полтора зависло в воздухе над крутым склоном, не очень далеко от скалы.

– Приехали! – язвительно проворчала я, рассердившись и расстроившись. – И что теперь?

– Думаю, вам двоим лучше осторожно вылезти, – ошарашенно ответил Пи Джей.

Повернувшись назад, я вытащила Айрис из её креслица, передала мужу и медленно открыла дверь. Я вылезла, а потом перенесла Айрис в безопасное место. Пи Джей тоже вылез из машины, и мы уселись, глядя на развернувшуюся перед нами глупую сцену: мой автомобиль с днищем наружу и потрясающий вид на послеполуденное солнце. Я огорчилась, что начало нашего отпуска оказалось немного подпорчено. Конечно, я обрадовалась, что всё обошлось, но и волновалась: после домашней бессонницы мы так ждали этих столь необходимых перемен. В поездке я рассчитывала как следует отдохнуть, а вместо этого мы оказались перед лицом очередной на первый взгляд неразрешимой проблемы.

Сначала мы хотели найти местного фермера с трактором, но потом пришли к выводу, что лучше всего обратиться в Автомобильную ассоциацию; это могло занять некоторое время, но нам не хотелось начинать каникулы, раздражая соседей. Я старалась сохранять спокойствие ради Айрис, и мы с ней отправились в коттедж, а Пи Джей позвонил в Автомобильную ассоциацию и попросил о помощи. Несколько часов спустя машина снова встала на все четыре колеса, мы наконец-таки распаковались, и наш отпуск начался.

Чтобы загладить это катастрофическое прибытие, Пи Джей предложил вечернюю прогулку к морю. Мы посадили Айрис в рюкзак-кенгуру и отправились по живописной прибрежной тропинке к пляжу. Солнце опустилось, над грохочущими волнами стоял золотой туман, а мы шли по песку. Айрис устала, но держалась на отцовской спине. Величественная морская красота заставила меня обо всём позабыть, и, умиротворённые, мы отправились обратно к коттеджу.

Дни наполнились взлётами и падениями. Айрис впервые прошлась без поддержки, что стало настоящим прорывом. Какое-то время мы надеялись, что она начнёт ходить, поскольку это было очередной представляющей интерес вехой, и мы не могли нарадоваться, наблюдая, как дочка сама ходит по кухне. Блаженный момент оказался сладким, но коротким: совсем скоро мы осознали, что совершенно не подготовились к этому событию. Я не взяла никаких приспособлений – никаких лестничных ограждений – плюс мы арендовали коттедж на краю обрыва, потому что на тот момент Айрис не умела ходить без посторонней помощи.

Ночи здесь проходили ещё тяжелее, чем дома. Не могу вспомнить, чтобы за все каникулы она спала дольше часа. Наши привычки изменились, и такой поворот событий Айрис явно не нравился. Ночью я обнаруживала её сидящей неподвижно, уставившейся в пространство отсутствующим взглядом. Она не реагировала, если с ней заговаривали. Заснуть Айрис могла, только находясь рядом со мной; я стала внимательнее следить, в какие игрушки она играет и что смотрит. Дочка раз за разом смотрела одни и те же мультфильмы, и беспокоилась, если в руке не оказывалось карандаша. Карандаш был последним в череде предметов, которые Айрис хотелось держать; они словно гарантировали ей безопасность.

В один из дней Пи Джей захотел отправиться понырять и посмотреть на гигантских акул. Мы пошли в магазин для дайвинга вместе с Айрис – Пи Джей брал костюм напрокат, – но только потому, что там больше никого не было. Потом решили продолжить собственное маленькое приключение, вот только получилось не очень.

* * ** * *

Мы с Айрис съездили в местный город, полный причудливых магазинов. Могу лишь голословно заявлять об их причудливости: порог большинства из них мне так и не удалось переступить. Как только я хотела войти в магазин, Айрис превращалась в… морскую звезду: расставляла руки и ноги, цепляясь за косяк. Она становилась удивительно сильной и кричала, если я её подталкивала. Если бы это не выглядело так комично, я бы не удержалась от слёз. В конце концов мы вернулась к багажнику машины, которая сейчас напоминала импровизированную детскую с библиотекой и одеяльцем. Я припарковалась на одной из высокоскальных парковок, и именно там я осознала, какой замкнутой становилась дочка, когда меня не было дома.

* * *

Солнечные лепестки,акрил, январь 2014

* * *

Я оказалась без поддержки матери, приносящей еду, и надёжного уединения нашего сада. Нам приходилось посещать невозможные для Айрис места вроде магазинов и ресторанов, и она плакала каждый раз, когда кто-нибудь оказывался слишком близко или становилось слишком шумно.

Тогда я задумалась, зачем мы вообще затеяли эту поездку. Чтобы убежать от проблем? Притвориться, что живём правильной жизнью? Разумеется, нам это не удалось. Но самое страшное заключалось в том, что я не понимала, с чем мы столкнулись. Никто не мог мне ответить. Всё, что я получила – советы, тонны родительских советов, большинство из которых оказались просто бесполезными.

Ожидая Пи Джея с дайвинга, я припарковала машину. Не знаю, было ли это связано с невероятно крутой дорогой до моря или с опасениями за Айрис, но я вдруг поняла, что безумно устала. Хотелось лечь спать, забыв обо всём, а, проснувшись, обнаружить себя живущей жизнью своей мечты. Ну, может, не совсем такой, как мечталось, – я понимала, что не все мечты сбываются, – но мне бы очень хотелось, чтобы однажды мы смогли насладиться тем, что даётся другим без особых усилий. Я целую вечность не спала нормально и уже плохо соображала, но подсознательно понимала: сАйрис что-то происходит, и что – надо выяснить.

Появился Пи Джей, перебросил своё оборудование в багажник и, поцеловав Айрис, поменялся со мной местами, сев за руль.

