Мир позавчера. Чему нас могут научить люди, до сих пор живущие в каменном веке

Джаред Даймонд



© Jared Diamond, 2012

© А. В. Александрова, перевод, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *


Мэг Тейлор – в знак признательности за десятилетия твоей дружбы и за то, что ты поделилась со мной своим глубоким знанием двух миров.

* * *

Пролог. В аэропорту



Сцена в аэропорту

Семь часов утра, 30 апреля 2006 года. Я стою в зале регистрации аэропорта, стискивая ручку багажной тележки, в толпе других пассажиров, которые, как и я, регистрируются на ранние утренние рейсы. Сцена знакомая: сотни путешественников с чемоданами, сумками, рюкзаками и младенцами, выстроившихся параллельными очередями к длинной стойке, за которой стоят у своих компьютеров сотрудники авиакомпании. В толпе немало и других служащих в форме: пилотов и стюардесс, контролеров багажа, два полисмена, единственная задача которых – быть на виду. Контролеры просвечивают багаж, другие работники наклеивают на него ярлыки, носильщики отправляют багаж на транспортер, который доставит его, как можно надеяться, к соответствующему самолету. Вдоль стены, противоположной стойке регистрации, расположены киоски, торгующие газетами и фастфудом. Вокруг видно еще множество обычных предметов: часы на стене, телефоны-автоматы, банкоматы, эскалаторы, поднимающие на верхний этаж, и, конечно, самолеты на взлетно-посадочной полосе, которая видна из окон аэровокзала.

Служащие аэропорта нажимают клавиши, глядя на экраны мониторов и прерываясь только на то, чтобы распечатать чек на терминале для кредитных карт. Толпа демонстрирует обычную смесь приподнятого настроения, волнения, добропорядочного терпения в ожидании своей очереди и радости от встречи с друзьями. Когда подходит моя очередь, я показываю некую бумагу (свой билет) кому-то, кого я никогда не видел раньше и, вероятно, никогда не увижу снова. Сотрудница авиакомпании в свою очередь вручает мне посадочный талон, позволяющий мне проделать путь в сотни миль и попасть в место, где я никогда не бывал раньше и жители которого меня не знают, но тем не менее не будут возражать против моего прибытия.

Первой странностью, которую отметил бы пассажир из США, Европы или Азии и которая отличает эту сцену от знакомой им по другим аэропортам, является то, что все люди в зале, за исключением меня и еще нескольких туристов, – новогвинейцы. Другие отличия, которые бросились бы в глаза иностранцу, суть следующие: флаг над стойкой регистрации – это черно-красно-золотой флаг Папуа – Новой Гвинеи, украшенный райской птицей и созвездием Южного Креста, и над стойками авиакомпаний написано не American Airlinesили British Airways, а Air Niugini; названия мест назначения на табло вылета тоже выглядят экзотически: Вапенаманда, Горока, Кикори, Кандиава, Вевак.

Аэропорт, в котором я регистрировался тем утром, был аэропортом Порт-Морсби, столицы Папуа – Новой Гвинеи. Для любого, имеющего представление об истории Новой Гвинеи, включая меня, впервые оказавшегося здесь в 1964 году, когда Папуа – Новая Гвинея все еще находилась под управлением Австралии, сцена была одновременно знакомой, поразительной и трогательной. Я обнаружил, что мысленно сравниваю увиденное с фотографиями, сделанными первыми австралийцами, “открывшими” в 1931 году горы Новой Гвинеи, в которых жил миллион земледельцев, все еще пользовавшихся каменными орудиями. На этих фотографиях горцы, которые тысячелетиями жили в относительной изоляции, мало что зная о внешнем мире, в ужасе смотрят на впервые увиденных ими европейцев. Я смотрел на лица новогвинейцев в аэропорту Порт-Морсби – пассажиров, клерков за стойками регистрации, пилотов – и видел лица с фотографий 1931 года. Люди, стоявшие вокруг меня в аэропорту, были, конечно, не теми, кто был изображен на фотографиях 1931 года, но их лица были схожи, а некоторые, возможно, были детьми и внуками тех горцев.

Самое заметное различие между увиденным мной в зале аэропорта в 2006 году и фотографиями “первого контакта” 1931 года заключалось в следующем: если в 1931 году новозеландские горцы были одеты лишь в травяные юбки и головные уборы из птичьих перьев, а за плечами у них висели плетеные сумки, то в 2006-м они носили стандартную интернациональную одежду: брюки и рубашки, юбки и блузки, а на головах – бейсболки. На протяжении одного-двух поколений, при жизни многих из присутствующих в аэропорту горцы Новой Гвинеи научились писать, пользоваться компьютерами, летать на самолетах. Некоторые из находившихся в зале регистрации, возможно, были первыми представителями своего племени, освоившими чтение и письмо. Пропасть между поколениями для меня символизировали двое новогвинейцев в толпе: молодой человек в форме пилота вел пожилого родственника; он объяснил мне, что его дед сейчас впервые в жизни полетит на самолете. Седой старик выглядел почти таким же растерянным и ошеломленным, как и люди на фотографиях.

Однако наблюдатель, знакомый с историей Новой Гвинеи, заметил бы и бóльшие различия местных жителей в 1931 и 2006 годах, чем разница между юбками из травы и западной одеждой. Племена горцев Новой Гвинеи в 1931 году не имели не только одежды из тканей, но и всех современных технологий – ни часов, ни телефонов, ни кредитных карт, ни компьютеров, эскалаторов или самолетов. Еще более фундаментальным было отсутствие письменности, металла, денежного обращения, школ и центрального правительства. Если бы недавняя история Новой Гвинеи уже не доказала обратное, мы были бы вправе усомниться: а способно ли общество, не имеющее письменности, овладеть ею на протяжении жизни единственного поколения?