– Как всё прошло? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал жизнерадостно и восторженно.

– Отлично! Мы шли на лодке минут тридцать. Капитан предупредил, что акул можем и не встретить, а потом мы увидели трёх! Одна заинтересовалась лодкой, и когда стало безопасно высунуться, я увидел, как ко мне плывёт самая большая. Она распахнула огромную пасть, а потом проплыла прямо подо мной, и сверху я всё рассмотрел.

– Большие попались?

– Метров восемь… А как прошёл ваш день?

– Так себе. – Я снова посмотрела на Айрис, уткнувшуюся в свою азбуку. – Расскажи что-нибудь ещё. Вода холодная?

– Ледяная. Через некоторое время даже голова заболела, поэтому опускаться головой вниз получалось очень недолго, но оно того стоило.

Я слушала Пи Джея, с упоением рассказывающего о своём невероятном приключении, изо всех сил стараясь разделить его волнение: в конце концов, он получил уникальный опыт: увидел гигантских акул, и, судя по голосу, встреча была умопомрачительной, я же чувствовала сильнейший упадок сил.

Мы очень старались, но всё равно многое из того, что мы делали, казалось, расстраивало Айрис. Временами она становилась очень ласковой, прижималась и обнимала меня, но не Пи Джея. Ему было нелегко общаться с дочкой, когда он не служил какой-то определённой цели, например, если она не ехала на нём в рюкзаке-кенгуру. Когда Айрис отталкивала папу дома, ему всегда находилось, на что отвлечься, но в маленьком коттедже не было никого, кроме нас троих, и никакой работы, которая могла бы всё сгладить.

Однажды, когда Пи Джей сел рядом, дочка замахала рукой, а потом выпихнула его из своего пространства.

– Что такое, Айрис? – Он попытался её обнять, но она снова оттолкнула его, ударившись в слёзы.

Я жестом показала ему отойти от нас.

– Она не хочет, чтобы ты там сидел.

– И где же мне тогда сесть? – Пи Джей ушёл на кухню, явно волнуясь.

Я его понимала: в нашем распоряжении оказались всего один диван и весьма неудобный стул. Я знала, как обидно, когда тебя гонят, но не хотела, чтобы Айрис расстраивалась. Моей первой реакцией всегда оказывалось решить проблему, а для этого так часто приходилось отсылать Пи Джея, что я боялась, как бы он ещё сильнее от нас не отдалился. Со стороны походило, словно мы обе от него отказываемся, но я слишком устала, чтобы поддерживать мир в семье. В более трудные времена Пи Джей замечал, что Айрис всё равно, рядом он или нет, но я этому не верила: я видела, что она его любит. Однако утешаться этим оказалось непросто, особенно когда наши старания так часто выходили боком. Если мы пытались вклиниться в её игры, это обычно заканчивалось слезами, и порой с обеих сторон.

Айрис ненавидела ощущение песка на ногах и дико кричала, когда я пыталась поставить её на пляже. Мне хотелось сбросить яркое ведёрко и лопатку со скалы. Они постоянно напоминали о ещё одном детском опыте, который она упустила, ещё одной стороне нашей жизни, в которой я потерпела неудачу. Дочка выглядела счастливой только в кенгурушке у Пи Джея за спиной. Айрис расставляла руки и ноги, широко растопыривая пальцы, чтобы насладиться бризом.

Мне пришлось признать поражение, и мы вернулись домой на несколько дней раньше срока, чтобы восстановить силы и придумать, что делать дальше. Я нуждалась в ответах.

От многих капризов и повадок мы могли, посмеявшись, отмахнуться, но отрицать другие не получалось. Пи Джей считал, что она отстаёт в некоторых областях, например, в речи, но он слышал от родственников, что в этом нет ничего страшного, поэтому поначалу беспокоился не так сильно, как я. Беспечно полагая, что она быстро всё наверстает, он с безграничной любовью смотрел, как Айрис утыкалась в свои книжки. Обычно он проводил время с ней, когда я работала, а значит, её поведению находилось правдоподобное оправдание: она не любила перемен и ждала моего возвращения, но я-то знала, что ни одно из этих объяснений не доходит до сути проблемы. Айрис заслонялась от мира своими книжками, и я опасалась, что если ничего не предпринимать, станет слишком поздно. Она потеряла многие социальные навыки, которые приобрела, когда была младше. Были времена, когда она истерично хихикала над Пи Джеем, если он делал что-нибудь глупое: удерживал какой-либо предмет на голове или щекотал её; порой она улыбалась и смотрела прямо на меня через объектив камеры.

Больше такого не случалось. Теперь она не обращала на меня внимания, когда я пыталась её фотографировать. До дочки стало как никогда трудно достучаться. Даже обнимались реже: только когда Айрис уставала и хотела спать. Если я пыталась заставить её посмотреть на меня, она или отворачивалась, или утыкалась в свои книжки. Я задумывалась, не потому ли Айрис так их любила, что книги предоставляли ей выход и открывали дверь в мир, где от неё ничего не требовали, и который она могла спокойно, без давления исследовать. Все казались такими довольными и покладистыми, когда у неё на коленях лежала книга, к тому же это давало ей возможность избежать зрительного контакта. Я уже и не помнила, когда она в последний раз хоть что-нибудь говорила или пыталась говорить.

Однажды ночью я нашла ответ. Дом погрузился в тишину, Айрис наконец-то заснула, и я приступила к своему ежевечернему ритуалу: забралась в кровать с мобильником Пи Джея – тут тебе и интернет, и мягкое одеяло. Я искала ответы, в душе подозревая, что Айрис серьёзно отличается от остальных детей.

В голове крутились постоянные вопросы и огорчения, побуждая меня пытаться найти зацепку. Около половины третьего утра я почувствовала себя беспомощной и одинокой. На одном родительском форуме я читала историю о ребёнке, удивительно похожем на Айрис. Пост был двухлетней давности. Я читала, перепрыгивая через посты других мамочек, пока не наткнулась на список характеристик, обозначенных красными флажками. Глаза наполнились слезами: почти все пункты из этого списка оказывались «моими». Наконец, с трудом различая что-либо сквозь пелену слёз, я дошла до слова «аутизм». Не совсем понимая его смысл, я тем не менее уже знала, что оно полностью изменит нашу жизнь. Страх и неуверенность вытеснили из моей головы будущее нашей дочери, каким я его видела до этого. Я тут же разбудила Пи Джея.

– Что случилось? – глядя на меня, спросил муж, положив руку мне на плечо. Мои глаза опухли от слёз и, вытерев их, я передала ему телефон. – Что там такое?

– Просто прочитай.

Читая, Пи Джей сидел в кровати, потом встал и принялся расхаживать по комнате.

* * ** * *

– Но я даже не знаю, что это значит. Что такое аутизм?

– Я тоже не знала. То есть думала, что знаю, но мне пришлось посмотреть. – Я снова расплакалась. – На большинстве сайтов сказано, что это не лечится; это пожизненное состояние. Мы ничего не сможем сделать. Но должно же быть что-то. Хоть что-то.

– Послушай, мы ведь ещё не знаем наверняка. Мы можем ошибаться. Айрис просто отстаёт в некоторых областях.

– Посмотри на список. Это ответ, который мы пытаемся найти. Я уверена. Она не реагирует на своё имя, избегает зрительного контакта, не говорит и расстраивается из-за незначительных изменений. Она зацикливается, хлопает в ладоши, когда волнуется, расстраивается от звуков, играет одна, не интересуется другими. Это не «понарошку». Она гиперактивна, у неё проблемы со сном.

К моему облегчению Пи Джей не стал отмахиваться своим извечным позитивом. Он слушал меня и был крайне серьёзен.

– Верно, – кивнул он. – Я завтра же позвоню доктору. Попробуем показать её специалисту. Должен же найтись кто-то, кто сможет нам помочь.

Теперь всё то, что мы наблюдали в характере и поведении Айрис, стало понятнее. Я наконец-то заснула, уверенная: утром мы обязательно договоримся о приёме, чтобы Айрис поставили диагноз.

* * ** * *

Купрос, акрил, январь 2014

* * *

Я давно не чувствовала такой уверенности и надежды, как сегодня утром. Прошлой ночью, сделав открытие, я испугалась, теперь же ощущаю силу. Наконец-то я получила ответ и могу действовать. Так долго я чувствовала себя беспомощной и ставила под сомнение каждый свой шаг. Теперь можно сосредоточиться и переломить ситуацию. Знаю: то, что я прочитала прошлой ночью, обещает неутешительные прогнозы на будущее, но пока есть надежда, я буду за неё держаться.

Айрис проснулась всего спустя час, как я легла, и сейчас она лежит рядом и, к моему удовольствию, сладко спит. Её румяная щёчка покоится у меня на ладони, ротик чуть приоткрыт. Я чувствую её дыхание на своей коже, словно уютное одеяло, мерные тёплые дуновения воз духа обнадёживают и успокаивают. Она шевелится и цепляется своей рукой за мою. Я хочу удержать этот миг, пока жизнь не потечёт своим чередом.

Длинные ресницы Айрис встрепенулись, и она поглядела на меня своими изумительными глазами. Я хочу объяснить ей, что всё будет хорошо, что мы защитим её и выясним, как помочь, но знаю: мне стоит только заговорить, и я её потеряю. Айрис отвернётся и отстранится, поэтому я дорожу каждой секундой, пока её взгляд переплетается с моим, и обнимаю дочку только тогда, когда её глаза закрываются, и Айрис снова проваливается в сон.



Три

Выстроить в голове план и следовать ему, предпринимая всё возможное, чтобы Айрис поставили диагноз, – это одно, но мы и подумать не могли о сопротивлении «системы»: черепаший темп, бесконечная беготня, чтобы договориться о приёме, и целая куча тестов. Это было нужно для того, чтобы Айрис дали справку хотя бы с формальным диагнозом, и мы имели возможность прорваться к логопедам-дефектологам и трудотерапевтам. Меня словно затягивало в болото, когда я пыталась понять все эти непонятные термины и сокращения: ASC, PDD, HFA, PECS, ABA, TEACCH, DIR, SLT, ОТ, SI, PT, AIT. Даже просто читать это оказалось невероятно утомительно: почти всё было совершенно не знакомо, и постоянно приходилось выискивать, что это означает. Словно мы с Айрис боролись с миром, полным шифров.

Я облазила весь интернет и накупила множество книг по аутизму, смотрела фильмы, ходила на лекции и постепенно начала погружаться в тему. Мою кровать завалили груды книг с заложенными клочками бумажек страницами: импровизированными закладками на самых важных местах. На тот момент я могла сказать, что аутизм и правда очень нелегко описать, потому что у всех он проявляется по-своему. Некоторые описывают его как совокупность трёх тесно связанных между собой отклонений развития: нарушение социального взаимодействия (нет потребности в общении с другими людьми); проблемы речевой и неречевой коммуникации (жесты, мимика); и предпочтение привычной окружающей обстановки, в том числе для игр, повторяющиеся действия. В книгах давалась треугольная диаграмма: три группы признаков, которые я перечислила выше, а в середине, где они сходились, – слово «аутизм». Всё эти три группы влияют на то, как человек воспринимает мир. Когда ребёнок, подобный Айрис, заходит в комнату, все его чувства порой перекрывает зрительный канал. Такие дети подмечают мельчайшие детали, воспринимая всё единым целым, поэтому «бонусы» вроде разговаривающих взрослых или мельтешащих детей расстраивают их, вызывая желание побыть в одиночестве.