Внимательный наблюдатель, знакомый с историей Новой Гвинеи, отметил бы и другие особенности людей, находившихся в аэропорту, – свойственные пассажирам любого современного аэропорта, но отличающиеся от того, что было запечатлено на фотографиях 1931 года. Среди собравшихся сегодня в зале регистрации наблюдалось большое число пожилых седовласых людей: относительно немногие из них дожили бы до этих лет в традиционном для горцев сообществе. Толпа в аэропорту хотя и показалась бы европейцу, не встречавшемуся ранее с новогвинейцами, “гомогенной” – все местные жители имели темную кожу и курчавые волосы, – в других отношениях отличалась большим разнообразием: высокорослые, с жидкими бородками и более узкими лицами жители равнин южного побережья; низкорослые, бородатые, широколицые горцы; островитяне и жители северного побережья с несколько азиатской внешностью. В 1931 году было бы совершенно невозможно встретить в одном месте и в одно время горца и жителя равнин южного и северного побережий; любое скопление людей в Новой Гвинее было бы гораздо более гомогенным, чем собравшиеся в аэропорту в 2006 году. Лингвист, прислушавшийся к разговорам в этой толпе, различил бы десятки языков, принадлежащих к самым разным группам: тональные языки, в которых значение слова может зависеть от высоты тона, как в китайском, австрало-азиатские с относительно простыми слогами и согласными, нетональные папуасские языки. В 1931 году можно было одновременно встретить нескольких человек, говорящих на разных наречиях, но уж никак не на десятке разнородных языков. В 2006 году и у стойки регистрации, и в разговорах пассажиров в зале широко использовались английский и ток-писин (известный также как новомеланезийский), но в 1931-м все разговоры в горных областях Новой Гвинеи велись на местных языках, каждый из которых был распространен лишь на небольшой территории.

Другим тонким различием между ситуациями 1931 и 2006 годов являлось то, что среди новогвинейцев, к несчастью, стали встречаться люди с телосложением, похожим на американское: ожирелые, с “пивными” животами, нависающими над поясами. На фотографиях, сделанных за 75 лет до этого, нет ни единого человека с избыточным весом: все новогвинейцы были поджарыми и мускулистыми. Если бы можно было расспросить врачей, наблюдавших тех или иных пассажиров аэропорта, то, судя по современной статистике здравоохранения Новой Гвинеи, мы услышали бы о росте числа инсультов, заболеваемости диабетом, связанных с излишним весом, гипертонией, сердечно-сосудистыми заболеваниями и раком, неизвестным всего лишь одно поколение назад.

Еще одно различие между 1931 и 2006 годами заключалось бы в обстоятельстве, которое в современном мире воспринимается как нечто само собой разумеющееся: большинство людей, собравшихся в зале аэропорта, не были знакомы друг с другом и никогда раньше не встречались, но при этом между ними в настоящий момент не происходило никаких стычек. В 1931 году такое и представить себе было невозможно: тогда встречи с незнакомцами случались редко, они были опасными и часто кончались насилием. Да, в аэропорту присутствовали два полисмена – предположительно для поддержания порядка, – но на самом деле собравшиеся и без них сохраняли бы спокойствие: просто потому, что знали, что никто из незнакомцев на них не нападет и что они живут в обществе, где достаточно полицейских и солдат, готовых вмешаться в случае конфликта. В 1931 году полиции и правительственной власти не существовало.

Люди в аэропорту имели право лететь или добираться иным видом транспорта в Вапенаманду или любое другое место Папуа – Новой Гвинеи, не получая на это никакого особого разрешения. В современном западном мире мы воспринимаем свободу передвижения как само собой разумеющееся право, однако раньше подобная свобода была явлением исключительным. В 1931 году ни один новогвинеец, родившийся в Гороке, никогда не был в Вапенаманде, расположенной всего в 107 милях к западу; сама мысль о возможности проделать путь из Гороки в Вапенаманду и не быть при этом убитым, как неизвестный чужак, на протяжении первых же десяти миль от Гороки, никому и в голову бы не пришла. Однако я только что преодолел 7000 миль от Лос-Анджелеса до Порт-Морсби – расстояние, в сотни раз большее, чем суммарный путь, который мог бы в течение всей жизни проделать от места своего рождения любой представитель традиционного сообщества новогвинейских горцев.

Подытоживая все эти различия между 1931 и 2006 годами, можно сказать, что за последние 75 лет население горных районов Новой Гвинеи пережило изменения, на которые у значительной части остального мира ушли тысячи лет. Для отдельных горцев изменения произошли еще быстрее: некоторые из моих друзей-новогвинейцев рассказывали мне, что всего за десять лет до нашего знакомства они еще изготавливали каменные топоры и участвовали в традиционных сражениях между племенами. Сегодня граждане индустриальных государств воспринимают как должное все фрагменты картины 2006 года, которые я описал: металлические изделия, письменность, технику, самолеты, полицию и правительство, ожирение, контакты с незнакомыми людьми без страха, гетерогенное население и так далее. Однако все эти черты современного общества сравнительно новы в масштабе истории человечества. На протяжении большей части тех 6 000 000 лет, что прошли с момента разделения эволюционных линий предков человека и предков шимпанзе, ни одно человеческое сообщество не обладало металлом и прочими признаками цивилизации. Эти приметы современности начали зарождаться в отдельных районах мира только в течение последних 11 000 лет.

Таким образом, Новая Гвинея1Терминология, которая используется при описании Новой Гвинеи, может сбить с толку. В данной книге я использую термин “Новая Гвинея” применительно к острову Новая Гвинея, второму по величине острову в мире (после Гренландии), лежащему у экватора к северу от Австралии. Туземных жителей острова я называю новогвинейцами. В результате случайностей колониальной истории XIX века остров в настоящее время политически разделен между двумя странами. Восточную половину острова с многочисленными прилегающими меньшими островами занимает независимое государство Папуа – Новая Гвинея, образовавшееся на месте бывшей немецкой (на северо-востоке) и английской (на юго-востоке) колоний, которые впоследствии управлялись Австралией вплоть до достижения независимости в 1975 году. Австралийцы называли бывшие немецкую и английскую части Новая Гвинея и Папуа соответственно. Западную половину острова, в прошлом часть Голландской Восточной Индии, с 1969 года занимает индонезийская провинция Папуа (бывшая Ирианская Ява). Мои полевые исследования проводились почти в равной мере как на востоке, так и на западе острова (здесь и далее – прим. авт., если не оговорено иное).в некоторых отношениях является окном в мир, в котором человек обитал еще позавчера, если смотреть в масштабе всех 6 000 000 лет человеческой эволюции (подчеркиваю: в некоторыхотношениях, поскольку, конечно, горные районы Новой Гвинеи в 1931 году уже не были нетронутым миром позавчерашнего дня). Все те перемены, которые произошли в горных районах за последние 75 лет, произошли и в других обществах по всему миру, но во многих случаях они произошли раньше и гораздо более постепенно, чем на Новой Гвинее. Постепенность, впрочем, тут относительна: даже в тех обществах, где изменения произошли раньше всего, время, в течение которого они происходили (11 000 лет), все же очень мало по сравнению с 6 000 000 лет истории человечества. В основном же человеческое общество претерпело глубочайшие перемены недавно и быстро.