Я осознала, что в поведении Айрис не крылось ничего необычного, и большая часть её поступков – реакция на то, что происходит вокруг. Например, когда она быстро хлопает в ладоши, если чем-то взволнована или счастлива. Для обозначения этого состояния существует термин: «самостимуляция» – высвобождение энергии повторяющимися движениями, помогающее успокоиться.

Я пыталась не думать о том, что Айрис никогда не сможет жить самостоятельно, обходиться без помощи, и возможно, никогда не заговорит. Ни один взрослый аутист не походит один на другого: кто-то, обладая такими же разнообразными возможностями, как и у всех остальных, строит фантастическую карьеру и обзаводится семьёй, а кто-то живёт на содержании в интернате, не в силах ни заботиться о себе, ни общаться с другими людьми.

Я не могла понять, что ждёт нас с Айрис. Каждый раз, думая об этом, я начинала плакать. Я не понимала, почему это произошло именно с ней, и жаждала получить ответы на свои вопросы. Но чем больше узнавала, тем острее понимала, что никаких конкретных ответов не существует. Каждое новое обследование противоречило предыдущему, и на его основе предлагалось совершенно другое лечение. Необходимо было выяснить конкретные причины болезни дочери и конкретное лечение, которое ей поможет, а это оказалось сложной задачкой.

Насколько глубоки аутичные черты у Айрис? Какой бы она была без этого диагноза? Является ли определённое поведение или черта аутическими, или это нам так только кажется? Может, это передалось дочке от меня? Я не люблю шумных компаний, как и Пи Джей. Он с пол-оборота зацикливается на идее или определённом способе что-либо делать и тоже держится подальше от суеты. К тому же, мы оба предпочитали работать дома, вдали от социума. Аутизм – наследственное заболевание? Если у нас будут ещё дети, они тоже окажутся аутистами? Столько вопросов.

* * ** * *

Читая о том, каково это, когда твоему ребёнку ставят подобный диагноз, я порой ужасно злилась. Родители писали, что проходили через символический траур, прощаясь с тем ребёнком, каким они его себе представляли. Я не могла вообразить траура по Айрис – это звучало бы так, словно мы от неё отреклись. А ведь она здесь. Моя невероятно восприимчивая, забавная, красивая, любознательная девочка здесь, с нами, и нуждается в том, чтобы мы в неё поверили. Сама мысль об этом заставляла меня вставать каждую ночь, изучая и исследуя. Дело не в том, что я не принимала ситуацию; совсем наоборот, я видела всё яснее ясного и понимала, какой непростой путь ждёт нас впереди. Но я знала, что надо держаться. Каким бы ни было состояние Айрис, это не означало, что она не сможет разделить с нами наши мечты, и я собиралась сделать всё, что для этого необходимо.

* * *

Затишье,акрил, апрель 2014

* * *

Мы не сдавались, как бы тяжело нам ни приходилось. Пи Джей множество раз приходил мне на помощь, и когда я слишком уставала, чтобы заниматься бумажной волокитой, брал её на себя. Очереди на диагностику оказались длиннющими, и мы быстро поняли: если мы хотим помочь Айрис, не надо сидеть, сложа руки, ожидая диагноза. Нам сказали: прежде чем нас примет специалист, может пройти месяцев шесть, и это в лучшем случае – иногда ожидание длится год, а то и дольше. Пугающая новость, ведь всё, что я читала, подтверждало мои собственные мысли о важности раннего – чем быстрее, тем лучше, – вмешательства.

Я изучала различные безопасные методики и терапии. Каждую ночь я подолгу читала, как подтянуть Айрис игровой терапией под названием Floortime или Son-Rise. Они пришлись мне по душе, напомнив о том, как я училась общаться с лошадьми. Согласно этим методикам необходимо налаживать связь, используя «индивидуальный язык» пациента, добиваясь невербального общения, включающего улыбки, взгляды, тыканье пальцем, жесты и неподдельную радость, вызванную общими интересами. Эти чудесные моменты социального общения могут отсутствовать или быть менее очевидными у детей с аутизмом. Как в «заклинании лошадей», технике, которую я использовала со своими лошадьми: там тоже всё строилось на внимательном наблюдении за языком тела. Все действия рассматривались как целенаправленные и не подлежащие игнорированию. Сначала вы следите за достижениями ребёнка, выясняя, что его интересует: и я наблюдала за Айрис, делая заметки о природе, игрушках, текстурах, цветах и вещах, которые она долго изучала или подпрыгивала от восторга, увидев их. С головой погружаясь в эти занятия, я стала лучше понимать, почему её интересуют именно эти вещи или явления. Я познакомилась с простым удовольствием от прикосновений: сидя рядом, мы аккуратно пробегали пальцами по поверхности медного рельефа статуэтки, привезённой моей бабушкой из Африки. Я чувствовала холодный металл, и ощущения были спокойными и приятными, необычные текстуры словно бы услаждали пальцы. Я наслаждалась идеально круглой формой мяча в бассейне с шариками и чувствовала вес пластилина, просто сжимая его в ладонях, или ощущала, как на руку сыплется песок.

Я думала о том, как использовать полученную информацию. Необходимо было придумать занятие на основе результатов наблюдений за реакциями Айрис, что позволило бы ей включаться в игру на комфортных для неё условиях и испытывать от занятий радость. Во время таких занятий нужно обращать внимание на сильные, а не слабые стороны Айрис и развивать их. Это основа для понимания ребёнка и создания комплексной программы, учитывающей его индивидуальные особенности.

Некоторые аспекты программы Son-Rise обрели для меня особый смысл: например, я поверила, что навязчивые движения, такие, как раскачивание, или необычное поведение у детей-аутистов происходят не на ровном месте. Такие дети иначе воспринимают окружающий мир и иначе справляются с нагрузкой на органы чувств. И дабы они лучше справлялись, нужно перестроить окружающую среду так, чтобы ребёнок мог быстрее успокоиться и вернуться к обычной жизни. Это намного эффективнее, чем пресекать подобное поведение.