Зачем изучать традиционные сообщества?

Почему нас так завораживают “традиционные” сообщества?2Под “традиционными” и “малочисленными” сообществами я имею в виду существовавшие в прошлом и существующие сейчас сообщества с низкой плотностью населения, объединенного в небольшие группы – от нескольких дюжин до нескольких тысяч человек, ведущих жизнь охотников-собирателей или земледельцев и скотоводов и в ограниченной мере подвергшихся влиянию больших промышленных обществ западного типа. На самом деле все традиционные сообщества наших дней, по крайней мере отчасти, изменились в результате контактов и могут быть описаны как переходные, а не традиционные, но в них часто сохраняются некоторые особенности и продолжают идти социальные процессы маленьких обществ прошлого. Общества западного типа, под каковыми я понимаю общества современных развитых государств, управляемые правительствами этих государств, хорошо знакомы читателям этой книги – это общества, в которых большинство читателей и живет. Они именуются обществами западного типа, потому что важные этапы на пути их развития (такие как индустриальная революция и создание системы общественного здравоохранения) имели место в Западной Европе в XVIII–XIX веках, а потом уже распространились оттуда во многие другие страны.Отчасти из-за того, что они представляют большой человеческий интерес: в некоторых отношениях эти люди так похожи на нас и так нам понятны, но при этом в каких-то других отношениях они совсем на нас непохожи и понять их трудно. Когда я впервые оказался на Новой Гвинее в 1964 году в возрасте 26 лет, меня поразила экзотичность новогвинейцев: они выглядели не так, как американцы, говорили на других языках, одевались и вели себя иначе. Однако в течение последующих десятилетий, после многочисленных визитов на остров, длившихся от одного до пяти месяцев, после путешествий по различным частям Новой Гвинеи и по прилегающим островам, это преобладающее чувство экзотического сменялось чувством общности по мере того, как я лучше узнавал новогвинейцев. Мы вели долгие разговоры, смеялись одним и тем же шуткам, одинаково интересовались детьми и сексом, едой и спортом; сердились, пугались, горевали и волновались по одним и тем же поводам. Даже их языки следовали знакомым глобальным лингвистическим принципам: хотя первый новогвинейский язык, который я выучил (форе), никак не связан с индоевропейской семьей и потому его лексика была мне совершенно незнакома, в нем имеется сложная система спряжения глаголов, похожая на немецкую, двойные наречия, как в словенском, постпозиции, как в финском, и три наречия, обозначающих место (“здесь”, “там поблизости” и “там далеко”), как в латинском.

После первоначального ощущения экзотической чуждости все эти сходства заставили меня ошибочно подумать: “В своей основе люди одинаковы везде”. Но в конце концов я осознал, что снова ошибаюсь: во многих важных вещах мы вовсе не одинаковы. Многие мои новогвинейские друзья по-другому считают – особым образом группируя предметы, а не с помощью абстрактных чисел; они иначе выбирают себе супругов, иначе обращаются со своими родителями и детьми, иначе воспринимают опасность и имеют иное представление о дружбе. Это озадачивающее переплетение сходств и различий отчасти и делает традиционные общества такими завораживающими для стороннего наблюдателя.

Другой причиной интереса к традиционным обществам и аргументом в пользу важности их изучения служит то обстоятельство, что они сохраняют черты образа жизни наших предков на протяжении десятков тысяч лет, буквально до вчерашнего дня. Традиционный образ жизни сформировал нас и сделал нас такими, какие мы есть. Переход от охоты и собирательства к земледелию начался всего лишь около 11 000 лет назад; первые металлические орудия были изготовлены примерно 7000 лет назад, а первое государство и первая письменность возникли лишь около 5400 лет назад. “Современные” условия распространились (и к тому же лишь в отдельных местностях) лишь на протяжении очень малой части человеческой истории; все человеческие общества гораздо дольше были “традиционными”, чем любое из них – “современным”. Сегодня читатель этой книги считает само собой разумеющимся, что продукты питания выращиваются на ферме и покупаются в супермаркете; чтобы обеспечить себя пищей, не нужно ежедневно собирать ее в дикой природе или охотиться. У нас металлические орудия, а не каменные, деревянные или костяные; у нас есть правительство, государство и связанные с ним суды, полиция и армия; мы умеем читать и писать. Однако все эти вещи и явления, кажущиеся нам необходимыми, относительно новы, и миллиарды людей по всему миру все еще отчасти ведут традиционный образ жизни.

Даже современное индустриальное общество включает в себя области, в которых все еще действуют некоторые традиционные механизмы. Во многих сельских районах развитых стран – например, в долине в штате Монтана, где живут моя жена и дети и где я провожу летний отпуск, – многие споры все еще разрешаются традиционным, неформальным способом, а не обращением в суд. Уличные банды в трущобах больших городов не вызывают полицию, чтобы урегулировать свои разногласия, а прибегают к традиционным методам: переговорам, выплате компенсаций, устрашению и сражениям. Мои европейские друзья, выросшие в 1950-е годы в маленьких деревушках, описывали свое детство, очень похожее на детство их новогвинейских сверстников: все друг друга знают, все знают, кто чем занят (и высказывают свое мнение на этот счет); вступают в брак с теми, кто родился на расстоянии не больше мили или двух; проводят всю свою жизнь в родной деревне или ее окрестностях (за исключением молодых людей, ушедших в армию); любые споры разрешаются таким образом, чтобы восстановить отношения между соседями или по крайней мере сделать эти отношения приемлемыми, потому что жить рядом с противником предстоит всю жизнь. Другими словами, “вчерашний” мир не стерт и не заменен новым “сегодняшним” миром: многое из прошлого все еще с нами. В этом заключается еще одна причина желания понять этот позавчерашний мир.

Как мы увидим в дальнейших главах этой книги, традиционные сообщества гораздо более разнообразны в своих культурных проявлениях, чем современные общества развитых стран. В этом континууме разнообразия многие культурные нормы традиционных обществ располагаются на полюсах континуума. Например, если взять отношение к старикам, то в одних традиционных обществах с ними обращаются очень жестоко по сравнению с любым современным обществом, а в других обеспечивают им гораздо более удовлетворительную жизнь; в этом плане современное общество ближе к последним, чем к первым. Однако ученые-психологи основывают большую часть своих обобщений, касающихся человеческой природы, на изучении нашей собственной психологии – явления узкого и нетипичного с точки зрения всего человеческого разнообразия. Среди участников опросов, результаты которых были опубликованы в ведущих психологических журналах в течение 2008 года, 96 % составляли жители развитых стран западного типа (Северной Америки, Европы, Австралии, Новой Зеландии, Израиля); в частности, 68 % из них приходилось на Соединенные Штаты и 80 % были студентами психологических факультетов, так что они являлись не вполне типичными представителями даже своих собственных народов. Таким образом, как говорят социальные психологи Джозеф Генрих, Стивен Гейне и Ара Норензаян, наше понимание человеческой психологии в значительной мере основывается на данных, которые могут быть описаны аббревиатурой WEIRD3WEIRD – сокращение от англ. слов Western, educated, industrial, rich, democratic (западное, образованное, индустриальное, богатое, демократическое [общество]). Кроме того, weird (англ.) – “странный” (прим. перев.).. В масштабе мирового культурного разнообразия большинство этих испытуемых действительно кажутся “странными”, потому что их культурные характеристики резко отклоняются от средних значений более широкой мировой выборки, в частности, в том, что касается зрительного восприятия, отношения к справедливости, к сотрудничеству с другими, к наказанию, а также в понимании живой природы и ориентации в пространстве. Столь же велики отличия в особенностях аналитического мышления, способности к обобщению, моральных представлениях, мотивации приспособляемости и выбора, а также в концепциях собственного “я”. Таким образом, если мы хотим делать обобщения, касающиеся человеческой природы, требуется радикально расширить выборку, включив в нее не только испытуемых из категории WEIRD(по большей части американских студентов-психологов), но и огромное разнообразие представителей традиционных сообществ.

Если социальные психологи, несомненно, смогли бы сделать представляющие научный интерес заключения на материале изучения традиционных сообществ, то все мы также можем научиться вещам, представляющим практический интерес. Традиционные общества демонстрируют нам результаты тысяч естественных экспериментов по конструированию человеческого общества. Они предлагают тысячи решений человеческих проблем, решений, которые отличаются от тех, что принимаются в нашем собственном WEIRD-обществе. Мы увидим, что некоторые из этих решений – например, методы воспитания детей, обращения с престарелыми, способы поддержания здоровья, стиль разговора, проведения свободного времени, разрешения споров – могут показаться вам (как они показались мне) более разумными, чем соответствующие практики западного мира. Может быть, мы могли бы извлечь пользу из выборочного заимствования этих традиционных приемов. Некоторые из нас уже это делают, явно выигрывая с точки зрения здоровья и счастья. В некоторых отношениях мы, современные люди, не приспособлены к окружению: наши тела и наш образ жизни постоянно конфликтуют с условиями, совсем не похожими на те, в которых они развивались и к которым приспосабливались.

Однако не следует кидаться и в противоположную крайность: не будем романтизировать прошлое и стремиться вновь вернуться в “более простые” времена. То, что мы избавились от многих особенностей жизни традиционных сообществ – таких как детоубийство, изгнание или убийство престарелых, постоянная угроза голода, угрозы со стороны окружающей среды и опасности инфекционных болезней, – мы можем считать благословением. Нам не хотелось бы видеть, как умирают наши дети, или испытывать постоянный страх перед нападением. Традиционные общества могут не только продемонстрировать нам лучший образ жизни, но и помочь оценить некоторые преимущества нашего собственного общества, которые мы воспринимаем как само собой разумеющиеся.



Государства

Традиционные сообщества более разнообразно организованы, чем общества, уже знающие государственный строй. В качестве исходного пункта для понимания незнакомых свойств традиционных сообществ напомним себе о знакомых чертах национальных государств, в которых мы живем.

Население большинства современных стран насчитывает сотни тысяч или миллионы человек, а в Индии и Китае, двух самых населенных современных государствах, превышает миллиард. Даже самые маленькие страны – островные государства Науру и Тувалу в Океании – насчитывают более 10 000 человек каждая (Ватикан с населением всего в 1000 человек тоже считается государством, однако он занимает исключительное положение крохотного анклава на территории города Рима, откуда он и импортирует все необходимое).

В прошлом в государствах также жило от нескольких десятков тысяч до миллионов человек. Столь большая численность вызывает вопросы: как государствам удается прокормить свое население, как они организованы и почему вообще возникли? Все государства обеспечивают пропитание своих граждан, производя продовольствие методами земледелия и скотоводства, а не добывая его собирательством и охотой. Можно получить гораздо больше пищи, выращивая урожаи или выпасая скот на пастбищах, которые мы заполняем растениями и животными наиболее полезных для нас видов, чем собирая дикорастущие растения или охотясь на диких животных (причем большинство этих растений и животных несъедобны). Даже по одной этой причине ни одно общество охотников-собирателей никогда не могло прокормить население достаточной плотности, чтобы оно могло создать систему государственного управления. В любом государстве лишь часть населения – всего 2 % в современном обществе с механизированным сельским хозяйством – занята производством еды. Остальные граждане заняты другими делами – управлением, производством товаров или торговлей; они не выращивают для себя еду, а существуют благодаря излишкам продовольствия, произведенного фермерами.

Население любого государства столь многочисленно, что большинство его граждан не знают друг друга. Даже житель маленького Тувалу не может быть знаком с каждым из 10 000 своих соотечественников, а в Китае с его 1,4 миллиарда жителей такое и представить себе нельзя. Поэтому государства нуждаются в полиции, законах и определенном моральном кодексе, которые должны помочь в том, чтобы неизбежные и постоянные контакты между незнакомыми людьми не приводили к стычкам. В маленьких сообществах, все члены которых знают друг друга, не возникает такой потребности в полиции и законе, а также в моральных установлениях, предписывающих доброжелательность к незнакомцам.

Наконец, как только численность сообщества превышает 10 000 человек, становится невозможным принимать и осуществлять решения, просто собрав всех жителей в одном месте, лицом к лицу, так что каждый мог бы высказать свое мнение. Большие общества не могут функционировать без вождей, которые принимают решения, исполнителей, которые проводят эти решения в жизнь, и бюрократов, обеспечивающих всеобщее выполнение этих решений. К огорчению наших читателей-анархистов, мечтающих о жизни без государственной власти, именно поэтому их мечта неосуществима: им пришлось бы найти какой-то малочисленный род или племя, которое согласилось бы их принять, где все знакомы и где нет необходимости в королях, президентах и чиновниках.