Айрис стимулировала себя прыжками, и пусть я пока не понимала причины подобного поведения, я могла помочь ей. Мы положили на пол её детской матрас, а в мой кабинет поставили маленький батут. Теперь у дочки было достаточно мест, где она могла вдоволь попрыгать.

На ближайшее будущее я поставила себе несколько целей и задач. Сначала нужно было добиться, чтобы Айрис, погруженная в свою особую игру, позволила мне участвовать в ней и начала со мной в этой игре взаимодействовать. Обычно она выпихивала всех из своего личного пространства и даже из комнаты. В основном дочка брала кого-либо за руку, только для того чтобы вывести за дверь, а потом убегала обратно. Сначала это казалось забавным, но потом превратилось в рутину. Это и стало моей первой целью. Я хотела, чтобы мы делали что-нибудь вместе: сосредоточившись на одних и тех же вещах, достигли так называемого «совместного внимания». Для начала я хотела уговорить Айрис реагировать на меня, поддерживать совместное внимание и участие, надеясь, что со временем она расширит границы своего мира. Дочке предстояло научиться открыто глядеть на меня, самое главное – на моё лицо. Вербальные навыки Айрис не улучшались: она не могла смотреть мне в глаза, но наблюдала, как шевелятся мои губы, когда я говорю. Недостаток речи, как я думаю, напрямую зависел от нежелания общаться с другими людьми: Айрис даже не смотрела на их лица. У неё не было тех речевых навыков, к которым постоянно прибегают малыши, когда хотят привлечь чьё-либо внимание.

Ещё одна цель заключалась в том, чтобы развить доступные Айрис возможности по максимуму, и поощрять общение, но я понимала, что до этого очень далеко. Поэтому я решила пока просто узнать Айрис так, как никогда раньше не пробовала. Я хотела последовать за ней и понять её мир, а не пытаться всё время заставить вписаться в наш.

Много ночей подряд мне снилось, как я работаю с лошадьми во Франции. Наш арабский скакун Дуо идеально подходил для конных выходных, потому что обожал бегать, да и обладал по-настоящему божественной парящей рысью и лёгким, покладистым нравом. Однако, сломав позвоночник, я больше не могла ездить ни на нём, ни на других лошадях. Вести бизнес, взвалив на себя всю работу и сопутствующие ей обязанности, оказалось невозможно. Мне пришлось думать о продаже лошадей, а значит, им надлежало пребывать в идеальном состоянии.

Чтобы поддерживать лошадей в форме, я работала с ними в загоне: без упряжи, просто лошадь и я. В то время я всё ещё носила пластиковый гипс и чувствовала слабость, поэтому не хотела рисковать: можно было получить травму, если одна из лошадей натянет верёвку или вожжи. Меня очень интересовали естественные взаимоотношения с лошадьми, и я прочитала множество книг на эту тему. Несколько лет назад я участвовала в семинаре Монти Робертса по «заклинанию лошадей» в Великобритании, где научилась «эквусу», молчаливому языку, строящемуся на жестах. Я много раз использовала эту технику, поэтому решила воспользоваться своей довольно-таки безрадостной ситуацией, чтобы попрактиковаться и узнать побольше о своих четвероногих друзьях. Уж коли это мои последние месяцы с ними, то я бы хотела, чтобы они получились великолепными и поучительными для нас всех.

Эквус – комбинация жестов и языка тела. Каждое ваше движение воспринимается животным: звук не играет ведущей роли в общении лошадей, а вот глаза их раз в пять больше человеческих и весьма чувствительны к движению. Лошади – визуалы, прямо как фотографы, к чьей братии я принадлежу. Они постоянно реагируют на то, что видят перед собой. В этом заключается важнейшая часть их выживания: остро осознавать своё окружение, всю обстановку и не отвлекаться. Вот почему со мной произошёл несчастный случай: Тесс испугалась пакетов в кустах. Она не шалила, просто приняла пакеты за притаившегося хищника – и у неё сработал древний инстинкт.

Я мечтала о былых деньках, вспоминая, как училась взаимодействовать с нашими лошадьми. Больше всего мне нравилось работать с Дуо. Его оказалось легко понимать, и я быстро научилась читать язык его тела и общаться с ним. Через некоторое время я даже перестала пользоваться голосом. Я могла попросить Дуо сменить аллюр, глядя на определённые части его тела, или немного изменив положение своего; попросить повернуть, слегка качнувшись в противоположную сторону. Это походило на танец, к тому же конь любил, когда его понимали, и радовался занятиям. С каждым днём становилось всё легче и легче, пока однажды я не подумала, что это так же просто, как телефонный разговор с подругой.

Поначалу я поднимала Дуо в галоп или рысь по загону, наблюдая за его жестами, и начинала с ушей, которые очень много могли о нём рассказать. Однажды он слушал меня в загоне, и то ухо, которое было ближе ко мне, словно бы на мне замкнулось. Потом, не чувствуя опасности, Дуо сделал круг шире, приблизившись ко мне. Я продолжала удерживать зрительный контакт, и конь, в конце концов, опустил голову, почти касаясь земли. Этого я и хотела, а когда отвела от него взгляд и опустила руки, согнувшись и уставившись в землю, Дуо подошёл ко мне и тихо встал позади, выжидая. Повернувшись, я погладила его по плечу и шее, а потом – по лбу, не глядя на него. Это значило «присоединяйся». Теперь я могла двигаться в любом направлении, и Дуо непременно последовал бы за мной. Я могла с лёгкостью попросить его пойти поработать в загоне. С этого момента он начал мне доверять, и работа с ним больше была не работой, а удовольствием.