Вскоре мы увидим, что некоторые традиционные сообщества были достаточно многолюдны, чтобы нуждаться в довольно разнообразной бюрократии. Однако государства обладают еще бóльшим населением и нуждаются в специализированной бюрократии, дифференцированной как по вертикали, так и по горизонтали. Нас, граждан государств, бюрократы раздражают, однако, к несчастью, они необходимы. У государства так много законов и так много граждан, что ни один чиновник не мог бы следить за соблюдением всех законов: должны существовать отдельные категории налоговых инспекторов, регулировщиков транспорта, полицейских, судей, санитарных инспекторов и т. д. В любом государственном учреждении, занятом регулированием лишь одной сферы общественной жизни, мы также привыкли видеть много разных чиновников, распределенных по разным уровням иерархии: например, в налоговой инспекции работают агенты, контролирующие правильность заполнения наших деклараций; они подчиняются администратору, которому можно пожаловаться, если вы не согласны с агентом; администратор, в свою очередь, подчиняется начальнику отдела, тот – окружному или федеральному управляющему, а тот, наконец, – руководителю налоговой системы всех Соединенных Штатов (в действительности эта система еще более сложна: для краткости я опустил несколько уровней). Описание воображаемой бюрократии в романе Франца Кафки “Замок” навеяно знакомством с реальной бюрократией империи Габсбургов, подданным которой был Кафка. Чтение этого романа на сон грядущий гарантирует мне кошмарные сны, однако вы тоже столкнетесь с кошмарами и огорчениями, имея дело с реальными чиновниками. Это цена, которую мы платим за то, что у нас есть правительство; ни один автор утопии никогда не смог придумать, как управлять народом без хоть какой-то бюрократии.

Еще одним хорошо знакомым свойством государства, присутствующим даже в наиболее эгалитарных скандинавских странах, является политическое, экономическое и социальное неравенство. В любом государстве неизбежно имеются несколько политических лидеров, которые отдают приказы и создают законы, и множество рядовых граждан, подчиняющихся этим приказам и законам. Подданные государства играют различные экономические роли (фермеры, вахтеры, юристы, политики, продавцы и т. д.), и некоторые из этих ролей оплачиваются лучше, чем другие. Часть граждан обладает более высоким социальным статусом, чем остальные. Все идеалистические попытки минимизировать неравенство в государстве – например, провозглашенный Карлом Марксом коммунистический идеал “от каждого – по способностям, каждому – по потребностям” – оказались неудачными.

Государства не могли возникнуть прежде, чем началось производство продовольствия (это случилось примерно за 9000 лет до н. э.); кроме того, государство не могло возникнуть, пока производство продовольствия через несколько тысячелетий не привело к тому, что появилось достаточно плотное население, нуждавшееся в централизованном управлении. Первое государство возникло в “Плодородном полумесяце” примерно в 3400 году до н. э.; в последующие тысячелетия появились государства в Китае, в Мексике, в Андах, на Мадагаскаре и других территориях. Сегодня карта мира демонстрирует, что все континенты, за исключением Антарктиды, поделены на государства и даже Антарктика стала объектом частично перекрывающихся территориальных претензий нескольких стран.



Типы традиционных сообществ

Таким образом, до 3400 года до н. э. государств не существовало нигде, но и в недавние времена еще имелись большие территории, население которых существовало в условиях традиционного, самого простого политического устройства. Различия между этими традиционными обществами и обществами знакомых нам государств и составляют предмет данной книги. Как же нам классифицировать и обсуждать разнообразие традиционных сообществ?

Хотя каждое человеческое общество уникально, существуют общие для всех культур паттерны, которые позволяют делать некоторые обобщения. В частности, во всех уголках мира имеются по крайней мере четыре связанные между собой характеристики: количество населения, средства к существованию, политическая централизация и социальная стратификация. С ростом размера и плотности населения производство пищи и других необходимых продуктов интенсифицируется. Другими словами, оседлые земледельцы, живущие в деревнях, получают с одного акра территории больше продовольствия, чем кочующие группы охотников-собирателей. Густонаселенные общины, которые уже владеют техникой ирригации своих земель, а тем более современные фермеры, в распоряжении которых есть сельскохозяйственная техника, получают еще больше. Принятие политических решений становится все более централизованным – от обсуждений в ходе личного общения в маленьких группах охотников-собирателей до создания политической иерархии и системы принятия решений, которой пользуются лидеры современных государств. Усиливается и социальная стратификация – от относительного эгалитаризма групп охотников-собирателей процесс направлен в сторону углубления неравенства в больших централизованных обществах.

Эти корреляции между различными аспектами жизни общества не имеют абсолютно жесткого характера: среди обществ одного и того же размера в одном более интенсивно производят средства существования, другое может быть более политически централизованным или социально стратифицированным. Однако нам требуются какие-то условные признаки, которые помогли бы нам различать возникающие на основании этих особенностей типы обществ, признавая при этом разнообразие в пределах каждого аспекта. Проблема, которую нам предстоит решить, похожа на ту, которую решают возрастные психологи, обсуждая различия между отдельными людьми. Хотя каждый человек уникален, существуют общие черты, определяющиеся возрастом: например, трехлетний ребенок, как правило, по многим параметрам отличается от человека двадцати четырех лет. Однако смена возрастов – это постоянный процесс без резких скачков: не существует момента, когда ребенок внезапно превращается из трехлетнего малыша в дошкольника. Имеются различия и между людьми одного и того же возраста. Учитывая все эти сложности, возрастные психологи все же находят полезным использовать условные обозначения, такие как “младенец”, “ребенок”, “подросток”, “юноша”, “молодой взрослый” и т. д., хотя и признают несовершенство подобной классификации.