* * *

Ариэн,акрил, апрель 2014

* * *

Существует множество способов тренировать лошадей. Самый популярный – дрессировать, отдавая приказы, награждая за послушание и наказывая за непослушание. Подобное не формирует между вами никаких отношений, но, как правило, быстро приводит к желаемому результату. Есть ещё один способ – просить, используя лошадиный язык. Как же радостно работать вместе и уважать друг друга! Мне бы хотелось вновь это испытать, но на сей раз с Айрис. Знаю, это может показаться странным – сравнивать лошадь с ребёнком, – но у нас с дочкой дела обстояли примерно так же: она реагировала и отвечала, но не инициировала общение.

У Айрис феноменальная память, она визуал, и потерять её доверие не составляет труда. Дочка весьма чувствительно относится к своему окружению и, как и лошади, постоянно отвлекается из-за способности видеть всё сразу и мгновенно замечать изменения. Для лошадей это вопрос выживания, а для Айрис подобная особенность стала недостатком: мою малышку настолько легко переполняли эмоции, что она могла растеряться из-за небольших перемен в окружающем мире. Использование схожих методов взаимодействия, основанных на моих наблюдениях и понимании того, как она воспринимает мир, не могло принести мгновенных результатов, но я хотела сделать всё возможное.

Так начались наши домашние сеансы терапии, на которых я, следуя за Айрис, потихоньку искала подход к дочери. Я сидела рядом с ней на полу и повторяла всё, что она делала. Поначалу она меня отталкивала, но потом приняла. Айрис даже нашла это забавным и оценила моё присутствие. Я по-прежнему осторожничала со зрительным контактом, зная, что он даётся ей очень нелегко, и вела себя как можно тише. Постепенно я научилась понимать, когда и как надолго могу присоединиться к игре Айрис, не нарушив комфорта дочки. Интересовалась и улыбалась, глядя на её любимые картинки в книжках, пробовала вещи на ощупь, поднося их к лицу, как она. Я подражала и следовала за ней, пока не понимала – достаточно. Сначала мы играли вместе всего по нескольку минут, потом – всё дольше и дольше.

Узнав, что нравится Айрис, я смогла наполнить этим её жизнь. Она любила книги, так что мы каждую неделю покупали новые на интересующие её темы. Дочке определённо нравились животные и книги с фактурными поверхностями. Наша библиотека расширялась, а с нею и коллекция сенсорных игрушек и других самодельных штучек вроде коробочек с разноцветным рисом, песком или тестом. Они явились заветными ключиками в её мир, позволившими мне приблизиться и выстроить прочные отношения с дочерью. Как же здорово, когда усилия не проходят даром! Айрис стало легче поддерживать зрительный контакт, и хотя никаких улучшений с речью и общением с другими людьми пока не наблюдалось, я чувствовала, что мы делаем важные шаги в нужном направлении. Она привечала моё присутствие рядом и радовалась проведённому вместе времени; даже начала сама привлекать моё внимание при помощи водяной ручки. Весьма захватывающее пополнение нашего набора: ручка, наполненная водой, и белый коврик, становящийся синим там, где она его касается. Высыхая, следы пропадают, и коврик снова готов к работе. Просто, но полезно. Вечный коврик для каракулей, и никакого беспорядка.

Айрис подталкивала мою руку, чтобы я начала рисовать, потом брала ручку и пробовала сама, а потом, закончив, снова передавала мне. Мы работали вместе, хотя и по мелочам, скорее всего, незаметным большинству людей или воспринимающимися ими как само собой разумеющееся, но для меня эти мелочи казались огромными, и я ликовала. Каждый раз, когда дочка принимала меня в свою игру или хотела, чтобы я к ней присоединилась, мне казалось, что я выиграла сказочный приз, и в голове словно гремел праздничный салют. Мне хотелось сделать круг почёта, пробежавшись по комнате, но я позволяла себе только улыбаться и хвалить Айрис.

Айрис интересовалась карандашами, ручками и мелками и могла играть с ними часами. Большую часть времени стены в доме покрывали каракули, я уже сбилась со счёта, сколько раз их пришлось перекрашивать. Поменяв отношение к этому, я поняла, что должна поддержать этот сильнейший интерес, просто перенаправив его на другие поверхности. Купив пару рулонов обоев, я нарезала их на куски размером с деревянный журнальный столик и положила эти куски на него, с двух сторон прилепив концы скотчем. Айрис оценила нововведение и часами калякала, полностью покрывая бумагу разноцветными завитками и кругами, переплетающимися и перекрывающими друг друга. Она подпрыгивала на цыпочках, иногда напевая. Дочка даже задействовала обе руки, работая ими одновременно, блаженно, свободно и радостно распространяя цвет. Прикрытый бумагой стол пользовался поразительным успехом, и стены несколько недель оставались нетронутыми, но это не могло продлиться вечно.

Мои глаза проследили за синей карандашной линией: она шла по стене, извиваясь всю дорогу до двери, а потом, изящно вильнув, возвращалась ко мне. Айрис прошла здесь совсем недавно – всего пару минут назад стена была нетронутой. В очередной раз размышляя, как же объяснить ей, что «мы не рисуем на стенах!», я заметила, как сердитая зазубренная линия перетекла в плавные, похожие на лепестки петельки, намекая на значительную смену настроения. Черпая информацию отовсюду, я могла понять дочку и помочь ей, восприняв это как ещё один способ стать ближе. Так что я приняла вызов. Отодвинула корзину для белья в сторону, заменив её бумагой и фломастерами. Мы вместе всматривались в бумагу. Нарисовав улыбающееся лицо, я передала фломастер дочери. Она хихикнула и встретилась со мной взглядом, а потом, посмотрев вниз, провела прямую линию, затем снова передала фломастер мне, подталкивая к бумаге. Я дорисовала человечка, добавив землю, дерево, птичку в небе и солнце с треугольными лучами, по ходу рассказывая историю. Мы по очереди добавляли к картинке детали, и Айрис какое-то время радовалась новой игре. Мы отлично сработались, понимая друг друга, а потом подъехала машина, тяжело лязгнули ворота, нарушая наш мир и вмешиваясь в него, закрывая окно возможностей, и Айрис отодвинулась. Я снова взяла корзину для белья, думая о человечке и следующей истории, которую расскажу.