Социальные психологи тоже используют подобного рода условные обозначения, несмотря на все их недостатки. При этом они сталкиваются с дополнительными сложностями, поскольку изменения в обществе могут обращаться вспять, чего не происходит с возрастными изменениями. Например, деревни земледельцев могут в случае засухи использовать группы охотников-собирателей, но четырехлетний ребенок никогда не вернется в трехлетний возраст. И если большинство возрастных психологов используют обширные категории: младенчество, детство, подростковый возраст, юность, зрелость, – то некоторые социальные психологи пользуются многочисленными альтернативными наборами условных меток для описания различий между традиционными сообществами, а другие восстают против использования каких-либо категорий вообще. В этой книге я буду иногда использовать систему Элмана Сервиса4Элман Роджерс Сервис (1915–1996) – американский культуролог и антрополог (прим. ред.)., который разделил человеческие сообщества на четыре категории по критериям размера населения, политической централизации и социальной стратификации: группу, племя, вождество и государство. Хотя эти термины используются уже 50 лет и с тех пор были предложены и другие категории, система Сервиса имеет преимущество простоты: достаточно запомнить всего четыре термина, а не семь, и каждая категория описывается одним словом, а не развернутой фразой. Однако, пожалуйста, помните: это просто условные обозначения, полезные при обсуждении величайшего разнообразия человеческих сообществ; мы не будем останавливаться и перечислять несовершенства условных обозначений и важные различия в пределах любой из категорий каждый раз, когда в тексте будет использоваться один из терминов.

Сообщество самого малочисленного и простого типа (именуемое в системе Сервиса группой) состоит всего из нескольких десятков индивидов, многие из которых принадлежат к одной или нескольким сложным семьям, состоящим из супругов – мужчины и женщины, их детей, некоторых из их родителей, их братьев и сестер и кузенов. Большинство кочующих охотников-собирателей и некоторые земледельцы традиционно живут в таких группах, образуя население небольшой плотности. Группа достаточно немногочисленна для того, чтобы каждый ее член хорошо знал остальных, групповые решения могут приниматься в результате непосредственного обсуждения членами группы, формальное политическое лидерство или выраженная экономическая специализация отсутствуют. Социолог описал бы группу как относительно эгалитарную и демократическую: ее члены мало отличаются друг от друга “богатством” (предметов, находящихся в личной собственности, и вообще немного) и политическим влиянием, но при этом они имеют индивидуальные отличия в способностях или силе характера. Различия сглаживаются вследствие того, что любые ресурсы распределяются между всеми членами группы.

Насколько мы можем судить по данным археологических раскопок, несколько десятков тысячелетий назад все люди, вероятно, жили в таких группах. Большинство людей вели такой образ жизни и совсем недавно – 11 000 лет назад. Когда европейцы (в особенности после открытия Колумбом Америки в 1492 году) начали распространяться по миру и знакомиться с сообществами, которые еще не знали государственного строя, аборигены жили группами во всей или большей части Австралии и Арктики, а также на неплодородных, пустынных или лесных территориях Америки и тропической Африки. Традиционные группы, которые будут часто упоминаться в этой книге, свойственны обществам!кунг5Значком! обозначается щелкающий звук, характерный для языка данной народности (прим. перев.).африканской пустыни Калахари, южноамериканским индейцам аче и сирионо, жителям Андаманских островов в Бенгальском заливе, пигмеям африканских экваториальных лесов и земледельцам мачигенга в Перу. Все упомянутые в предыдущей фразе народности, за исключением мачигенга, – охотники-собиратели.

Следующая категория после группы – это племя, более крупный и сложный тип общества; в племя входят сотни совместно проживающих индивидов. Такая численность необязательно превышает размер группы, что позволяет всем членам племени лично знать друг друга; чужаков в племени нет. Например, в школе, где я учился, было примерно 200 учеников, и все учащиеся и учителя знали друг друга по именам, однако это оказалось бы невозможным в школе моей жены, где были тысячи учеников. Численность в несколько сотен означает наличие десятков семей, часто объединенных в родственные группы, именуемые кланами; кланы могут обмениваться друг с другом брачными партнерами. Более многолюдному по сравнению с группой племени требуется больше продовольствия для того, чтобы существовать на небольшой территории, так что обычно племена – это общества земледельцев или скотоводов (или и тех и других); впрочем, некоторые, живущие в особенно благоприятной среде (как айны в Японии или американские индейцы северо-западного побережья), остаются охотниками-собирателями. Члены племен чаще всего ведут оседлую жизнь и проводят весь год или его бóльшую часть в деревнях, расположенных рядом с их полями, огородами, пастбищами или местами рыбной ловли. Впрочем, центральноазиатские скотоводы и некоторые другие племена практикуют перегон скота с зимних пастбищ на летние – сезонное перемещение между расположенными на разной высоте пастбищами, которые покрываются травой в разное время года.

В других отношениях племена все еще похожи на большие группы – например, в них имеет место относительное равенство, незначительная экономическая специализация, слабое политическое руководство, отсутствие бюрократии, принятие решений всеми членами племени. Я наблюдал собрания в деревнях Новой Гвинеи, когда сотни людей сидят на земле и каждый имеет возможность высказаться, в результате чего и принимается решение. В таких племенах имеется “большой человек”, выполняющий некоторые функции вождя, однако он достигает этого положения только благодаря своему дару убеждения или силе характера и не обладает легитимной властью. Примером ограниченности власти “большого человека”, как мы увидим в главе 3, может служить несогласие членов племени дани с волей своего вождя по имени Гутелу и последовавший в результате этого геноцид, расколовший политический союз Гутелу. Археологические свидетельства племенной организации – остатки довольно больших поселений – позволяют предположить, что на некоторых территориях племена начали появляться по крайней мере 13 000 лет назад. В новое время племенной образ жизни по-прежнему широко распространен в отдельных частях Новой Гвинеи и Амазонии. Племенные сообщества, которые я буду обсуждать в этой книге, включают инупиатов Аляски, южноамериканских индейцев яномамо, афганских киргизов, народность каулонг на острове Новая Британия и новогвинейские племена дани, дариби и форе.

За племенем следует новый этап организационной сложности, именуемый вождество. Эта форма организации насчитывает тысячи членов. Такое большое население и зарождающаяся экономическая специализация требуют большого количества продовольствия и умения создавать и хранить излишки еды, чтобы прокормить тех, кто продовольствия не производит: вождей, их родственников и бюрократов. Поэтому вождества строят постоянные поселения, в которых есть помещения для хранения запасов и в которых живут производители пищи – земледельцы и скотоводы. Исключение представляют вождества охотников-собирателей, живущих в наиболее плодородных местностях, такие как калуса во Флориде или чумаш в Южной Калифорнии.