Мне хотелось использовать последнее увлечение Айрис, чтобы сблизиться с ней, и я стала больше рисовать. Я рисовала множество сюжетов с человечком и забавными животными. Они оказались жизненно важны в привлечении внимания Айрис к тому, что я делала, и позволяли мне глубже проникать в её мир. Все эти шажки давали мне надежду и энергию, в которых я нуждалась, делая всё возможное, чтобы управлять своим делом, жизнью дома, Айрис и этим новым проектом. Я надеялась, что он окажет огромное положительное влияние на нашу жизнь.

* * *

Мы знали, сколько природа и сад значили для Айрис, и решили привнести в нашу жизнь ещё немного подобного счастья. Предыдущие месяцы выдались не из лёгких, так что сосредоточится на этом новом и положительном проекте оказалось весьма приятно. План заключался в том, чтобы снести неприглядную прачечную, загораживающую прекрасный вид на заднюю часть дома, а на её месте соорудить пристройку с выходом из кухни. Позже мы назвали её садовой комнатой. Мы понимали все подводные камни подобного строительства и осознавали, что Айрис придётся нелегко из-за шума ремонта, но оно того стоило. Этому уголку предстояло стать жилой комнатой, периодически – столовой, детской, музыкальным классом: местом, которое, как я надеялась, сможет превратиться во что угодно. Мне хотелось больше света и ощущения свободы, которые получаешь, любуясь природой. Айрис всё охотнее шла на контакт, но было бы гораздо проще, будь у нас больше пространства для работы. К тому же я заметила, что дочка отвлекается от наших занятий из-за звуков, доносящихся с дороги. Стоило только ей услышать, как паркуется автомобиль, и наша связь с ней рушилась. Она переживала, когда открывались и закрывались ворота, и я с нетерпением ждала, когда смогу работать с ней вдали от этого, с другой стороны дома. К тому же, из-за того, что Айрис расстраивалась, когда я с ней «выходила в свет», несколько недель мы не решались ни на что, кроме посещения дома моих родителей и прогулок по сельской местности. Не скажу, что я стыдилась её выходок; но в дальнейшем они сказывались на всех нас. Если Айрис из-за чего-то расстраивалась, о сне той ночью можно было даже не мечтать, а если она не спала, это отражалось на следующем дне. Настоящий эффект домино, и я старалась, как могла, удержать все костяшки вертикально, что оказалось разрушительно само по себе. Временами было нелегко справляться с изоляцией. Жизнь постоянно стучала в нашу дверь, а мы ей не открывали.

Летом Айрис всё больше и больше времени проводила в саду, рассматривая буйно цветущие полевые цветы. Её очень интересовали и интриговали звуки и ощущения. Словно попав в джунгли из лепестков и бабочек, островками возвышающихся над ней, она пробиралась через них, ухватив цветы за стебельки и пригибая поближе, чтобы рассмотреть как следует. Указательный пальчик правой руки осторожно указывал наружу, ощущая поверхность лепестков; находя понравившуюся, Айрис восторженно гудела. В левой руке она всегда сжимала какую-нибудь вещь, которую постоянно носила с собой, как верное уютное одеяло.

Последней вещью-талисманом оказался розовый пластиковый мячик из бассейна с шариками, и он был единственным в своём роде: она бы сразу заметила, если бы я его потеряла или подменила. Не могу сказать, в чём была разница между «единственным» и всеми остальными мячиками, но для Айрис она определённо существовала. Дочка носила его везде, и мне приходилось растягивать рукава одёжек, чтобы переодеть её, не причиняя страданий, отобрав мячик даже на секунду.

* * ** * *

Шло время, и я находила всё больше точек соприкосновения с Айрис благодаря её интересам и тяге к природе. Мне даже начало казаться, что Пи Джей прав и дочка просто медленнее развивается. Но после нескольких случаев я уверилась: предполагаемый диагноз Айрис, скорее всего, верен.

Поэтому, несмотря на все наши усилия, насладиться своим вторым днём рождения у Айрис не получилось. Конечно же, мероприятие получилось многолюдным: поздравить Айрис пришли многие члены семьи, которых она изо всех сил избегала. Даже шоколадный торт с Томом и Джерри не спас ситуацию. Не обращая внимания на большую часть подарков, дочка хотела только, чтобы её оставили в покое. Когда все ушли, она спокойно бегала по саду бабушки и дедушки с воздушными шариками, довольно хихикая: на природе, вдали от других людей Айрис чувствовала себя совершенно непринуждённо. Мы наблюдали за ней из кухни, улыбаясь и смеясь тому, как радостно она носится по траве, но уверена: и я, и Пи Джей думали об одном и том же: что всё это значит, как мы можем ей помочь, и почему это происходит.

* * ** * *

Осенью началось строительство и для Айрис настало непростое время, как мы и предполагали. Она мучилась из-за шума экскаватора и всех остальных сопутствующих стройке звуков, мы даже заперлись в дальнем углу дома, пока Пи Джей командовал строителями. Спасаясь от шума, мы много времени проводили у моих родителей. Они купили щенка чёрного лабрадора и назвали её Инди. Она была просто очаровательна и очень полюбила Айрис. Симпатия, правда, получилась не совсем взаимной: Айрис не хотела, чтобы её лизали, но щенок её забавлял, и она терпела оживлённые игры Инди. Смотреть, как собака пытается растормошить Айрис, было здорово. У неё не всегда получалось, но я ценила её усилия.