В сообществе, состоящем из тысяч людей, невозможно, чтобы каждый знал каждого, нет и возможности проводить обсуждения лицом к лицу, в ходе которых каждый мог бы высказаться. В результате вождества сталкиваются с двумя проблемами, которые неизвестны группам и племенам. Во-первых, члены вождества должны научиться общаться с незнакомыми людьми, другими членами того же вождества, не выказывая при этом враждебности, не предъявляя территориальных притязаний и не начиная драку. Поэтому вождества культивируют общую для всех их членов идеологию и систему политических и религиозных ценностей, которая часто основана на предположительно божественном статусе вождя. Во-вторых, теперь имеется признанный лидер, вождь, который принимает решения, обладает неоспоримой властью, претендует на монополию на право применять силу против членов сообщества, если необходимо, и тем самым обеспечивает отсутствие противоборства между незнакомыми между собой подданными вождества. Вождю помогают неспециализированные чиновники (“протобюрократы”), собирающие подати, разрешающие споры и выполняющие другие административные обязанности; специализированных сборщиков налогов, судей, санитарных инспекторов (как в государстве) еще не существует. (Источником некоторой путаницы служит тот факт, что определенные традиционные сообщества, которые имеют вождей и которые правильно именуются вождествами в научной литературе и в этой книге, в популярной литературе тем не менее называются племенами – например, индейские “племена” северо-востока Американского континента.)

Экономическое новшество вождества называется распределительной экономикой: вместо прямого обмена между членами сообщества вводится сбор вождем податей (в виде продовольствия или труда), бóльшая часть которых затем перераспределяется между воинами, жрецами, ремесленниками, служащими вождю. Таким образом, перераспределение является самой ранней формой системы налогообложения для поддержки новых институций. Часть натуральных податей возвращается жителям, перед которыми вождь имеет моральные обязательства: поддерживать их в голодный год или во время общественных работ – строительства монументальных сооружений и ирригационных систем. Помимо этих политических и экономических инноваций, которые отличают их от групп и племен, вождества ввели и такое социальное новшество, как институциализированное неравенство. У некоторых племен тоже имелись отделенные друг от друга касты, но в вождествах ранги стали наследственными: на вершине – вождь и его семейство, в самом низу – простолюдины или рабы, а между ними – в случае, например, Гавайских островов – до восьми каст. Подати, собранные вождем, обеспечивают лицам благородного происхождения, членам высших каст, более высокий уровень жизни – лучшую пищу, лучшие жилища, особую одежду и украшения.

Таким образом, археологи иногда идентифицируют вождества прошлого по монументальным сооружениям и признакам неравномерного распределения благ: в некоторых погребениях обнаруживаются ценные предметы, некоторые тела (вождей, их родственников и бюрократов) покоятся в больших усыпальницах, заполненных предметами роскоши (например, украшениями из бирюзы или принесенными в жертву лошадями), – в отличие от простых, ничем не украшенных погребений простолюдинов. Основываясь на таких данных, ученые пришли к выводу, что вождества начали возникать около середины VI тысячелетия до н. э. В более близкие к нам времена, вплоть до почти повсеместного возникновения государственного строя, вождества были широко распространены в Полинезии, в Африке к югу от Сахары, в наиболее плодородных местностях на востоке и северо-западе Северной Америки, в Центральной и Южной Америке за пределами границ мексиканских и андских государств. Вождества, которые будут описываться в этой книге, – это сообщества жителей островов Маилу и Тробриан неподалеку от Новой Гвинеи и североамериканских индейцев калуса и чумаш. Начиная примерно с 3400 года до н. э. из вождеств в результате завоеваний или объединений стали возникать государства, что повлекло рост населения, часто весьма разнообразного с этнической точки зрения, появление специализированной бюрократии разных уровней, постоянных армий, гораздо большей экономической специализации, урбанизации и другие перемены, в результате чего возник тот тип общества, который теперь господствует во всем мире.

Таким образом, если бы у социологов была машина времени и они могли бы заглянуть в мир в любую эпоху раньше 9000 лет до н. э., они обнаружили бы, что все люди повсюду ведут образ жизни охотников-собирателей, живут группами и, возможно, кое-где племенами, не знают металлических орудий, письменности, централизованного правительства или экономической специализации. Если бы социологи могли переместиться в XIV век, когда экспансия европейцев на другие континенты только начиналась, то они обнаружили бы, что Австралия – единственный континент, население которого все еще полностью состоит из охотников-собирателей и живет по большей части группами или в редких случаях племенами. Однако бóльшую часть Евразии, Северной Африки, крупных островов Западной Индонезии, Анд и отчасти Мексики и Западной Африки занимают государства. При этом все еще существует много групп, племен и вождеств в Южной Америке за пределами Анд и во всей Северной Америке, в Новой Гвинее, в Арктике и на островах Тихого океана. Сегодня весь мир, за исключением Антарктиды, по крайней мере номинально разделен на государства, хотя в некоторых регионах государственное управление по-прежнему неэффективно. В XXI веке наибольшее число сообществ, находящихся вне эффективного государственного контроля, живут на Новой Гвинее и в Амазонии.

На пути от групп к государствам, параллельно росту населения, усложнению политической организации, интенсификации производства продовольствия, наблюдаются и другие тенденции: рост зависимости от металлических орудий, усложнение технологий, экономическая специализация, углубляющееся неравенство, письменность, а также изменения в способах ведения войны и в религиозных представлениях. Эти изменения будут обсуждаться в главах 3, 4 и 9 соответственно (не будем забывать: развитие от группы к государству не было ни повсеместным, ни необратимым, ни линейным). Эти особенности государств, в частности многочисленность населения и политическая централизация, а также более совершенные технологии и вооружение, и позволили государствам завоевывать народы, ведущие традиционный образ жизни, покорять, порабощать, поглощать, изгонять или истреблять жителей земель, на которые претендует государство. В результате группы и племена в современном мире оказались вытеснены на территории, непривлекательные или труднодостижимые для поселенцев (такие как пустыня Калахари, населенная!кунг, африканские экваториальные леса, где живут пигмеи, глубинные районы долины Амазонки, предоставленные индейцам, и Новая Гвинея, которую оставили новогвинейцам).

Почему в 1492 году, когда Колумб совершил первое путешествие через Атлантику, в разных частях мира люди жили в обществах разного типа? Почему некоторые народы (в особенности в Евразии) к этому времени уже знали государство, письменность и орудия из металла, интенсивное сельское хозяйство и постоянные армии, в то время как многие другие народы были лишены этих благ цивилизации, а австралийские аборигены,!кунг и африканские пигмеи все еще сохраняли тот образ жизни, который был характерен для всего мира до 9000 года до н. э.? Чем можно объяснить столь разительные географические различия?