* * ** * *

Как только мы переступали порог, Инди бежала приветствовать Айрис, тащила ей игрушки, тянулась при первой возможности и никогда не обижалась, если дочка её отвергала. К моей зависти, собака не спешила впадать из-за этого в уныние. Мы же, напротив, всегда грустили, когда нас отталкивали. Инди никогда не отчаивалась, она с неиссякаемой жизнерадостностью пробовала снова и снова.

И я решила у неё поучиться. Я знала, что Айрис нас очень любит, просто она не может показать это с такой же лёгкостью, как другие дети. Нам приходилось сохранять терпение и стараться всеми силами до неё дотянуться. Это было нелегко. Мой папа расстраивался каждый раз, когда внучка его отталкивала. И никакие объяснения тут не помогали; ему требовалось время. Одну неделю Айрис могла выносить и даже радоваться более близкому общению с ним, позволяя себя целовать, обнимать и даже катать в тачке по саду, а вторую – уже не могла. Мама оказалась невероятно терпеливой – гораздо терпеливее всех нас: она просто ждала, зная, что Айрис придёт к ней, когда будет готова.

Чем больше я занималась с Айрис, тем теплее становились их отношения с Пи Джеем. Поначалу это были только намёки, но они вселяли в него надежду. Если я уезжала фотографировать свадьбу, дочка переносила многие навыки, освоенные со мной, на него. К сожалению, когда я возвращалась, она тут же переключалась на меня. В основном я была каменной стеной Айрис и её переводчицей. Я понимала её лучше, чем прежде, и начала «слышать», как раньше слышала лошадей. Считывая язык её тела, я всё яснее видела, когда необходимо сделать шаг назад, снижая вероятность катастрофы.

Я замечала, что Айрис пока может контактировать только с одним человеком за раз, и понимала, насколько эти навыки для неё новые и до сих пор очень сложные.

Идея, как расширить дом, была навеяна воспоминаниями о времени, проведённом в Венесуэле. Наш дом служил нам крепостью. Высокие потолки, крепкие брёвна и вид на Анды через треугольные окна придавали мне мужества в тяжёлые времена. Теперь мне хотелось, чтобы Айрис чувствовала себя такой же защищённой. Поэтому мы задумали сделать целую стеклянную стену. Нашли Пи Джею помощников: конструктора и плотника, и он посвятил себя строительству. Конечно, не всё шло гладко. Пи Джей сломал палец, и временами нам хотелось бросить эту затею, но стоило только разобраться с проблемой, и всё снова вставало на свои места. В перерывах между звонками поставщикам Пи Джей гонялся за доктором, чтобы договориться о диагностике Айрис, и, наконец, мы получили письмо с датой начала трёхдневного обследования.

Стоял декабрь, погода была необыкновенно хороша, так что строительство шло успешно: мы планировали закончить всё к Рождеству. Пи Джею предстояло продолжить командовать рабочими, а мне – отвезти Айрис на диагностику. Мы с ней отправились в Центр детского развития в ближайшем городе, и за три дня познакомились со множеством специалистов. Диагностика далась тяжело нам обеим. Айрис не понравился кабинет: там оказалось слишком жарко, и вентиляторы сдували воздушные шарики с потолка, и ей было непросто справляться с постоянным движением окружающих предметов. Как только шарики передвинули, она успокоилась.

Сначала врачи решили понаблюдать за дочкой во время игр, а потом перейти к всевозможным обследованиям. Все её милые черты подметили, проанализировали и каталогизировали. Наблюдать за происходящим оказалось нелегко. Каждый раз, хватая игрушку, Айрис играла с ней не так, как должны играть дети. Ей хотелось рассмотреть всё в мельчайших деталях: как эти детали соединяются между собой, какие они на ощупь, как ощущаются, если провести игрушкой по щеке. Как она лежит в руке, как смотрится при другом освещении, как лежит в моей руке, какая рука предпочтительнее. Айрис молчала: не произносила ни слова, ни звука, пока что-либо её не возбуждало, тогда она начинала махать руками и мычать. Доктор делал заметки, а я хотела, чтобы Айрис положила пластиковое брокколи на тарелку или взяла крошечную чашку, будто бы отхлебывая чай: что угодно более типичное для ребёнка её возраста.

Врачи смотрели, как я кормлю её, и всё время писали. Ощущения были престранные, словно мы обе находились под следствием, и я чувствовала себя ужасно неловко. К счастью, все без исключения врачи и медсёстры оказались добры и отзывчивы, но потом настало время более формальных экспертиз, во время которых Айрис просили выполнять различные действия, которые дочку совершенно не интересовали, и был сделан вывод, что её невозможно увлечь. Явно давая понять, что она чувствует, с помощью диких воплей или пробежек к двери, Айрис вела себя так, словно докторов в помещении не было или они были неудобством, с которым приходилось мириться. Я понимала: мне следует радоваться, ведь они видели всё то, что я заметила, и серьёзно отнеслись к её поведению, и скорее всего, они подтвердят предполагаемый диагноз. Но я не чувствовала ничего подобного. Мне хотелось, чтобы Айрис «сдала» на отлично. Хотелось гордиться дочкой, и чтобы врачи могли сказать: «Не беспокойтесь. Всё хорошо, дорогая, возвращайтесь домой». Конечно, это было невозможно, и с каждым днём я всё острее понимала, что диагноз будет подтверждён. Нам не пришлось долго ждать его постановки: врач сказал, что не хочет, чтобы мы томились на рождественских праздниках, поэтому 20 декабря 2011 года мы приехали на заключительный приём, дабы обсудить полученные данные и получить диагноз Айрис.



Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком,купив полную легальную версиюна ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


Поделиться впечатлениями