Раньше преобладало мнение (многие придерживаются его и сегодня), что такие географически различающиеся ситуации отражают врожденные различия в интеллекте, в биологическом развитии и в трудовой этике. В соответствии с таким взглядом считается, что европейцы обладают более развитым интеллектом, более совершенны биологически и более трудолюбивы, в то время как австралийские аборигены, новогвинейцы и другие народы, в наше время живущие группами и племенами, обладают более низким интеллектом, более примитивны и менее честолюбивы. Однако доказательств, что эти предполагаемые биологические различия существуют, у нас нет, если не принимать во внимание порочную логику следующего рассуждения: современные члены традиционных групп и племен продолжают жить в условиях более примитивных технологий, политической организации и производства средств к существованию, а потому должны считаться биологически более примитивными.

На самом деле различия в типах общественной организации, сосуществующих в современном мире, объясняются различиями окружающей среды. Усиление политической централизации и социальной стратификации было порождено ростом плотности населения, который, в свою очередь, был обеспечен интенсификацией производства продовольствия (земледелия и животноводства). Однако на удивление немногие виды диких растений и животных пригодны для одомашнивания и могут стать соответственно злаками и скотом. Эти немногие дикие виды были распространены лишь в нескольких небольших регионах мира, и населявшие эти регионы человеческие сообщества получили несомненную фору в развитии производства продовольствия, получении излишков пищи, росте населения, создании передовой технологии и государства. Как я подробно показал в моей книге “Ружья, микробы и сталь”, эти различия объясняют, почему именно европейцы, жившие поблизости от этого региона (“Плодородного полумесяца”), в котором имелись наиболее ценные из поддающихся одомашниванию диких растений и животных, смогли перейти к экспансии по всему миру, в отличие от!кунг и австралийских аборигенов. В контексте данной книги это означает, что люди, все еще живущие или жившие недавно в традиционных сообществах, – это с биологической точки зрения современные люди, которым просто выпало жить в регионах, где пригодных к одомашниванию животных и растений было мало, а в остальном их образ жизни может быть соотнесен с образом жизни читателей этой книги.



Подходы, вопросы, источники

В предыдущем разделе мы обсуждали различия между традиционными сообществами, причиной которых могут быть фундаментальные различия в численности и плотности населения, способах производства продовольствия и условий обитания. Хотя общие тенденции, о которых мы говорили, несомненно, существуют, было бы неразумно предположить, будто все особенности общества могут быть выведены из материальных условий его существования. Примером могут служить культурные и политические различия между народами Франции и Германии, которые необязательно объясняются различиями в природных условиях двух стран, весьма незначительными с точки зрения общего разнообразия мировой среды обитания.

Ученые пользуются разными методами для объяснений различий между обществами. Каждый из этих подходов полезен для понимания определенных различий между определенными обществами, однако оказывается непригодным в других случаях. Один из подходов – эволюционный, описанный и проиллюстрированный в предыдущем разделе: общества, различающиеся размером населения и его плотностью, значительно отличаются друг от друга, в то время как сходные по размеру и плотности населения общества имеют много и других общих черт. Можно предположить – а иногда и наблюдать это напрямую, – что изменения в сообществе связаны с изменением его размера.

С эволюционным подходом может быть связан и другой, так называемый адаптационный: идея тут заключается в том, что некоторые особенности общества играют адаптивную роль и помогают ему функционировать более эффективно в конкретных природных условиях, в конкретной среде обитания, в условиях определенной социальной организации, определенной численности и плотности населения. Примером этого может служить тот факт, что любому сообществу, состоящему более чем из нескольких тысяч членов, необходимы, во-первых, лидеры, а во-вторых – умение производить излишки продовольствия, необходимые для содержания этих лидеров. Этот подход вынуждает ученого прибегать к обобщениям и интерпретировать изменения, происходящие со временем в данном обществе, с точки зрения влияния окружающей среды.

Другой подход, прямо противоположный, рассматривает каждое общество как уникальное, как результат его конкретной истории, и считает его культурные представления и образ жизни независимыми переменными, которые не диктуются условиями окружающей среды. Среди практически бесконечного числа примеров отмечу один крайний случай, ситуацию чрезвычайно драматичную и убедительно свидетельствующую об отсутствии прямой связи с материальными условиями жизни (речь пойдет об одном из народов, упоминаемых в этой книге). Народность каулонг, одна из десятков небольших человеческих популяций, живущих вдоль южного склона водораздела на острове Новая Британия, расположенного к востоку от Новой Гвинеи, в прошлом практиковала ритуальное удушение вдов. Когда умирал мужчина, его вдова обращалась к своим братьям с просьбой ее задушить. Женщину не убивали против ее воли, и другие члены сообщества не принуждали ее к самоубийству, однако она выросла, наблюдая этот обычай, и следовала ему, овдовев. Она настойчиво уговаривала своих братьев (или сына, если у нее не было братьев) исполнить свой тяжкий долг и удушить ее, несмотря на их естественное нежелание это делать, и даже садилась так, чтобы им было удобнее.

Ни один ученый не взялся бы утверждать, что обычай каулонг душить вдов полезен для их сообщества или в долговременной перспективе приносит генетическую пользу (задушенной вдове – посмертно – или ее родственникам). Ни один социолог не обнаружил в среде обитания каулонг каких-либо особенностей, которые давали бы соблюдающим этот обычай какое-то преимущество перед обитателями северных склонов водораздела или перед людьми, живущими на южных склонах к востоку или к западу от каулонг. Мне неизвестны другие сообщества ни на Новой Британии, ни на Новой Гвинее, которые практиковали бы ритуальное удушение вдов, за исключением родственных каулонг и живущих по соседству с ними сенгсенг. По-видимому, необходимо рассматривать удушение вдов как независимую культурную особенность каулонг, по неизвестной причине сложившуюся в данном районе Новой Британии. Эта особенность могла бы со временем исчезнуть в результате естественного отбора и конкуренции между сообществами (то есть если бы те обитатели Новой Британии, которые не душат вдов, получали бы эволюционное преимущество перед каулонг); впрочем, этот обычай сохранялся в течение долгого времени, пока под внешним давлением не прекратил свое существование примерно в 1957 году. Любой, кто знаком с каким-нибудь традиционным сооб

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями